Я находился в длинной, плохо освещенной комнате, тесно уставленной рядами кроватей, на которых лежали неподвижные тела в белом. Я, тоже в белом, был втиснут в узкую и жесткую, как цемент, койку. В голове, торчащей из-под одеяла, стучало и звенело, словно к уху приставили паровой молот. Детали ночного кошмара постепенно превращались в удручающую реальность. И вот результат: больничная палата, все тело в синяках и тяжелейшее похмелье.

Приподняв руку, я взглянул на часы. Без десяти пять. Даже это слабое движение отдалось болью во всем теле. Я тихо опустил руку на простыню и попытался снова погрузиться в сон.

Не получилось. Слишком много проблем. Слишком много потребуется объяснений. Надо решить, когда можно говорить правду, а когда несколько исказить факты. Для этого необходимо иметь ясную голову. А не вязкую трясину вместо мозгов.

Попробуем по порядку восстановить события вчерашнего вечера. Интересно, чем бы закончилась поездка в «роллсе», если бы я не был так пьян. В странном оцепенении вспомнил, как Росса и Вьерстерода вытаскивали из воды. Если они погибли, в чем я почти не сомневался, то я и никто другой виноват в их смерти. Самое ужасное, это мне безразлично.

Стоило закрыть глаза, и в них снова начинала вертеться проклятая карусель, и шум в голове становился невыносимым. В шесть утра больных разбудили, и палата огласилась кашлем, скрипом кроватей и воркотней. На завтрак принесли паровую треску и стакан слабого чаю. Я попросил воды и чего-нибудь от головной боли. И с сочувствием вспомнил о знакомом, который говорил, что не выносит таблетки «Алка-Зельцер», потому что они какие-то очень шумные.

Палата была оборудована телефоном на контактных роликах, но, несмотря на самые настоятельные просьбы, мне не удалось добраться до него раньше половины десятого. Я сунул в аппарат монетки, извлеченные из мокрых брюк, и позвонил Тонио. К счастью, он оказался у себя в приемной, и секретарша немедленно позвала его, когда я. объяснил, кто звонит.

— Тай! Deo gratia…[10] Где вас черти носят?

— Купался, — ответил я. — Расскажу потом. Как Элизабет?

— В полном порядке. Но ужасно беспокоилась, когда вы не объявились вчера… Где вы сейчас? Почему не позвонили ей?

— Я в больнице при «Юниверсити колледж». Лежу здесь вот уже несколько часов. Меня привезли ночью. Ничего страшного как будто нет.

— Как голова?

— Паршиво.

Он рассмеялся. Прекрасный парень.

Я позвонил в лечебницу и поговорил с Элизабет. Она, конечно же, обрадовалась, что я нашелся, но по несвойственной ее голосу апатии я догадался: ее держат на транквилизаторах. Слишком уж спокойно она говорила. Даже не спросила, что произошло со мной, когда Тонио увез ее в больницу, и не поинтересовалась, где я сейчас.

— Ты не против побыть в лечебнице еще пару дней? — спросил я. — Мне надо утрясти кое-какие дела.

— Конечно, — ответила она. — Пару дней? Хорошо…

— Скоро увидимся, детка.

— Конечно, — рассеянно повторила она, — увидимся.

Потом я позвонил Люку-Джону. Его энергичный голос раскатисто звенел в трубке и вонзался в мозг. Я сказал, что не успеваю написать воскресную статью, так как накануне ночью попал в автомобильную аварию и дюймов на шесть отодвинул трубку от уха, слушая его крики.

— Авария была вчера днем!

— Да нет, это другая.

— Господи, у тебя теперь хобби такое?

— Постараюсь написать сегодня вечером, а завтра перед поездкой в Хитбери Парк доставлю в редакцию. Идет?

— Ладно, что делать, — проворчал он. — А ты не пострадал в этой последней аварии?

По тону, каким это было сказано, я понял, утвердительный ответ крайне нежелателен.

— Отделался синяками, — ответил я и услыхал в ответ какое-то нечленораздельное хмыканье.

— Постарайся написать получше, — сказал он. — Сорви с них покровы!

Я поспешно положил трубку, пока он не сорвал покровы с моего несчастного котелка. Тот по-прежнему гудел от беспощадной боли. Место, на котором Росс демонстрировал свое мастерство, тоже горело и ныло от боли. Лежать в постели было неудобно. Мрачное утро не кончалось.

