К Конюшне Фермы Зефир подступиться было и впрямь невозможно: здание окружал забор из толстых бревен, а вход охраняли ворота, которым мог позавидовать лагерь для особо опасных рецидивистов. Я сидел в машине на противоположной стороне улицы и отчаянно зевал, ожидая, когда ворота откроются.

Под куртку медленно заползал холод, пальцы и ступни заледенели, а я все ждал. Редкие прохожие храбро выхаживали по тропинке, бежавшей вдоль ограды, и даже не оглядывались на ворота, а я все ждал. На узкой улочке на окраине Хорли зажглись тусклые фонари, их было мало, вокруг каждого растекалось пятно света, а дальше — темнота. Я ждал.

Никто не вышел из ворот и не вошел в крепость. Она упрямо не желала открываться, оставалась таинственной и недружелюбной. Еще два часа прошли в бесплодном ожидании, и я, махнув рукой, оставил свой пост, на котором успел хорошенько продрогнуть, и отправился в ближайший мотель.

В мотеле я навел справки и понял, что дело дрянь. Да, сказала администратор, у них иногда останавливаются родители, приезжают уговорить сына или дочь вернуться домой, но она не припомнит, чтобы хоть кому-нибудь это удалось: беднягам не разрешают поговорить с детьми наедине, а многие вообще уезжают, так и не повидавшись с ребенком. Беда да и только — но закон на стороне сектантов. Деткам, попавшим на Конюшню Фермы Зефир, уже стукнуло восемнадцать — могут делать, что хотят. Так что, пиши пропало.

— Я разыскиваю сестру, — сказал я. — Хочу навести справки, там ли она.

— И не надейтесь, — ответила администратор, покачав головой.

Весь вечер я мотался по гостиницам и пабам, расспрашивая местных забулдыг о Братстве Высшей Благодати. Администратор не ошиблась: почти каждый, с кем я беседовал, считал, что найти кого-то или что-то на Конюшне Фермы Зефир — безнадежное дело. Некоторые сочувствовали мне, другие презрительно улыбались, а один сказал, что Братство не каждый день сидит взаперти — выходят, всегда по нескольку человек, и всегда за деньгами.

— Однажды, значит, подходят ко мне и суют кусочки шлифованного камня и всякую дрянь — на самом деле просто милостыню просят. Говорят, на святое дело. Ради любви к Спасителю, говорят. А я им — брехня все это. Шли бы вы лучше в церковь, ребята. Натурально, им это не понравилось. Такие дела.

— А уж какие постники! — сказала барменша. — Ни тебе выпить, ни покурить, ни с женщинами побаловаться — ничего. И чем они только этих олухов подманивают — ума не приложу.

— Да что они вам плохого-то сделали? — раздался чей-то возмущенный голос. — Ну, народ… Вам улыбаются, а вы…

— А завтра утром Братство будет собирать деньги? — спросил я. — И если будут, то где?

— Летом они все больше в аэропорту ошиваются — люди приезжают в отпуск добрые, щедрые, а уж они тут как тут, гони денежки. И заблудших овечек там хватает, можно заманить в свое стадо… вроде как вербовка у них в аэропорту происходит. Но зимой их лучше ловить в центре города. Вот сюда они и приходят. Завтра суббота — будут как миленькие. Не сомневайтесь.

Я поблагодарил всех собравшихся и пошел спать, а с утра пораньше поставил машину как можно ближе к центру и стал нетерпеливо обходить центральные улицы.

К десяти утра город наполнился утренним суетливым шумом. Взглянув на часы, я быстро вычислил, что должен выехать в Ньюбери самое позднее в 11.30, и то приеду впритык. Первый заезд начинался рано, в 12.30, — зимние дни коротки, и хотя в первых двух заездах я не участвовал, мне нужно было быть на месте за час до третьего — иначе Гарольд меня убьет.

Время шло. Братья не показывались. Я ждал, что на улицу выйдут бритоголовые монахи с колокольцами и начнут распевать псалмы и просить милостыню, но не видел ничего похожего.

Ко мне подошла улыбающаяся девушка и, тронув за руку, спросила, не куплю ли я у нее пресс-папье, отличная вещь. На ладони у нее лежал камень — конусовидный, зеленовато-коричневый, полированный.

