Виктор Бриггс приехал в Ламбурн на «мерседесе», но в Даунс отправился на «лендровере» и вместе с Гарольдом на той же машине вернулся обратно. Я прискакал на конюшню на лошади. Утренние дела более или менее благополучно завершились, и, в меру довольные, мы по одному съезжались к Гарольду.

Виктор Бриггс стоял посреди двора у своей машины. Он ждал меня. Я спешился и поручил лошадь заботам подбежавшего ко мне конюха.

— Садись в машину, — пригласил меня Виктор.

Никогда слова лишнего не скажет. Одет, как всегда, в неизменных перчатках, он стоял на холодном ветру, еще больше омрачая пасмурный зимний день. Жаль, что я не могу видеть ауру: у Виктора Бриггса она наверняка черная. Молча показав мне на переднее сиденье, он залез в машину и сел рядом со мной за руль. Завел мотор, отжал сцепление, дал газ и включил коробку передач. Стальной гигант бесшумно выехал из Ламбурна на шоссе, ведущее в Даунс.

На широкой, поросшей. травой обочине, откуда было видно половину Беркшира, Виктор Бриггс остановил машину, выключил мотор и, откинувшись на сиденье, спросил:

— Ну?

— Вы знаете, о чем я хочу поговорить с вами?

— Я последнее время только о вас и слышу.

— В самом деле? И что же?

— Ходят слухи, что Айвор ден Релган натравил на вас своих головорезов.

— Неужели? — я взглянул на него с интересом. — Где же вы об этом услышали?

— В игорном клубе, — ответил он, почти не разжимая губ.

— И что вам там рассказали?

— Но ведь это правда? — сказал он. — В субботу у вас на лице еще оставались следы побоев.

— А почему он их на меня натравил, вам говорили?

Губы дернулись, пряча улыбку.

— Ходят слухи, — сказал он, — что благодаря вам Айвора ден Релгана выперли из «Жокей-клуба» гораздо скорее, чем он туда пролез.

Наблюдая за тем, как удивление на моем лице сменилось тревогой, Виктор Бриггс уже не смог совладать с лицевыми мускулами и расплылся от удовольствия.

— Вам известна причина? — спросил я.

— Нет, — ответил он, не скрывая сожаления. — Просто слышал, что вы это сделали. Наемники проболтались. Безмозглые куски мяса. Ден Релган зря связался с ними — эти дурни никогда не держат язык за зубами.

— А чем они… вообще занимаются?

— Вышибалы в игорных домах. Грубая сила.

— Они избили жену Джорджа Миллейса… Вы и об этом слышали?

Он помолчал, потом кивнул, но от комментариев воздержался. Лицо вновь приобрело замкнутое выражение. Темная щетина густо просвечивала сквозь сизоватую бледность щек. Скрытный, тяжеловесный, неторопливый в движениях мужчина, вхожий в мир, о котором я так мало знаю, — мир игорных клубов, наемных хулиганов, темных слухов.

— Ребята говорили, что оставили вас подыхать, — сказал Виктор Бриггс. — А через неделю вы выигрываете скачки.

— Они преувеличили, — сказал я сухо.

Рот снова дернулся, Виктор Бриггс покачал головой.

— Не думаю. Один из них был до смерти напуган. Говорил, что они перестарались… когда били ногами.

— Вы, видно, хорошо их знаете, — сказал я.

— Они рассказывали об этом не мне одному.

Мы снова замолчали.

— Джордж Миллейс посылал вам письмо, — спокойно сказал я через некоторое время.

Виктор Бриггс глубоко с облегчением вздохнул и переменил позу, совсем расслабившись на своем сиденье. Я понял, что все это время он нетерпеливо ждал, когда же я, наконец, скажу о главном, и именно поэтому был вынужден отвечать на мои вопросы.

— И давно оно у вас? — спросил он, не глядя в мою сторону.

— Три недели.

— Уверен, вы не решитесь его обнародовать, — сказал он со скрытым торжеством. — Оно и на вас бросает тень.

— Откуда вы узнали, что письмо у меня? — спросил я.

Он заморгал, лицевые мышцы напряглись, потом с усилием, медленно произнес:

— Я слышал, что к вам в руки попали…

— Что?

— Бумаги. Бумаги Джорджа Миллейса.

— Ах, бумаги. Очень славное нейтральное слово. Кто вам сказал, что они у меня?

— Сначала Айвор. Потом Дана.

— Расскажите поподробнее.

Он бесстрастно, испытующе посмотрел на меня, потом неохотно сказал:

— Айвор был так взбешен, что просто не мог держать язык за зубами… Говорил всякое… дескать, этот гад ползучий в тысячу раз опаснее Джорджа Миллейса. Ну, а Дана… она однажды вечером призналась мне, что вы заполучили копии писем шантажиста Джорджа и уже пустили некоторые в ход. Просила на вас воздействовать.

