Мари сидела в кресле и беседовала с женщиной средних лет, в которой я с удивлением узнал леди Уайт.

— Я подойду попозже, — сказал я, собираясь уходить.

— Нет-нет, — запротестовала леди Уайт, вставая, — Мари очень нужно поговорить с вами, я знаю. — Она улыбнулась, но настороженный страдальческий взгляд выдал состояние ее души, а в уголках рта резко обозначились морщинки неутихающей боли. — Мари рассказала мне, как много вы для нее сделали.

— Ничего особенного, — покачал я головой.

— Мари думает иначе.

Женщины улыбнулись друг другу, расцеловались на прощанье, и леди Уайт, слабо помахав мне рукой, вышла из бара. Я проводил ее взглядом. Хрупкая, сломленная женщина, не слишком успешно пытающаяся делать вид, будто никто в мире не знает о ее беде.

— Мы вместе учились в школе, — сказала Мари Миллейс. — А в выпускном классе жили в одной комнате в общежитии. Я ее очень люблю.

— Вы, конечно, знаете о…

— О Дане ден Релган? Да, — кивнула Мари. — Хотите выпить?

— Спасибо. Лучше пойду принесу чего-нибудь вам.

Я заказал ей джин с тоником, а себе — кока-колу и расположился в кресле, где только что сидела леди Уайт.

Мне нравился этот бледно-зеленый бар с бамбуковой мебелью. Здесь редко бывало людно. Обычно, как и сейчас, посетителей почти не было. Отсюда было не слишком удобно следить за ходом соревнований — бар располагался высоко над трибунами, вдалеке от площадки для выводки и букмекеров, зато, в отличие от холодных трибун, здесь было тепло.

Поэтому этот бар и стал излюбленным прибежищем полуинвалидов, просиживающих здесь дни напролет, и от бара к тотализатору, размахивая билетами, сновали их молодые легкие на ногу племянники и племянницы.

— Уэнди… Уэнди Уайт спросила, что я думаю об увлечении ее мужа, а я… я ничего не смогла ответить. Как я могла сказать правду? Сказала, что не сомневаюсь, что лорд Уайт вскоре и не вспомнит о Дане. — Она сделала паузу, но я промолчал, и Мари спросила:

— Как вы думаете, это надолго?

— Вынужден вас огорчить.

Мари грустно помешивала соломинкой свой коктейль, пытаясь зацепить льдинку.

— Несколько дней назад лорд Уайт собрался на охоту. Уэнди всегда скучает на охоте и уже много лет не ездит с мужем., Джон взял с собой Дану. Когда все отправились в лес — охоту устраивал один из приятелей Джона, — они с Даной остались в доме и провели там всю ночь. Я, наверное, зря вам рассказываю. Кто-то из присутствующих не поленился сообщить об этом Уэнди. Но вы ведь не станете ни с кем делиться, правда?

— Разумеется, нет.

— Уэнди страшно переживает, — сказала Мари. — Она-то думала, с этой историей давно покончено.

— Неужели? А я считал, что их роман только начался.

— Уэнди говорит, что Джон давно влюблен без памяти, просто эта чертова девка на какое-то время исчезла с горизонта и не появлялась на скачках, вот Уэнди и решила, что они больше не встречаются. А теперь она явилась снова и выставляет свои отношения с лордом Уайтом на всеобщее обозрение. — Мари вздохнула. — Джон совершенно потерял власть над собой, он увлечен, как никогда, и горд своей любовью. Мне так жаль Уэнди. Право, все это просто ужасно.

Во взгляде Мари я прочел неподдельное сочувствие. А ведь ее собственные беды по любым меркам были много серьезнее.

— Вы знакомы с Даной ден Релган?

— Нет, никогда не видела. Джордж, должно быть, знал ее, по крайней мере, в лицо. Он знал всех на свете. Мы прошлым летом отдыхали в Сен-Тропе, так он как-то однажды пришел, говорит, только что видел Дану, — и смеется. Уж не знаю, почему это его так позабавило.