— Куплю, — сказал я. — Почем?

— Это на богоугодное дело, — ответила она. — Пожертвуйте, сколько можете. — Свободной рукой она извлекла деревянную шкатулку с прорезью в крышке. На какое именно богоугодное дело собирались пожертвования, стенки шкатулки умалчивали.

Доставая кошелек, я дружески осведомился у девушки о цели сборов.

— Святых дел много, — отвечала она.

Я вытащил фунтовую бумажку, свернул ее и опустил в прорезь.

— И много вас тут собирает деньги? — спросил я.

Она невольно повернула голову в сторону и, проследив за направлением ее взгляда, я увидел, что на остановке автобуса стоит другая девушка, тоже что-то предлагает пассажирам, а чуть поодаль — еще одна. Девушки улыбались. Они были хорошенькие, но одеты просто.

— Как тебя зовут? — спросил я.

Она улыбнулась еще лучезарнее, словно этого было достаточно, чтобы ответить на мой вопрос, и протянула мне камень.

— Спасибо вам, — сказала она. — Ваш дар принесет много добра.

И пошла вниз по улице, на ходу извлекая другой камень из складок широкой юбки. Я смотрел ей вслед: вот она подошла к пожилой женщине с добрым лицом и предлагает ей свой товар. Старовата для Аманды, хотя у девчонок не всегда разберешь, а уж у этих и подавно. Навстречу мне шла еще одна юная продавщица камней. Благостное, нездешнее выражение отпечаталось на лице обеих, как фирменный знак, так что догадаться, сколько девушкам лет, было трудновато.

— Не хотите ли купить пресс-папье?

— Хочу, — ответил я, и все повторилось сызнова.

— Как вас зовут? — спросил я.

— Сьюзэн, — ответила она. — А вас?

Теперь уж настала моя очередь улыбаться вместо ответа.

Покачав головой, я двинулся дальше, и через полчаса оказался счастливым обладателем четырех пресс-папье.

— Аманда сегодня здесь? — спросил я четвертую девушку.

— Аманда? У нас нет Аманды… — Но тут она запнулась и посмотрела в сторону, взглядом выдав себя.

— Ну, нет так нет, — сказал я, улыбнувшись, и притворился, что ничего не заметил.

«Продавщица** ответила мне дежурной улыбкой и пошла дальше, а мне пришлось выждать, прежде чем я смог, не вызывая подозрений, подойти к той, на которую она смотрела.

Это была совсем молоденькая, небольшого роста девушка с нежным лицом и удивительно ясными глазами. На ней была широкая юбка и теплая куртка с капюшоном. Темно-русые, как у меня, волосы не вились, и сколько я ни вглядывался в лицо, мне не удалось обнаружить между нами ни малейшего сходства. Может быть, она дочь моей матери, а может быть, и нет. Девочка протянула мне размером со сливу темно-синий камень с черными прожилками.

— Очень красивый, — похвалил я. — Почем? — И услышал традиционный ответ. Потом, протягивая фунт, позвал:

— Аманда…

Она вздрогнула и вопросительно посмотрела на меня.

— Меня зовут не Аманда.

— А как?

— Мэнди.

— Мэнди?..

— Мэнди Норт.

Стараясь даже дышать осторожно, чтобы не спугнуть ее, я улыбнулся и спросил, давно ли она живет на Конюшне Фермы Зефир.

— Всю жизнь, — просто ответила она.

— С друзьями?

— Да, — кивнула она. — Они мои наставники.

— Ты счастлива?

— Конечно. Мы трудимся во славу господню.

— Сколько тебе лет?

К ней вернулись сомнения.

— Вчера… мне исполнилось восемнадцать… Но я не должна говорить с посторонними о себе — только о камнях.

Совсем ребенок, подумал я. Наивна не по годам. Нет, не умственно отсталая, конечно, нет, простушка, как сказали бы в прежние времена.

Застенчивая, как все девушки ее возраста, Мэнди казалась выросшим в подземелье цветком: ни живости, ни кокетства, ни намека на пробуждающуюся женственность.

— Ну, о камнях так о камнях. У тебя есть еще? — спросил я.