Пришли какие-то люди и спросили, кто я такой. И кто те двое, что были со мной в машине и утонули. Знаю ли я их адрес?

— Нет, не знаю.

— А как произошел несчастный случай?

— Шофер потерял сознание, — ответил я.

Пришел сержант полиции с блокнотом и записал то немногое, что я мог сообщить ему.

— Я не слишком хорошо знал Вьерстерода, так, просто случайный знакомый. Предложил довезти меня до больницы, где в настоящее время находится моя жена. Шофер потерял сознание, и машина съехала с дороги. Все случилось как-то невероятно быстро. Я помню все довольно смутно, потому что перед тем выпил лишку. Когда машина стала тонуть, Вьерстерод протянул мне какой-то предмет, чтобы я пробил стекло и выбрался. Как ужасно: и он, и шофер погибли! Парень, который вытащил их, заслужил медаль.

Сержант сказал, что меня еще вызовут для расследования, и удалился.

В полдень появился врач, осмотрел меня, сочувственно покачал головой при виде моих болячек, заметив, что просто поразительно, сколько синяков можно заработать, перекувырнувшись в автомобиле пару раз. Я мрачно согласился с ним и попросил отпустить меня домой.

— Почему нет? — сказал он. — Идите, раз так не терпится.

Как во сне, я натянул плохо отглаженные рубашку и брюки и с небритым лицом, нечесанными волосами и развязанным галстуком спустился в вестибюль. Там я попросил привратника вызвать такси и быстро доехал до Уэлбек-стрит. Кто-то подобрал «падающую башню» и водрузил ее на место, целую и невредимую, без единой царапины. Чего нельзя сказать о «роллсе». И обо мне.

Тонио внимательно посмотрел на меня, придвинув кресло, и подал смесь дисприна и непента в стеклянном стаканчике.

— Из чего делается эта штука? — проглотив лекарство, осведомился я.

— Непент? Смесь опиума и шерри-бренди.

— Нет, правда?

Он кивнул.

— Опиум и шерри-бренди. Весьма действенное средство. Интересно, как часто вы намереваетесь забегать ко мне, чтобы его отведать?

— Сегодня в последний раз.

Ему не терпелось узнать, что произошло вчера вечером, и я подробно рассказал все, опустив одну лишь деталь: тот факт, что я сам вывел шофера из строя. Однако он был далеко не дурак. Понимающе улыбнулся, принес из спальни мой пиджак и заявил, что твердо намерен доставить меня и фургон домой, поскольку Элизабет я нужен в добром здравии, а не в виде лепешки, распластанной на фонарном столбе, чего просто чудом удалось избежать нынче ночью. Я не стал спорить. Не было сил. Он поставил фургон в гараж и пошел на улицу ловить такси, а я медленно поднялся в квартиру.

В квартире стояла удушающая жара. Вчера я забыл выключить обогреватели. Миссис Вудворд, видимо, тоже не догадалась этого сделать. На столе лежала записка: «Что случилось? Молоко поставила в холодильник. Ужасно волнуюсь. Миссис В.».

Я взглянул на кровать: ничего, кроме простыней. Вспомнил, что отнес все одеяла и подушки в фургон. Спускаться за ними не хотелось. Снял розовые одеяла с постели Элизабет. Одно расстелил на диване, лег на него, не раздеваясь, второе натянул сверху, осторожно опустил голову на мягкую, прохладную подушку. Какое блаженство!

Голова еще кружится… И вообще радоваться особенно нечему. В ушах звенит. Несмотря на непент, эту чудодейственную смесь, тело, казалось, распадается на куски. Но какое счастье, что наконец-то не надо двигаться. Лишь медленно-медленно погружаться в черный, глубокий, божественный сон.

Резко зазвенел телефон, оборвав дремоту. Звонила миссис Вудворд. От волнения ее ланкаширский акцент стал еще заметнее, и как трогательно обрадовалась она, узнав, что с Элизабет не произошло никакого непоправимого несчастья.

— Я и сам приболел. А жена пару дней побудет в лечебнице. Позвоните завтра, тогда я буду точно знать, когда ее привезут.