Потягивая кока-колу, я, чтобы поддержать разговор, стал расспрашивать Мари о проведенном в Сен-Тропе отпуске: понравилось ли и часто ли они там бывали. Да, отвечала Мари, они прекрасно провели время. Нет, отдыхали там один-единственный раз. Правда, Джордж и на отдыхе не расставался с камерой, зато по вечерам они с Мари лежали в шезлонгах на балконе, любовались морем и чудесно загорели.

— Но я хотела поговорить с вами совсем не об этом. Спасибо вам за все, что вы для меня сделали… а как там с выставкой? Вы, помнится, сказали, что я могла бы получить за фотографии деньги… мне не хотелось бы затрагивать эту скользкую тему, но деньги… они мне, возможно, понадобятся.

— Деньги нужны всем, нечего стесняться, успокоил я ее. — Но неужели ваше имущество не было застраховано?

— Да-да, разумеется, Джордж оставил страховку на дом, и я получу по ней деньги — хотя, к сожалению, не полную стоимость. Но надолго мне их не хватит — сами понимаете, инфляция…

— Скажите, Мари, — осторожно начал я, — а разве после Джорджа не осталось сбережений? Ну, например, на отдельном счете в банке?..

Дружелюбие на ее лице сменилось подозрительностью.

— Что вы имеете в виду? Мне этот вопрос уже задавали — в полиции.

— Мари… вспомните о грабежах, о своем лице, о поджоге…

— Не было у него никакого счета в банке! — взорвалась она и уже тише добавила: — Джордж не мог совершить ничего бесчестного. Я вам уже говорила. Неужели вы мне не верите?

Я промолчал, потом, вздохнув, спросил, знает ли она, к кому из друзей заезжал Джордж по пути из Донкастера?

— Конечно. Не к другу — просто к знакомому — пропустить стаканчик. Его зовут Ланс Киншип. Джордж позвонил мне утром из Донкастера — он всегда звонил по утрам, если накануне не ночевал, — и сказал, что задержится на полчаса, завернет к Лансу Киншипу — это по пути. Киншип хотел, чтобы Джордж сфотографировал его за работой, он какой-то киношник, режиссер, что ли, бог его знает. «Противный парень, этот Ланс Киншип, — сказал Джордж, — мелочный, эгоистичный, самовлюбленный, но если ему польстить, хорошо заплатит.» И больше я от Джорджа почти ничего не услышала.

Мари сделала глубокий вдох, пытаясь сдержать подступившие к глазам слезы.

— Извините, — она всхлипнула и полезла в сумочку за платком.

— Поплачьте, — сказал я, думая о том, что прошло всего три недели с тех пор, как погиб Джордж. — Поплачьте, никто вас не осудит.

— Только не здесь, — она попыталась улыбнуться. — Не на скачках. — Уголком платка проведя под нижними веками, она снова всхлипнула. — А напоследок Джордж попросил меня купить жидкого «Аякса» для мойки окон. Глупо, правда? Его последние слова… — было видно, что ей стоит нечеловеческих усилий не разрыдаться.

— Купи немного жидкого «Аякса», Мари. Купишь? А я даже не знаю… — Она судорожно глотнула, слезы побежали по ее бледным щекам. — Я даже не знаю, зачем этот «Аякс» ему понадобился.

— Мари… — я протянул ей руку, и, как в больнице, она вцепилась в мою ладонь горячими пальцами.

— Говорят, человек навсегда запоминает последние слова любимого…

Губы Мари задрожали, в глазах застыли слезы.

— Да-да, вы правы.

Опираясь на мою руку, она снова вытерла глаза. Постепенно присутствие духа вернулось к ней. Она разжала побелевшие от напряжения пальцы на моей ладони и смущенно улыбнулась. Я спросил ее о результатах вскрытия.

