В понедельник утром палуба «Карнака» огласилась восторженными криками. Пароход пристал к берегу. В нескольких сотнях ярдов от них сверкал на солнце вырубленный в скале величественный храм. Из глубины веков глядели на Нил, приветствуя всходившее солнце, четыре каменных колосса.

Путаясь в словах, Корнелия Робсон говорила:

– Ах, мосье Пуаро, разве это не изумительно? Такие великаны, а сколько в них покоя, и когда смотришь, то чувствуешь себя совсем крохотной, вроде букашки, и всерьез уже ничего не волнует, правда?

Стоявший тут же мистер Фанторп обронил:

– Очень... м-м... впечатляюще.

– Грандиозно, да? – сказал проходивший Саймон Дойл. Уже одному Пуаро он доверчиво признался: – Мне, знаете, от храмов и всяких достопримечательностей ни тепло ни холодно, но такое вот место – поймите меня правильно – кого хочешь проймет. Замечательные ребята были фараоны.

Соседи отошли. Саймон продолжал, понизив голос:

– Я безумно рад, что мы отправились в эту поездку. Все как-то встало на место. Вроде бы – с чего? – но это факт. К Линнет вернулось самообладание. Она говорит – потому, что наконец занялась делом.

– Весьма возможно, – сказал Пуаро.

– Она говорит, у нее сердце оборвалось, когда она увидела Джеки на пароходе, – и вдруг это стало ей безразлично. Мы договорились больше не прятаться от Джеки. Наоборот, – пусть видит, что ее дурацкое упрямство нас ни капельки не волнует. Человек не умеет себя вести – только и всего. Она думала, что вконец затравила нас, но с этим покончено. Пусть сама убедится.

– Конечно, – сказал задумавшийся Пуаро.

– Замечательная идея, правда?

– Да, да.

На палубе в светло-оранжевом платье появилась Линнет. Она улыбалась. Без особой радости, прохладным кивком поздоровавшись с Пуаро, она увела мужа с собой.

Пуаро позабавила мысль, что его настороженное отношение уронило его в глазах Линнет. Та привыкла к тому, чтобы ее слепо обожали. Эркюль Пуаро посмел не примкнуть к свите обожателей.

Подошедшая миссис Аллертон сказала негромко:

– Ее просто не узнать! В Асуане – какая была затравленная! А сейчас вся светится от счастья, как бы не на свою голову ей это веселье.

Пуаро не успел ей ответить: группу призвали к тишине. Драгоман, главный их распорядитель, повел всех берегом к Абу-Симбел.

Пуаро поравнялся с Эндрю Пеннингтоном.

– Вы впервые в Египте, да? – спросил он.

– Почему же, нет – я был здесь в двадцать третьем году. То есть не здесь именно, а в Каире. Но в верховья Нила действительно еще не поднимался.

– Из Америки вы плыли на «Карманике», по-моему, – миссис Дойл мне так говорила.

Пеннингтон настороженно стрельнул глазами в его сторону.

– Да, это так, – подтвердил он.

– А вы случайно не встречались с моими друзьями, они тоже плыли на «Карманике», – с Рашингтоном Смитом и его супругой?

– Нет, ни с кем эта фамилия у меня не связывается. Пассажиров было множество, погода – скверная. Мало кто выходил на палубу, и потом, за такой маленький срок не успеваешь разобраться, кто там с тобой плывет.

– Да, это совершенная правда. Какой приятный сюрприз, что вы встретили мадам Дойл с мужем. Вы не знали, что они женаты?

– Не знал. Миссис Дойл мне написала, но письмо гуляло за мной следом, я получил его только в Каире, через несколько дней после нашей неожиданной встречи.

– Вы, насколько я понимаю, знаете ее много лет?

– Да уж больше некуда, мосье Пуаро. Я знал Линнет Риджвей вот такой проказницей. – Он показал рукой. – Меня с ее отцом было не разлить водой. Редкий он был человек, Мелиш Риджвей, и до чего везучий.

– Она вступает в обладание солидным состоянием, насколько я понимаю... Или, pardon, бестактно об этом говорить?

Эндрю Пеннингтон чуть повеселел:

– Да кто же об этом не знает! Конечно, Линнет богатая женщина.

– Нынешний спад, я полагаю, коснется всех капиталов. Как, вы считаете, – выдержим? – спросил Пуаро.

Пеннингтон помедлил с ответом.

– В определенном отношении вы правы, – сказал он. – Время сейчас и впрямь трудное.

– Впрочем, мне представляется, – заметил Пуаро, – что у мадам Дойл ясная, практическая голова.

– Да, это именно так. Ума и хватки ей не занимать.

Все встали. Гид принялся толковать о храме, который воздвиг великий Рамзес. Четыре гигантские статуи фараона, высеченные в скале, – по два с каждой стороны входа, – взирали на сбившихся в кучку туристов.

Пропуская мимо ушей объяснения драгомана, синьор Рикетти приник к рельефам у подножия скульптур-близнецов, где изображались пленные нубийцы и сирийцы.

Потом все вошли в храм, и сумрачный покой объял их. Еще не погасли краски на рельефах, но группа уже не ходила гурьбой за проводником.

Доктор Бесснер, зычно огласив по-немецки кусок из бедекера, тут же переводил его прилипшей к нему Корнелии. Однако учение было недолгим. Опираясь на руку безучастной мисс Бауэрс, явилась мисс Ван Скайлер, скомандовала: «Корнелия, сюда!» – и наука прекратилась. Лучащимися за толстыми стеклами глазами доктор Бесснер потерянно глядел ей вслед.