— И что вы ей на это ответили? — спросил я с улыбкой.

— Сказал, что ничем не могу ей помочь.

— Где вы с ними разговаривали… в игорном клубе?

— Это не ваше дело, — отрезал он.

— Напрасно вы так, — вновь улыбнулся я. — Уж мне-то могли бы сказать.

Он снова ненадолго замолчал.

— Я держу четыре игорных клуба, — сказал он наконец. — Не один — нас трое. Мало кто из посетителей знает, что я совладелец. Обычно кручусь вместе с ними. Делаю ставки. Слушаю сплетни. Я ответил на ваш вопрос?

— Да, спасибо, — кивнул я. — А эти бандиты… работают на вас?

— Я нанимаю их в качестве вышибал, — сказал Виктор строго. — Но не для того, чтобы избивать женщин и жокеев.

— Видно, ребятам не хватает на жизнь. Приходится подрабатывать на стороне.

— Письмо у вас? — спросил он, уклонившись от прямого ответа. — Я полагаю, словами от вас не отделаешься. Вам наверняка нужно от меня что-то… большее.

Я вспомнил письмо, которое знал наизусть. «Уважаемый Виктор Бриггс.

Уверен, что вас заинтересует информация, которой я располагаю. Мне стало известно, что, сговорившись с букмекером, вы на протяжении шести месяцев обманываете публику, организуя проигрыш принадлежащих вам фаворитов».

Перечислялись пять заездов и назывались суммы, которые Виктору Бриггсу передавал его друг букмекер. Далее письмо гласило:

«Букмекер дал письменные показания, в настоящее время они у меня.

На всех пяти лошадях скакал Филип Нор; он, без сомнения, знал, что делает, и делал это не бесплатно.

Если я пошлю показания букмекера в «Жокей-клуб», вы оба будете тут же исключены. Однако с этим можно подождать, если вы согласитесь на мое предложение.

Ждите звонка.

Джордж Миллейс».

Письмо было отправлено более трех лет назад. И три года Виктор Бриггс не придерживал лошадей. Через неделю после смерти Джорджа он опять взялся за старое… и обнаружил, что у жокея проснулась совесть, и он больше не может на него положиться.

— Я не собирался ничего предпринимать по поводу письма, — сказал я. — Я вообще не хотел говорить вам, что оно у меня.

— Но почему? Вам хотелось побеждать, и вы знали, что я не стану рисковать членством в «Жокей-клубе». Вы могли припугнуть меня письмом, чтобы я согласился на ваши условия. Почему же вы этого не сделали?

— Я хотел… чтобы вы перестали придерживать лошадей без моего вмешательства… ради самих лошадей.

Он долго смотрел на меня. Интересно, о чем он думал?

— Ну ладно, вам скажу, — начал он наконец. — Я вчера подсчитал, сколько денег заработал со дня скачек в Сандауне, когда вы взяли второе место на Рассвете. Я сложил вместе все денежные призы за вторые и третьи места, а также за победы на Панцире.

Добавил сюда выигранное на пари, а я заключал их немало — какая лошадь придет первой, на каких местах окажутся другие. Получилось, что честная езда принесла мне больше денег, чем падение с Рассвета. — Он замолчал, ожидая ответа, но я, переняв от него его манеру, ответил лишь взглядом. — Я давно понял, что жульничать на скачках вас больше не уговоришь. Вы стали другим человеком — старше, сильнее. Если вы и дальше собираетесь работать на мою конюшню, можете быть спокойны, я не стану просить вас проигрывать. — Ну как, — спросил он после паузы, — вы это хотели от меня услышать?

Я отвернулся и стал смотреть вниз на открытую всем ветрам равнину.

— Да, — ответил я, не повернув головы.

— Знаете, — начал Виктор немного погодя. — Джордж никогда не требовал денег… Вместо этого…

— Он просил сделать взнос в Фонд помощи жокеям-инвалидам.

— Вам все известно, правда?

— Деньги Джорджа не интересовали. Прижать к ногтю, сорвать преступные планы — другое дело.

— И многих он обрабатывал таким образом? — спросил Виктор Бриггс.

— Я знаю семерых. Возможно, восьмерых — спросите букмекера.

Виктор был поражен.