— Вы имеете в виду алкоголь? Да, кровь на анализ брали, сказали, содержание ниже нормы. Он у этого Киншипа выпил всего две рюмки виски. Я рассказала, что Джордж собирался заехать к Киншипу, и его вызывали в полицию… Он мне еще потом прислал письмо с соболезнованиями. Конечно, его вины тут нет. Я тысячу раз предупреждала Джорджа, что надо быть осторожнее. Он и прежде несколько раз чуть не заснул за рулем, возвращаясь издалека.

Я рассказал Мари, что мне пришлось делать для Киншипа фотографии вместо Джорджа. Новость заинтересовала ее куда больше, чем я ожидал.

— Джордж всегда говорил, что если вы решите всерьез заняться фотографией, он останется без штанов. — Мари заставила себя улыбнуться, чтобы я понял, что она шутит. — Если бы он только знал… Он бы так обрадовался. Господи, господи, Джордж…

Слезы вновь брызнули из глаз Мари. Мы посидели немного, пока она успокоилась и опять стала просить прощения за свою слабость, а я снова сказал ей, что извиняться не за что, было бы странно, если бы она не горевала.

Я спросил, где она сейчас живет, чтобы послать к ней агента за работами Джорджа. Мари ответила, что пока остановилась у друзей, а куда ей потом деваться, не знает. Все вещи сгорели во время пожара, кроме костюма, который на ней, и надеть нечего. И мебель сгорела, если у нее когда-нибудь будет дом, что она туда поставит? В голосе Мари слышалась безысходность. Но самое ужасное… у нее не осталось ни одной фотографии Джорджа…

После пятого заезда мы с Мари распрощались. Взяв из машины фотографии Ланса Киншипа, я направился в весовую, как вдруг увидел, что у двери стоит Джереми Фоук.

— Смотри, упадешь, — сказал я.

— Понимаешь, я думал…

— Ты думал, что я выполню твою просьбу, только если схватить меня тепленьким прямо у весовой.

— Ну… в общем-то, да.

— Что ж, ты недалек от истины.

— Я приехал поездом, — сказал он явно довольный своей проделкой. — Подбросишь до Сент-Олбанса?

— По-моему, у меня нет другого выхода.

Увидев меня, Ланс Киншип подошел за фотографиями. Я машинально представил их с Джереми друг другу, добавив, что именно в доме у Киншипа в последний раз пил виски Джордж Миллейс.

Разрывая твердый конверт, Киншип наградил каждого из нас пронзительным взглядом, после чего сокрушенно покачал головой.

— Да, жалко Джорджа. Отличный был парень. — Он выхватил фотографии из конверта и стал просматривать одну за другой, высоко взметнув подвижные брови. — Прекрасно, — заключил он. — Просто отлично. Сколько с меня?

Я заломил баснословную цену, но он только кивнул и, вытащив туго набитый кошелек, тут же отсчитал деньги.

— Сделаете еще?

— Конечно. Перепечатка обойдется дешевле.

— Каждый вид в двух экземплярах, — сказал Киншип. — Хорошо?

— Каждый вид? — переспросил я удивленно.

— Да. Они мне все нравятся. Чудо как хороши. Хотите взглянуть, — обратился он к Джереми и приглашающе помахал пачкой у него перед носом. Джереми принял предложение с похвальным энтузиазмом и, просматривая снимки, даже счел нужным по-киншиповски вскинуть брови.

— Вы, должно быть, в мире кино большой человек, — сделал вывод Джереми. Киншип просиял и стал засовывать фотографии обратно в конверт.

— В двух экземплярах, — повторил он. — Хорошо?

— Хорошо.

Он кивнул и пошел прочь, но не успел отойти и десяти шагов, как остановился — показать свои фотографии очередной жертве.

— По-моему, пора делать ноги, — сказал Джереми, наблюдая за Киншипом. — Если этот тип будет продолжать в том же духе, тебя через пять минут клиенты на части разорвут.