Она кивнула и достала из кармана другой камень. Я похвалил товар и, протягивая девочке очередной фунт, спросил:

— Как звали твою мать, Мэнди?

— Не знаю. — Она испуганно посмотрела на меня.

— Вы не должны спрашивать о таких вещах.

— Мэнди, ты в детстве каталась на пони?

Ее безмятежный взгляд на мгновение вспыхнул воспоминанием, но тут она заметила кого-то за моей спиной — радость в глазах погасла, и Мэнди густо покраснела от стыда.

Я оглянулся и увидел крепкого мужчину с неулыбчивым лицом. Не первой молодости — лет на пять постарше меня — тщательно, опрятно одетый и очень недовольный субъект.

— Это что еще за разговоры, Мэнди? — строго спросил он ее. — Ты же знаешь наши правила. Первый день собираешь деньги и уже вступаешь в разговор с первым встречным. Будешь опять работать на кухне. Иди к девочкам, они ждут тебя, иди, они отведут тебя домой. — И резким поворотом головы показал на группу девушек, стоявших поодаль. Мэнди пошла к ним. У нее подгибались ноги. Мужчина смотрел ей в след.

Бедняжка. Бедняжка Аманда. Бедная униженная сестренка.

— Вам чего надо? — спросил меня мужчина. — Девочки говорят, что вы у всех купили камни. Чего вы хотите?

— Да ничего, — ответил я. — Мне камни понравились.

Мужчина посмотрел на меня недоверчиво; в это время к нему присоединился второй, точно такой же; он подошел к нам после того, как побеседовал с девушками.

— Этот тип расспрашивал девочек, как их зовут, — сказал он. — Искал Аманду.

— Но у нас нет Аманды.

— Это Мэнди. Он разговаривал с ней.

Оба разом взглянули на меня, сощурив глаза, и я понял, что пора «делать ноги». Повернувшись к ним спиной, я пошел на автостоянку — меня не пытались остановить, но следовали за мной. Не придав этому должного значения, я выбрал кратчайший путь к стоянке, но на всякий случай обернулся проверить, идут они за мной или отстали, и убедился, что не только не прекратили преследования, но их стало четверо — двое других были молодые ребята, ровесники девушек. «Слишком здесь людно, — подумал я, — вряд ли они решатся на что-то серьезное. Я оказался прав. Ничего серьезного действительно не произошло. Крови, например, не было вовсе.

У автостоянки я заметил еще троих, и не успел сделать шаг к входу, как все семеро окружили меня плотным кольцом. Чтобы расчистить себе путь, я оттолкнул одного из них, но лес рук сразу же обрушился на меня, и я был вынужден отступить на обочину. Преследователи оттеснили меня к толстой кирпичной стене. Может, кто-нибудь из почтеннейшей британской публики и видел, что происходит, но предпочел благоразумно пройти мимо. С минуту я стоял, привалившись к стене, и разглядывал семерых Братьев.

— Что вам от меня нужно? — спросил я.

— Зачем ты искал Мэнди? — спросил один из тех, кто постарше.

— Она моя сестра.

Двое взрослых недоуменно переглянулись. Потом первый решительно покачал головой:

— У Мэнди нет семьи. Ее мать давно умерла. Ты лжешь. С чего это ты взял, что она твоя сестра?

— Чтоб больше ты сюда не совался, понял? Ходит тут, вопросы задает, — сказал второй. — Сестра, говоришь? А по-моему, ты журналист.

Слово «журналист» привело братьев в совершенно нехристианскую ярость — меня несколько раз ударили головой об стену, возможно, сильнее, чем следовало; и лупили они меня и пинали ногами чуть крепче, чем положено, — но что я мог сделать. Расшвырять их, как нападающий регбист, и попытаться вырваться — пожалуй. А более ничего. Бывают такие вот идиотские ситуации, когда в драке ни одна из сторон не желает заходить слишком далеко. Они могли бы запросто избить меня до полусмерти, если бы захотели, да и я мог их изрядно покалечить — но к чему заводиться, ведь меня просто предупреждали, это было очевидно, так что я ограничился несколькими затрещинами да парой подножек, только и всего.