— Джордж ставил жертву на колени и наслаждался этим. Но жесток не был ни с кем. И если ему доводилось поймать человека на злоупотреблении, он расправлялся с ним со вкусом. Перед, каждым был выбор — разоблачение или поступай, как того хочет Джордж. А Джордж хотел… нарушить преступный ход событий. Хотел, чтобы Айвор ден Релган перестал рваться к власти. Хотел, чтобы Дана отказалась от наркотиков. И многое другое…

— Например, вовремя остановить меня… чтобы меня не исключили из клуба, — продолжил Виктор Бриггс. — Вы, разумеется, правы. Когда Джордж позвонил мне, я ожидал прямого шантажа. А он сказал: все, что от меня требуется, это вести себя достойно. Так и сказал. «Не шали, Виктор, и все будет в порядке». Назвал меня по имени, хотя я не был с ним знаком. Знал, кто он, конечно, но не более того. «Виктор, — сказал он, как будто я был его любимой комнатной собачкой, — будь пай-мальчиком, Виктор, и ничего не бойся. Но если я заподозрю неладное, я буду преследовать Филипа Нора с телеобъективом до тех пор, пока не поймаю с поличным, и тогда, Виктор, вы и дня не продержитесь в «Жокей-клубе».

— Как хорошо вы все помните. А ведь прошло столько лет.

— Я ждал звонка и записал наш разговор на магнитофон, надеясь впоследствии уличить Джорджа в шантаже. А он вместо этого прочитал мне мораль и предложил пожертвовать тысячу фунтов в Фонд помощи жокеям-инвалидам.

— А что было дальше? Неужели этим все и кончилось?

— Нет. С тех пор Джордж всегда подмигивал мне на скачках.

Я рассмеялся.

— Да, действительно, очень смешно, — согласился он. — Это все, что вы хотели узнать?

— Не совсем. Вы могли бы мне помочь в одном деле. Для меня это очень важно.

— Чем же?

— Расскажите о связях Даны с поставщиками наркотиков.

— Глупая девчонка. Я ее предупреждал — она не хочет слушать.

— Захочет, и очень скоро. Ее еще можно спасти. И не только ее. — И я сообщил ему то, что счел нужным. Он выслушал меня внимательно. Когда я закончил, губы его дернулись в подобии улыбки, которую он не мог сдержать.

— Джордж Миллейс, — сказал Виктор Бриггс, — мальчишка в сравнении с вами.

Потом Виктор уехал, а я пешком через Даунс вернулся в Ламбурн.

Странный человек. За последние полчаса я узнал о нем больше, чем за семь лет совместной работы, и все же он оставался загадкой. Тем не менее, я без особого труда получил от него все, чего добивался. Он предоставил мне возможность работать как и сколько хочу, и помог в другом, не менее важном деле. Я чувствовал: он сделал это не из-за письма, во всяком случае, не только из-за него.

По лысым холмам навстречу ветру я шел домой и думал о странных событиях последних недель, но не о Джордже и его минах замедленного действия, а о Джереми и Аманде.

Благодаря настойчивости Джереми я начал искать Аманду, и теперь у меня есть бабушка, дядя, сестра. Я хоть что-то узнал об отце и обрел корни, которых не имел никогда. В мою жизнь вошли люди. Родные. Любящие, удачливые, достойные восхищения? Да так ли это важно? Я не желал подобной связи, но, обретя ее, ощутил непоколебимо и прочно, как камни фундамента.

Я вернулся в дом, где жил когда-то, нашел Саманту, которая помнила меня маленьким, а с ней пришло ощущение продолжения. Обрывки детства сложились в четкую линию и вывели меня к Чарли. Я больше не плыл по течению. Я чувствовал почву под ногами.

С вершины холма был виден мой дом — я дошел до кромки, на которую часто смотрел из окна гостиной. Внизу расстилался Ламбурн. Дом Гарольда, конный двор, длинный ряд коттеджей, мой посередине… Семь лет я прожил в этой деревне, стал частью ее, дышал одним воздухом с ее обитателями. Но душой и умом я уже покидал это место, и близок час, когда я оставлю его навсегда. Мы с Клэр переберемся поближе к ее любимому издательству. Я стану фотографом.

Он уже во мне, мой завтрашний день, я принял его, он ждет. Скоро, очень скоро я шагну навстречу будущему.

Поработаю жокеем до конца сезона, еще пять-шесть месяцев. А в мае или в июне, когда наступит лето, распрощаюсь со скачками. Рано или поздно каждый жокей должен уйти из конного спорта. Надо предупредить Гарольда, чтобы он успел к осени подыскать мне замену. А пока с удовольствием поработаю у него — кто знает, может, выиграю скачки в Эйнтри, это мой последний шанс. Все может быть. У меня еще есть силы и воля к победе. Лучше уйти сейчас, пока хочется жить и целы кости.

Не жалея ни о чем, я спустился к подножию холма.