Я вполуха слушал болтовню Джереми, не решив еще, хочется ли мне ему верить. Внимание привлекло зрелище куда более необычное, и я застыл, наблюдая.

— Смотри, — дернул я Джереми за рукав, — видишь, вон там, двое, стоят и разговаривают.

— Ну, вижу.

— Один из них — Барт Андерфилд, тренер из Ламбурна. А второй — помнишь фотографию во французском кафе? Так вот, это Элджин Яксли… вернулся домой из Гонконга.

Итак, Элджин Яксли снова в Англии. Всего через три недели после гибели Джорджа, через две недели после того, как сожгли его дом, Элджин Яксли счел возможным вернуться.

Я часто торопился с выводами, но на сей раз вряд ли это случайность. Элджин Яксли уверен, что уличающая его фотография благополучно сгорела, потому-то и стоит сейчас, не таясь, и широко улыбается, счастливый, что бояться больше нечего.

Проклятый шантажист и его имущество обратились в прах — это ли не повод для радости?

— Может, просто совпадение? — предположил Джереми.

— Нет, — отрезал я.

— Гляди, прямо сияет.

— Жалкий холуй.

— Ты сохранил фотографию?

— Можешь не сомневаться.

А пока Элджин Яксли похлопывал Барта Андер-филда по спине, ощерив в улыбке крокодилью пасть, а Барт Андерфилд не казался таким довольным даже после того, как был оправдан судом.

— И что ты собираешься с ней делать?

— Подожду. Посмотрю, что будет дальше.

— Помнишь, я как-то посоветовал тебе сжечь фотографии? — задумчиво спросил Джереми. — Я был неправ.

— Ну-ну, — улыбнулся я. — Завтра займусь голубыми прямоугольниками.

— Так ты догадался, как их проявлять?

— По-моему, да. Надо попробовать.

— И как же?

В его глазах светился неподдельный интерес, обычно рассеянное выражение сменилось сосредоточенным, и Джереми удалось задержать на мне взгляд на целых десять секунд.

— Гм… Тебе как, лекцию о природе света прочесть или просто рассказать, что я буду делать?

— Ради бога, не надо лекций.

— Так вот, я думаю, что, если увеличить оранжевые негативы через синий светофильтр и напечатать их на высококонтрастной бумаге, может получиться нормальный снимок.

— Черно-белый? — спросил, подмигнув, Джереми.

— Черно-белый.

— Откуда возьмешь синий светофильтр?

— Ты, кажется, все-таки хочешь, чтобы я прочел тебе лекцию. Пойдем. Посмотрим последний заезд.

Мне показалось, что Джереми заколебался. Он, как мог, старался отбрыкаться от моего предложения и даже снова поджал ногу: видно, совесть служителя Фемиды не позволяла ему принять участие в столь низменном зрелище. Но вскоре выяснилось, что я был к нему несправедлив. Когда мы уже сидели на трибунах в ожидании старта, Джереми вдруг сказал:

— Между прочим… я сегодня днем уже видел скачки. И тебя видел.

— Да ну?

— Я подумал, что грех отказываться от возможности познать новое…

— Ну и как тебе?

— Да так себе. И что ты нашел в этих скачках?

По дороге в Сент-Олбанс Джереми рассказал, что удалось узнать.

— Как ты советовал, я связался с телекомпанией: попросил показать бухгалтерские книги и познакомить хоть с кем-нибудь из участников съемок. Кстати, в Сосновой Сторожке снимали фильм всего один раз, и съемочная группа провела там недель шесть, не больше.

— Шансов мало.