Если бы я сказал им, что Мэнди унаследует огромное состояние — пусть только докажут, что она моя сестра, — это спасло бы меня от избиения. Но я предпочел промолчать.

У весовой с кислой миной стоял Гарольд и ждал, пока я подойду поближе.

— Опоздал… — сказал он. — И хромаешь… В чем дело?

— Растянул сухожилие.

— Скакать-то сможешь?

— Да.

— Ну, слава богу.

— Виктор Бриггс здесь? — спросил я.

— Нет, он не приехал. Можешь не волноваться — у Панциря нет никаких шансов выиграть, так что скачи, как обычно. И чтобы без глупостей. Всяких там геройских штучек-дрючек чтобы не было, понял? Думай о лошади. Если с Панцирем что случится, я тебе голову оторву.

Я кивнул, пряча улыбку, и Гарольд пошел своей дорогой, на прощание подарив мне еще один свирепый взгляд.

— Если честно, Филип, — сказал Стив Миллейс, проходя мимо, — он тебя в грош не ставит.

— Да нет, ты ошибаешься. Просто у него такая манера общаться.

— Не знаю, я бы такое терпеть не стал.

Глядя на слишком юное, воинственное лицо Стива, я подумал, что он еще не знает, какое грубое обличье порой принимает приязнь.

— Удачи тебе, — спокойно пожелал я.

— Спасибо, — ответил Стив и прошел в весовую.

Никогда ему не стать таким, как отец, — ярким, оригинальным, способным все понять, безжалостным и коварным, — никогда.

Я прошел за Стивом в весовую и переоделся в цвета Виктора Бриггса. Недавнее внимание, которым почтило меня Братство Высшей Благодати, отзывалось болью в каждом мускуле. Пустяки, ничего серьезного, подумал я, надеясь, что пинки и зуботычины никак не отразятся на результатах предстоящего заезда.

Я вышел на воздух. У дверей в весовую стояли Элджин Яксли и Барт Андерфилд. Они что-то шумно обсуждали, то и дело похлопывая друг друга по плечу. Они были пьяны. Увидев меня, Элджин Яксли поспешно ретировался на нетвердых ногах, а Барт, с трудом удерживая равновесие, пьяно шагнул мне навстречу.

— Здорово, приятель, — сказал он, обдавая меня запахом перегара. — Тебе первому скажу: Элджин новых лошадей покупает. Тренировать буду я, а кто же еще? В Ламбурне о нас еще услышат! О нас скоро на всех соревнованиях услышат. — Он обласкал меня отеческим взглядом. — Элджин — голова! У него такие планы!

— Рад за него, — сухо ответил я.

Трезвея, Барт вспомнил, что я никогда ему особенно не нравился, и отправился поделиться доброй вестью с другим, более благодарным слушателем. Я смотрел ему вслед и думал, что Элджин Яксли уже никогда не убьет лошадь ради страховки. Ни одна страховая компания не поверит клиенту дважды. Но Элджин Яксли уверен, что никто не знает о его преступлении… а человеческая натура не меняется. Однажды он смошенничал, и это сошло ему с рук — кто поручится, что ему не захочется попробовать снова? Планы… Слушать противно.

И вновь я оказался перед выбором. Я мог бы представить полиции или страховой компании доказательства виновности Элджина Яксли. Но в таком случае придется сказать, что уличающие фотографии достались мне по наследству от Джорджа Миллейса… шантажиста. От Джорджа Миллейса, мужа Мари, которая сейчас ценой неимоверных усилий выкарабкивается из-под обломков своей жизни, хрупкими пальцами цепляясь за каждую ниточку надежды. Чтобы свершилось правосудие, я должен буду втоптать в грязь дорогое ей имя. После такого Мари уже не подняться. Правосудие подождет.

…По программе Панцирь должен был участвовать в третьем заезде. Крупнейшим событием дня считался четвертый заезд — скачки на Золотой Кубок, финансируемые коньячным магнатом, ну а нам с Панцирем предстояли заурядные соревнования — двухмильные скачки с препятствиями. Панцирь занял первое место в Кемптоне, а потому стал фаворитом в Ньюбери, однако почти всю дистанцию держался четвертым. У третьей перед финишем изгороди мы обогнали одну лошадь — у предпоследней — еще одну и последним прыжком вырвались вперед. Тут я опустился в седло и, хлестнув Панциря поводьями, взял его в шенкеля и положился на бога: сил после утренней потасовки в Хорли у меня почти не осталось.