Положив трубку, я поплелся к кровати. На полпути остановился, зевнул и задумался. Стоит ли сообщать Виктору Ронси, что теперь он может забрать домой Мэдж с детишками. Стоит ли разрешить Вилли Ондрою несколько ослабить бдительность и снять лишнюю охрану…

Пока оставим все как есть. До скачек только одни сутки. Может, и обойдется. С другой стороны, хоть Вьерстерод и выбыл из игры, существует еще Чарли Бостон…

Тиддли Пом вряд ли выиграет Золотой кубок. После всех этих передряг шансов у него немного, да и приступ колик сильно изнурил его. Выходит, Чарли Бостон все равно получит свою прибыль, как и планировали мошенники.

Я вернулся к телефону и после недолгих переговоров со справочной заказал Бирмингем.

— Мистер Бостон?

— Угу.

— Говорит Джеймс Тайрон.

На другом конце линии воцарилось гробовое молчание, прерываемое лишь хриплым дыханием.

— Сколько вы лично поставили на Тиддли Пома? — спросил я.

Какое-то невнятное хрюканье или ворчанье вместо ответа.

— Лошадь будет бежать, — заметил я.

— Это все, что вы хотели сказать? — вымолвил он наконец.

Какой грубый и злобный голос! Грубый и злобный человек!

— На Росса и Вьерстерода можете больше не рассчитывать, — спокойно продолжал я. — Вы их больше никогда не увидите и не услышите. Оба они, бедняги, теперь покойники!

Я положил трубку, не дожидаясь ответа. У меня даже хватило сил стащить с себя пиджак. Я вернулся к дивану и обнаружил, что столь милая моему сердцу бездонная пропасть сна еще поджидает меня. Неловко заставлять ее ждать слишком долго.

Проснулся я не скоро. Во рту пересохло, язык казался шершавым и неповоротливым. Действие непента прекратилось. Отяжелевшие плечи болели и ныли. Какая тоска! Какая тоска и занудство эта боль! В комнате темно. Я взглянул на светящийся циферблат. Четыре, хочешь верь, хочешь нет. Я проспал без малого двенадцать часов.

Зевнул. Голова почти не болела, и вдруг я с ужасом вспомнил, что так и не написал статью для «Блейз». Включил свет и отпил глоток из бутылочки Тонио. Достал блокнот и карандаш. Сварил кофе. Высоко подоткнул подушки, забрался в кровать и принялся «срывать покровы» к вящему удовольствию Люка-Джона.

— Юристы попадают в обморок, — сказал он.

— Я уже говорил, что человек, стоящий во главе рэкета, скончался на этой неделе, а закон о диффамации распространяется только на живых. Покойник не может возбудить дело. И сам не подлежит судебной ответственности, по крайней мере на этом свете, среди живых. Поэтому ни за один из проступков они не могут оказаться Sub judis[11]. Так или нет?

— Незачем цитировать мне юридические уловки «Блейз», приятель. Я жил ими, когда ты еще из пеленок не вышел. — Двумя пальцами он приподнял напечатанные мною листки, как будто они обжигали ему руку.

— Скованные страхом владельцы могут выползать из укрытий, — прочитал он вслух. — С господством страха покончено, скандал с нестартующими фаворитами разоблачен полностью!

Подняв голову от бумаг, Дерри выслушал эту тираду, усмехнулся и сказал:

— Снова наш любитель острых ощущений навлекает огонь на себя.

— Иначе жизнь становится пресной, — отпарировал я.

— Для кого как.

Люк-Джон подозрительно посмотрел на меня.

— Похоже, что мишенью был в основном он. Надо думать, эти синяки под глазами есть результат дня, столь урожайного на дорожные происшествия? — Он ткнул пальцем в статью. — А что, ты лично изобрел этого безымянного злодея или же он существует на самом деле? Если да, то кто он такой?

Если я не скажу, Майк де Джонг из конкурирующей газеты быстро сообразит что к чему и выступит с разоблачительной статейкой, чего Люк-Джон мне никогда не простит. Да и смысла особого больше не было дальше хранить это в тайне.

— Это южноафриканец по имени Вьерстерод, и погиб он позапрошлой ночью во второй автомобильной катастрофе.

Они буквально разинули рты.

— Вот это бомба, — вымолвил наконец Дерри.

Я рассказал им почти все. Умолчав лишь о Гейл и о дубинке Росса, но рассказал, как они угрожали Элизабет. Умолчал и о том, что пьяный вел машину и закрыл Россу глаза. Изложил сухие факты, опустив детали, ужас и пот.