– Прелестная девушка, очень, – объявил он Пуаро. – И не такая отощавшая, как другие. Прелестные формы, да. И слушать умеет, вникает, учить ее одно удовольствие.

«Такая, видно, у нее судьба, – мельком подумал Пуаро, – ее либо шпыняют, либо учат – и в том, и в другом случае она только слушатель, а не собеседник».

Востребованная Корнелия тут же сменила мисс Бауэрс, и та, став в самом центре храма, с холодным равнодушием огляделась. Она сдержанно высказалась о чудесах древности:

– Гид сказал, что кого-то из этих богов – или богиню? – звали Мут. Можете себе представить?

В святилище несли вечную стражу четыре сидящие фигуры, дивно величавые, холодно-равнодушные.

Перед ними стояли Дойлы. Держа мужа за руку, Линнет глядела на них глазами новой цивилизации – глазами умными, пытливыми и не помнящими родства.

– Пойдем отсюда. Мне не нравятся эти ребята – особенно тот, в высокой шапке, – сказал вдруг Саймон.

– Это, должно быть, Амон. А это Рамзес. Почему они тебе не нравятся? Такие видные.

– Даже очень видные, до жути. Пошли на свет.

Линнет рассмеялась и уступила.

Они вышли из храма на солнце, ступили на теплый золотистый песок. И тут Линнет снова рассмеялась. Пугающе лишенные тéла, торчали из песка рядком несколько нубийских мальчишеских голов – прямо у них под ногами. Вращая глазами, головы мерно качались из стороны в сторону, губы возглашали здравицу:

– Гип-гип-ура! Гип-гип-ура! Очень хорошо, очень красиво. Большое спасибо!

– Какая чушь. Как они это сделали? Они во весь рост зарыты?

Саймон достал из кармана мелочь.

– Очень хорошо, очень красиво, очень дорого, – передразнил он их.

Два малыша, ответственные за «цирк», благовоспитанно приняли деньги.

Линнет и Саймон пошли дальше. Возвращаться на пароход не хотелось, от достопримечательностей они устали. Привалившись спинами к скале, они подставили лица палящему солнцу.

«Какое чудо – солнце, – думала Линнет. – Как тепло... как покойно... Какое чудо – быть счастливой... Быть собой, быть Линнет».

Она закрыла глаза. В полудреме ее мысли струились, как песок – сыпучий, летучий.

У Саймона, наоборот, глаза были открыты. В них тоже светилось довольство. Какой он был дурак, что запаниковал в первый вечер. Не из-за чего было паниковать... Все очень славно. В конце концов, на Джеки можно положиться...

Он услышал крик: к ним, размахивая руками, бежали, кричали.

Саймон оторопело глядел на бежавших. Потом он отлепился от скалы и дернул за собой Линнет.

И очень вовремя. Сверху сорвался и грохнул у них за спиной огромный валун. Замешкайся Линнет – от нее бы осталось мокрое место.

Без кровинки в лице они стояли, вцепившись друг в друга. Подбежали Эркюль Пуаро и Тим Аллертон.

– Ma foi, Madame[90], вы чудом спаслись.

Все четверо, как по команде, задрали головы. Но что там увидишь? Правда, на самой вершине утеса вилась тропка. Пуаро вспомнил, как, впервые сходя здесь на берег, он видел на ней бредущих туземцев.

Он бросил взгляд на супругов. Линнет еще не стряхнула дремотного оцепенения и глядела озадаченно. Саймон же был вне себя от ярости.

– Черт бы ее побрал! – выдохнул он.

Взглянув на Тима Аллертона, он тут же взял себя в руки.

А тот сказал:

– Просто жуть! Интересно, он сам оттуда сверзился или какой-нибудь болван его столкнул?

На Линнет не было лица. Она с трудом выговорила:

– Какой-нибудь болван, наверное.

– Он бы вас как пить дать укокошил. Но врагов же у вас нет, Линнет?

Но, даже сглотнув и раз и другой, Линнет не нашла в себе сил поддержать шутливый тон.

– Давайте вернемся на пароход, мадам, – вставил Пуаро. – Вам нужно принять что-нибудь взбадривающее.

Все заспешили в обратный путь. В Саймоне клокотала ярость, Тим балагурил, стараясь отвлечь Линнет от мыслей о пережитой опасности, Пуаро хмурился.

Они уже подходили к сходням, когда вдруг Саймон пораженно замер на месте. Его лицо выражало изумление.

С парохода спускалась на берег Жаклин де Бельфор.

На ней был простенький льняной костюм, в котором она выглядела совершенным подростком.

– Господи, – прошептал Саймон, – так это в самом деле была случайность.

Его лицо просветлело. Выразившееся на нем чувство невероятного облегчения озадачило Жаклин.

– Доброе утро, – сказала она. – Боюсь, я проспала все на свете.

Она кивнула всем, ступила на землю и направилась к храму.

Саймон схватил Пуаро за руку. Тим и Линнет уже поднимались на пароход.

– Боже, какое облегчение. Я-то думал... я думал...

Пуаро кивнул:

– Да-да, я знаю, о чем вы думали. – Самого его не покидала хмурая озабоченность. Обернувшись, он внимательно вгляделся в разбредшихся пассажиров.

Опираясь на руку мисс Бауэрс, плелась в их сторону мисс Ван Скайлер.

Чуть дальше миссис Аллертон смеялась над торчавшими из песка нубийскими головками. Рядом с ней стояла миссис Оттерборн.

Остальных не было видно.

Пуаро помотал головой и следом за Саймоном медленно поднялся на борт.