Панцирь пришел первым. Я был совершенно измочален, чем немало удивил Гарольда, наблюдавшего, как неуклюже я расстегиваю пряжку подпруги. Нетерпеливо переминавшийся с ноги на ногу Панцирь резким движением едва не сбил меня с ног.

— Что с тобой, Филип? Ты же всего две мили проскакал.

Я, наконец, расстегнул подпругу и, сняв седло, ощутил неожиданный прилив сил.

— Со мной все в порядке, — сказал я, криво улыбнувшись Гарольду. — Отличный заезд. Можно сказать, образцовый.

— Да какой к черту образцовый! Просто ты выиграл — вот и все. Ты, похоже, всякий удачный заезд считаешь образцовым.

Я оставил Гарольда принимать поздравления и отвечать на вопросы журналистов, а сам пошел взвешиваться, и, пока отдыхал на скамейке у вешалки, меня осенило: я вдруг понял, что делать с Элджином Яксли.

В последние две недели я приобрел привычку возить с собой в машине не только два любимых фотоаппарата, но и фотографии, которые могли пригодиться. В багажнике лежали, например, перепечатки для Ланса Киншипа, хотя сам он все не приходил за ними; там же хранились четыре снимка, компрометирующие Элджина Яксли, и я забрал их сразу после окончания главного заезда.

В последнем заезде я должен был скакать на одном из новичков Гарольда. Заявок на скачки для новичков на этот раз оказалось так много, что лошадей разбили на две группы и решили пустить по очереди, так что последний заезд оказался не шестым, как обычно, а седьмым. Мне выпало большое «окно» — довольно времени, чтобы осуществить задуманное.

Найти Элджина Яксли было нетрудно — труднее оказалось оторвать от него Барта Андерфилда.

— Можно вас на минуточку? — спросил я у Яксли.

— Не утруждайте себя вопросами, я вам сразу скажу — вы на наших лошадях скакать не будете, — начальственно заявил Барт.

— Оставьте своих лошадей при себе, — сказал я.

— Что же вам в таком случае нужно?

— Мне нужно кое-что передать мистеру Яксли, — я повернулся к Яксли, — но с глазу на глаз.

— Ну хорошо, хорошо, — Яксли не терпелось узнать, в чем дело. — Подожди меня в баре, Барт.

Барт забеспокоился и искательно посмотрел на Яксли, но тот был неумолим, и Барту пришлось убраться.

— Давайте отойдем вот сюда, — сказал я, кивнув на зеленый островок у ворот, где нас не могла услышать любопытная толпа возвращающихся с больших скачек зрителей. — В ваших интересах, чтобы мои слова не достигли посторонних ушей.

— Да в чем, собственно дело, черт побери?

— Вам привет от Джорджа Миллейса.

Его лисий нос заострился еще больше, усы ощетинились. Выражение тупого самодовольства сползло с лица, черты исказились яростью и страхом.

— Тут у меня несколько фотографий, — сказал я, — думаю, вам будет любопытно взглянуть. — И протянул ему жесткий конверт.

На этот раз угощать отравленной котлеткой было легче. Возможно, я стал более толстокожим, а может… он мне просто не нравился, этот Элджин Яксли. Во всяком случае, я наблюдал за тем, как он вскрывает конверт, без всякой жалости.

Он вынимал одну фотографию за другой — встреча в кафе, два письма от Джорджа и, на закуску, признание фермера — вся история его преступления. Наконец он оторвался от этого увлекательного занятия и затравленно посмотрел на меня, силясь что-то сказать, — но голос ему не повиновался.

— Не торопитесь, — сказал я. — Я предвидел, что для вас это будет ударом.

Он зашевелил губами, словно проверяя, способен ли говорить, но не смог произнести ни слова. — Я могу послать страховой компании — как, впрочем, и полиции — любое количество отпечатков, со всеми вытекающими отсюда последствиями.

Из груди его вырвался сдавленный стон.

— Есть и другой путь, — продолжал я.