— Да. Но, как бы там ни было, мне объяснили, где найти режиссера, — он все еще работает на телевидении. Режиссер произвел на меня тяжелое впечатление — хмурый такой усатый дядька — ну, в общем, сам понимаешь. Я встретился с ним в Стритхэме, он сидел на обочине дороги и наблюдал за профсоюзным собранием электриков. Они, видишь ли, решили объявить забастовку, а потому отказались осветить церковный дворик, где он собирался снимать сцену из нового фильма. Одним словом, настроение у него было отвратительное.

— Могу себе представить.

— Толку я от него не добился, — сказал Джереми с сожалением. — Только рот открыл, а он как понес меня: «Что же я, по-вашему, должен помнить какие-то вшивые шесть недель тринадцать лет назад и вшивую девчонку с вшивым сосунком?» Дальше — больше. Дескать, была бы его воля, он бы всяких вшивых прихлебателей на пушечный выстрел к Сосновой Сторожке не подпустил. И вообще, ходят тут всякие, суются, куда не следует, а ему это вот где сидит, ему работать надо. Так что лучше мне убираться подобру-поздорову. Вот так.

— Очень жаль.

— Потом мне удалось заловить одного актера, он был занят в том злополучном фильме на главной роли, а сейчас временно работает в картинной галерее, — так он сказал мне то же самое. Тринадцать лет назад? Молодая женщина с маленькой девочкой? Безнадежно.

— Я возлагал большие надежды на съемочную группу, — сказал я со вздохом.

— Могу найти других, — сказал Джереми. — Это совсем не трудно. Я связался с актером через наших агентов.

— Поступай, как считаешь нужным.

— Думаю, можно попробовать.

— А музыканты долго жили в Сторожке?

Джереми извлек из кармана уже изрядно помятый листок и, сверившись с ним, ответил:

— Три месяца — плюс-минус неделя.

— А после них?

— Религиозные фанатики, — он поморщился. — Твоя мать, по-моему, не была набожной.

— Она и понятия не имела о том, что такое религия.

— Этих сектантов тоже уже давно след простыл.

— Возможно. Послушай, а почему бы нам не пойти другим путем? Опубликуем фотографию Аманды в журнале «Лошадь и Собака» — вдруг кто-нибудь узнает конюшню? Здание, наверное, стоит на прежнем месте и ничуть не изменилось.

— Это будет стоить недешево.

— Ну уж не дороже частных детективов, — отозвался я. — Думаю, журнал берет деньги за место на полос? — а что на этом месте будет стоять, фотография или текст, им все равно. Я могу сделать хороший черно-белый снимок нужного размера, а там посмотрим. Может, кто и клюнет.

— Уговорил, — вздохнул Джереми. — Боюсь, расходы на поиски Аманды в конечном итоге превысят сумму, которую она сможет унаследовать.

— А бабушка… действительно так богата?

— Не знаю. Не удивлюсь, если там и нет ничего. Она ужасно скрытная. Ее бухгалтер, по-моему, в курсе дела, но из этого скряги и слова не вытянешь. Прикидывается этаким простачком.

В Сент-Олбансе первым делом заехали в лечебницу. Джереми уселся в приемной и стал листать старые номера женского журнала, а я поднялся наверх в комнату умирающей. Поддерживаемая подушками, она сидела необычайно прямо. На волевом, суровом, все еще полном жизни лице горели злые, совсем не старческие глаза.

— Ты нашел ее? — спросила старуха, не удостоив приветствием, едва я закрыл за собой дверь.

— Нет.

— Но ты ищешь?

— И да, и нет.

— Что ты хочешь этим сказать?

— Я посвящаю поискам лишь часть свободного времени: у меня есть и другие дела.

Она уставилась на меня, прищурив воспаленные веки; не отводя глаз, я опустился в кресло для посетителей и сказал:

— Я был у Джеймса.

Лицо в подушках на миг исказилось гневом и отвращением, и я с удивлением увидел, как глубоко она разочарована. Неженатый бездетный сын-гомосексуалист украл у бабушки нечто более важное, чем просто тепло домашнего очага, невестка, внуки, которые, конечно, натерпелись бы от ее вздорного характера, — он лишил ее жизнь продолжения. До меня вдруг дошло, что вовсе не ссора с сыном заставила бабушку начать поиски Аманды, а навязчивая идея остаться на земле и после смерти.