Люк-Джон призадумался и перечитал статью.

— Когда известны такие подробности, описание выглядит довольно пресным. Но, думаю, этого достаточно. Статья сыграет свою роль, поможет снять напряжение, люди будут знать, что теперь исключительно благодаря «Блейз» они могут снова со спокойной душой делать по почте ставки.

Именно этого мы и добивались.

— Покупайте карающую преступников «Блейз»! — дурашливо закричал Дерри. — Она специализируется по борьбе с рэкетом.

Люк-Джон кисло взглянул на него, всем видом давая понять, что шутка дурного толка. Он, как всегда, с чрезмерной серьезностью относился к репутации любимой газеты. Я попросил его позвонить своему влиятельному знакомому букмекеру и узнать о положении дел на рынке ставок. Он, приподняв брови, выслушал просьбу и, не сказав ни слова, взялся за телефон.

Он слушал ответ с возрастающим интересом и записал несколько цифр. Окончив разговор, тихо присвистнул и крепко потер кадык.

— Говорят, со вчерашнего дня Чарли Бостон пытается снять поставленные на Тиддли Пома пятьдесят тысяч. Все понимают, дело его тухлое после твоей статьи и вмешательства «Блейз». Но люди в растерянности, не знают, ставить на лошадь или нет. Пока на это решилась одна крупная фирма.

— Если Бостон, — сказал я, — не снимет свои тысячи, а Тиддли Пом придет первым, можно считать, прохвосту крышка. Но если лошадь проиграет, он прикарманит не только свои денежки, но и долю Вьерстерода, и окажется еще в более крупном выигрыше, чем всегда.

— Да, проблема… — задумчиво произнес Дерри.

— Или, если хотите, целый букет проблем.

— Интересно, знает ли он о коликах? — спросил Люк-Джон.

Поразмыслив, мы пришли к выводу, что, пожалуй, не знает, раз так суетится. Люк-Джон еще раз позвонил своему букмекеру и посоветовал перекупить у Бостона как можно больше билетов.

— После этого, — мрачно заметил он, положив трубку, — все эти чертовы лошади поломают ноги, а Тиддли Пом победит!

Я отправился в Хитбери Парк поездом вместе с Дерри. Погода была как на заказ. Ясный солнечный морозный день, настоящее декабрьское утро. Дерри заметил, что такая славная погодка соберет огромную толпу зрителей, и, по его мнению, выиграет Зигзаг. Еще он сказал, что выгляжу я паршиво.

— Видел бы ты меня вчера вечером! — лениво проворчал я.

Так, по-приятельски болтая и перебраниваясь, мы завершили путешествие, и я, вне всякой связи с происходящим, вдруг задумался, почему наши с Дерри отношения так и не переросли в дружбу.

В одном он не ошибся. Хитбери Парк лопался по всем швам. Я первым делом отправился в контору Вилли Ондроя. Рядом с весовой толпилась масса людей, желающих перемолвиться с ним словечком, но он меня заметил и поманил рукой.

— Да, — сказал он, — паршивая лошадка стоила мне хлопот… Натерпелся от одного Виктора Ронси, который вот где у меня сидит…

— А в чем дело?

— Явился сюда в девять утра, готовый взорваться, как паровой котел, если лошадь доставят хоть на минуту позже, а когда узнал, что она уже здесь, все равно устроил скандал. Кричал, что мы должны были ему сообщить…

— Да, характер не сахар, — согласился я.

— Но это еще полбеды. Примерно в восемь утра позвонил сторож и сказал, что некий человек настойчиво рвется в конюшни. Предлагал деньги и даже назвал сумму, а потом, как только сторож отвернулся, хотел проскочить с кем-то из конюхов. Пришлось пойти туда, и я обнаружил, что по двору позади конюшен болтается какой-то весьма упитанный коротышка и пытается отыскать лазейку. Я отвел его к сторожу, и тот сразу опознал в нем пройдоху. На вопрос, кто он такой и что ему надобно, ответа мы не получили. Сказал только, что ничего дурного он не сделал, преступления не совершал. Пришлось отпустить. Что тут поделаешь?

— Жаль…

— Погодите минутку. Когда этот человек уходил, вышел управляющий и первым делом спросил: «А вы что здесь делаете, Чарли Бостон?»