Наконец, голосовые связки и язык пришли в движение, и Яксли хрипло выдавил одно-единственное проклятие:

— Негодяй…

— Допустим, — согласился я. — Так вот, повторяю, есть другой путь — путь Джорджа Миллейса.

Никогда прежде никто не смотрел на меня с такой ненавистью. Я занервничал, но мне во что бы то ни стало хотелось узнать, что же получил Джордж хоть от одной из своих жертв. Лучшего случая не представится.

— Мне нужно то же, что и Джорджу, — сказал я равнодушно.

— Не…ет! — Элджин Яксли не закричал — он завыл, истошно, безнадежно.

— Да, — я был неумолим.

— Но я не могу, правда, не могу, — запричитал он.

— У меня просто нет.

В его взгляде было столько ужаса, что я едва не отступил, но воспоминание о пяти застреленных лошадях подстегнуло мой поникший было дух.

— То же, что и Джорджу, — продолжал настаивать я.

— Только не десять, только не десять, — повторял он, как безумный. — Поймите, у меня просто нет.

Я уставился на него в недоумении. Неправильно истолковав мое молчание, Яксли разразился потоком жалких, униженных, заискивающих слов.

— Вы же знаете, какие мне пришлось понести расходы, — заскулил он. — Думаете, легко было найти нужную сумму? Неужели вы не можете оставить меня в покое? Отпустите меня, умоляю. Ведь Джордж обещал больше не трогать меня, а теперь вот вы… — Я продолжал молчать. — Ну, ладно, пять. Пяти с вас будет довольно? По-моему, это больше чем достаточно. Кроме того, у меня просто нет больше денег, честно, нет.

Я вновь пристально посмотрел на него, молча выжидая.

— Ну хорошо. Хорошо, — Элджина Яксли затрясло от бессильной ярости. — Я дам вам семь с половиной. Семь с половиной вас устроит? Это все, что у меня есть… крови моей хотите, пиявки проклятые… вы хуже, чем Джордж Миллейс… изверги, шантажисты…

Я молча наблюдал, как он достает из кармана чековую книжку и ручку. Неуклюже пристроив чековую книжку на конверте с фотографиями, он вписал дату и сумму и расписался внизу. Потом, дрожащими пальцами вырвав листочек из книжки, сказал:

— Только не Гонконг.

Я сразу не понял, что он имеет в виду, и на всякий случай прибегнул к спасительному молчанию.

— Ну, пожалуйста, только не в Гонконг, я туда больше не хочу, мне совсем там не понравилось, — в голосе снова появились умоляющие нотки: он выклянчивал хоть маленькую толику снисхождения.

— Ах, вот оно что… — я притворно закашлялся, стараясь скрыть, что до меня только что дошло, о чем он. — Езжайте куда угодно. В любую страну. Но чтоб в Англии и духа вашего не было.

Случайно ответ вышел правильный, но Элджина Яксли нимало не утешил. Я протянул руку. Нетвердой рукой он отдал мне чек.

— Спасибо, — поблагодарил я.

— Идите к черту.

Он повернулся и побрел прочь. Хотел было пуститься бежать, но сил не хватило, и Элджин Яксли, пьяно пошатываясь, заковылял дальше. «Ничего, — подумал я без всякой жалости, — ему это пойдет на пользу. Пусть помучается хоть немного, такие, как он, долго не страдают.»

Я собирался уничтожить листок, который вертел в руках. Только взгляну, во сколько Элджин Яксли оценил мое молчание, узнаю, сколько он в свое время заплатил Джорджу, — и сразу порву чек. Но вышло иначе.

Я развернул чек, прочитал его — и точно сноп солнечных искр вспыхнул в голове, а на душе стало легко и радостно. Я разом понял все. И мысленно снял шляпу перед Джорджем Миллейсом, Великим Шантажистом. Использовав его жестокий метод, я потребовал такого же, как и он, вознаграждения. И получил то, чего хотел.

Элджин Яксли отправлялся в ссылку, а я держал подписанный им чек на семь тысяч пятьсот фунтов стерлингов. Чек был выписан не на меня, и не на предъявителя, и не на наследников Джорджа Миллейса. Означенная сумма жертвовалась в Фонд помощи жокеям-инвалидам.