— Так вы, стало быть, хотите, чтобы во внуках и правнуках продолжали жить ваши гены? — спросил я.

— Иначе смерть не имеет смысла.

Жизнь тоже бессмысленная штука, подумал я, но ничего не сказал. Человек рождается, делает что может, умирает… А может, она права? И суть жизни действительно в том, чтобы гены, передаваясь из поколения в поколение, продолжали жить, и ты вместе с ними, лишь сменив телесную оболочку…

— Нравится вам это или нет, — сказал я, — но ведь и во мне есть ваши гены. Я передам их своим детям, если они у меня когда-нибудь появятся.

Но даже на пороге смерти старуха не желала с этим смириться. Лицевые мускулы напряглись, она еще плотнее сжала губы, и, когда наконец разлепила их, голос ее зазвучал глухо и недружелюбно.

— Молодой стряпчий считает, что я должна рассказать тебе об отце.

Я резко вскочил, не в силах сохранить спокойствие. Я пришел сюда именно за тем, чтобы мне рассказали об отце, но теперь уже не хотел ничего знать — убежать бы прочь из этой комнаты и не слышать ни о чем. Уже давно я так не нервничал.

— Разве ты не хочешь узнать, кто твой отец? — выпытывала старуха.

— Нет.

— Боишься? — в ее голосе слышались презрение и издевка.

Я не ответил — да и что я мог сказать. Я и хотел и не хотел, боялся и не боялся. Я был в полном замешательстве.

— Я возненавидела твоего отца с тех пор, как узнала, что моя дочь беременна. Ты так похож на него, что мне тошно смотреть на тебя, хотя уже столько лет прошло. В твоем возрасте он был таким же — стройным и сильным… и у тебя его глаза.

Я застыл в ожидании.

— Я любила его, — произнесла она, с усилием выталкивая слова, словно они сами по себе были для нее оскорбительными. — Я безумно любила его. Мне было сорок четыре, твоему отцу — тридцать. Я тогда пять лет как овдовела, я была так одинока… Он стал моим любовником, и мы собирались пожениться. Я обожала его. Дура.

Она замолчала. Могла бы и не продолжать — я знал остальное. Загадочная ненависть, упорное нежелание меня видеть все эти годы — как просто все объяснилось. Я понял ее. И не мог не простить. И не пожалеть.

— Он жив? — спросил я, немного придя в себя.

— Не знаю. Уже больше тридцати лет я ничего о нем не слышала.

— А… как его звали?

Старуха посмотрела мне прямо в глаза. Нет, она не простила.

— Этого я тебе никогда не скажу, не хочу, чтобы ты разыскал его. Он сломал мне жизнь. Сошелся со мной ради денег и спал с моей семнадцатилетней дочерью в моем собственном доме. Вот что за человек был твой отец. Благодари бога, что не услышишь от меня его имени.

Я кивнул.

— Мне очень жаль, — сказал я, неуклюже пытаясь выразить сочувствие.

Ее глаза еще сильнее потемнели от гнева.

— Найди мне Аманду, — сказала она. — Этот желторотый стряпчий сказал, что ты поможешь, если я расскажу тебе об отце. Так ступай же и найди ее.

Она закрыла глаза. Лицо в подушках сразу стало больным и беспомощным.

— Уйди, — сказала она, не поднимая век. — Ты мне неприятен.

— Ну и что? — спросил Джереми, когда я спустился вниз.

— Сказала.

— И кто же, молочник?

— Вроде того. — И я вкратце рассказал ему все, что услышал от бабушки.

— Бедная старуха, — покачал головой Джереми.

— Сейчас пропущу стаканчик — и можно жить дальше, — сказал я.