— Что?!

— Ага, так и знал, тебя это заинтересует. Однако действовал он чрезвычайно нелепо.

— Ни ловкости, ни ума, — согласился я.

Он посмотрел на меня с укоризной.

— Не кажется ли тебе, что ты несколько преувеличил опасность, если угроза Тиддли Пому действительно исходила от Чарли Бостона?

— Читайте следующий сенсационный и разоблачительный материал в «Блейз», — сухо ответил я.

Он рассмеялся и повернулся к ожидавшим его посетителям. Я вышел на лужайку у скакового круга, размышляя о Чарли Бостоне и его бесплодных попытках добраться до фаворита. О Чарли Бостоне, который считает, что раз есть сила, ума не надо. Сила в лице мальчиков из поезда. Но мальчики выбыли из игры, а Вьерстерод и Росс числятся в списке погибших. И теперь он гол и беззащитен, словно устрица с открытыми створками раковины.

И не только беззащитен, но и доведен до последней степени отчаяния. Раз он хотел снять пятьдесят тысяч, то его потери в случае победы Тиддли Пома составят минимум в десять раз больше — до полумиллиона. Поистине астрономические масштабы! Подобная перспектива может ввергнуть в панику и толкнуть на самые безрассудные поступки. Чем ближе скачки, тем больше их вероятность.

Я решил, что Ронси тоже должен участвовать в охране лошади и стал высматривать его в толпе. Завернул за угол и, глазея по сторонам, чуть не сбил с ног человека, стоявшего у светового табло. Я было раскрыл рот, чтобы извиниться, как вдруг узнал, кто это.

Гейл.

Мелькнувшая в ее глазах радость сменилась робостью. Вероятно, и у меня было точно такое же выражение лица. Видно, она, как и я, не ожидала этой встречи. Но, с другой стороны, ничего странного тут нет. Она пришла посмотреть, как будет бежать лошадь ее дядюшки.

— Тай? — растерянно и вопросительно произнесла она.

— Не ожидал, не ожидал, — мой голос звучал излишне развязно.

— Так и думала, что встречу тебя. — Гладкие черные волосы блестели на солнце, свет оттенял строгие черты лица и золотисто-бронзовый цвет кожи. Тело, которое я видел обнаженным, скрыто складками бирюзового пальто. Прошла лишь неделя, подумал я. Всего лишь неделя с той ночи в гостинице.

— Что, Гарри и Сара тоже здесь? — Типичная светская беседа. Скрыть от нее рану, которая еще не начала затягиваться. И вообще, нельзя было позволять нанести эту рану. Сам виноват. Нечего жаловаться.

— Они в баре, где ж еще…

— Не желаешь выпить?

Она покачала головой.

— Я хочу объяснить… Я вижу, тебе все известно… И надо объяснить.

— Не стоит. Может быть, чашечку кофе?

— Послушай…

Я весь напрягся, губы и подбородок словно окаменели. Сознательно, усилием воли, я приказал себе расслабиться.

— Да, слушаю.

— Она… Я хочу сказать, твоя жена действительно собирается с тобой разводиться?

— Нет.

— Ах, вот как. — Долгий вздох. — Тогда прости, что я вовлекла тебя в эти неприятности. Но если она не собирается разводиться, зачем же тогда она следила за мной?

Я смотрел на нее с изумлением.

— В чем дело? — спросила она.

— А ну-ка расскажи, что произошло в гостинице, когда я уехал. Расскажи, кто следил за тобой.

— Он подошел ко мне на улице, у выхода из отеля.

— Как он выглядел?

— Честно говоря, несколько странно. Дело в том, что он казался… ну, слишком интеллигентным. По крайней мере, для сыщика. Костюм от дорогого портного. И говорил с каким-то непонятным акцентом. Высокий, с желтоватой кожей, лет так сорока.

— Что он сказал?

— Он сказал, что твоя жена хочет развода и наняла его следить. И попросил меня… э-э… предоставить конкретные доказательства.

— Счет из гостиницы?

Она кивнула, избегая смотреть мне в глаза.

— Я согласилась и вернулась в отель за счетом.

— Но зачем ты это сделала, Гейл?

Она молчала.

— Он заплатил?

— Господи, Тай! — нетерпеливо воскликнула она. — А почему нет? Мне постоянно не хватает денег. Мы виделись с тобой всего три раза, да и вообще, чем ты лучше меня, если живешь со своей женой только потому, что она богата?

— Да, конечно, — сказал я. — И сколько же?

— Поначалу предложил пятьдесят фунтов, но когда я поняла, что настроен он серьезно, попросила добавить. Почему бы и не раскошелиться в обмен на свободу, раз уж она так богата!

— А потом?

— Дальше он сказал, что если я предоставлю исчерпывающие и убедительные факты, он готов заплатить гораздо больше. — После паузы она добавила одновременно с вызовом и смущением. — В конце концов мы сошлись на тысяче фунтов.

Я буквально онемел от изумления.

— А разве жена тебе не сказала?

Я мотнул головой.

— Вряд ли у него оказались при себе такие деньги. Он выписал чек?

— Нет, мы встретились вечером около школы, и он передал мне кожаную сумочку… набитую новыми хрустящими купюрами в пачках. А я отдала ему счет… и все рассказала, все, что могла.

— Это я понял.

— Но почему он заплатил так много, если она не хотела развода?

Я не ответил, и она продолжала:

— Дело тут не только в деньгах. Я подумала, раз она хочет развестись, то какого черта я должна этому препятствовать! Ты говорил, что не бросишь ее, ну, а если бы она бросила тебя, тогда ты был бы свободен, и мы могли встречаться не только по воскресеньям…

В один прекрасный день я, может быть, буду еще смеяться над всем этим.

— Не моя жена платила тебе деньги, Гейл. Платил тот человек. И факты нужны были не для развода, а для того, чтобы шантажировать меня.

— О-о-о, — она издала нечто похожее на стон. — О, нет, Тай. О Господи, какой ужас! — Вдруг глаза ее расширились. — Надеюсь, ты не думаешь… Наверное, все же думаешь… что я продала тебя за деньги…

— К сожалению, да. Я был не прав.

— Что ж, тогда мы квиты. — К ней разом вернулась вся ее самоуверенность. — А сколько он требовал от тебя?

— Ему не нужны были деньги. Он хотел, чтобы каждую неделю я писал в «Блейз» статьи по его указке.

— Как странно… Но это довольно просто исполнить!

— А ты согласилась бы моделировать платья по чьему-нибудь приказу, под угрозой?

— Что ты!

— Вот именно, что ты! И я все рассказал жене, пришлось рассказать.

— А что… что же она?

— Она огорчилась, — кратко ответил я. — Я обещал больше с тобой не встречаться. И никакого развода не будет.

Она медленно пожала плечами:

— Что ж, нет так нет.

Я стоял отвернувшись, стараясь не показать, сколь ужасно для меня это окончательное «нет». Завтра воскресенье, и я волен делать все, что заблагорассудится, но ничего мне так не хотелось, как снова увидеть в полутьме ее гладкое, теплое тело. Крепко сжать его в объятиях…

— Теперь понимаю, — задумчиво протянула она, — почему этот человек показался мне таким омерзительным. Ведь он шантажист.

— Омерзительным? Обычно он фантастически вежлив.

— Он говорил со мной так, будто я выползла из какой-то грязной щели. Ни за что бы не стала иметь с ним дело, если б… если б не деньги.

— Бедняжка, — сочувственно произнес я. — Он южноафриканец.

Она поняла, и глаза ее загорелись гневом.

— Ах, вот оно что. Чертов африкандер! Знала бы, никогда бы не согласилась!

— Не глупи. Утешайся тем, что стоила ему так дорого.

Она успокоилась и рассмеялась.

— А я никогда не была в Африке. Поэтому и не узнала его по акценту. Глупо, правда?

Мужчина в клетчатом твидовом костюме попросил нас посторониться, он хотел прочитать надписи на табло. Мы отошли на несколько шагов и снова остановились.

— Ну что ж, думаю, будем встречаться иногда на скачках, — сказала она.

— Думаю, да.

Пристально взглянув на меня, вдруг спросила:

— Тай, ты ведь мучаешься, я вижу… Почему ты не бросишь ее?

— Не могу.

— Смог бы… Ведь ты хочешь быть со мной. Я знаю. В конце концов деньги еще не все.

Я криво улыбнулся.

— Пожалуй. — Видно, я впрямь что-то значу для нее, раз она сказала такое.

— Будем встречаться время от времени, тупо повторил я. — На скачках.