Глава 41

— Мэтью! — На лице Джона Файва сияла такая широкая и счастливая улыбка, какой Мэтью никогда у него не видел. — Привет! Слушай, ты прямо как павлин вырядился!

Но улыбка Джона тут же слегка погасла: Мэтью знал, что недостаток сна на пакетботе оставил у него черные круги под глазами, и лицо несколько побледнело.

— Привет. — Он только что сошел с пакетбота и был по-прежнему в темно-синем сюртуке, жилете и треуголке и с тем же саквояжем в руке. Из порта он направился прямо в кузницу мастера Росса. В пышущем жаре горна взлетали искры и ярко-оранжево светились угли. Джон молотом на наковальне загибал в крюк железный прут, а второй подмастерье вместе с самим мастером Россом на другом конце задымленной кузницы разговаривали с заказчиком. — Найдешь несколько минут?

— Мастер Росс! — окликнул хозяина Джон.

Старший кузнец увидел Мэтью и проворчал скрипуче:

— А, это вы. Вы вообще работаете когда-нибудь?

— Да, сэр, я делаю все, что должен.

— Очень сомневаюсь, сэр. Ладно, идите отсюда оба! Три минуты, Джон!

Трех минут может и не хватить, подумал Мэтью, но это лучше, чем ничего. Снаружи, в теплом солнечном свете четвергового утра, Джон прищурился и крепко хлопнул Мэтью по плечу:

— Спасибо тебе. Не знаю, что и как ты сделал, но думаю, ты сыграл свою роль в той речи, что преподобный сказал в воскресенье. А где был ты?

— Работал, — ответил Мэтью.

— В воскресенье? Постарайся, чтобы преподобный этого не слышал. Но ладно, он нам в пятницу вечером рассказал все как есть. И уж как это нас с Констанс ни потрясло, а все-таки легче стало. Понимаешь… ну, больная дочь, которая вела такую жизнь, — это одно дело, но хотя бы преподобный Уэйд не безумен. Теперь, во всяком случае.

— Рад слышать.

— От него потребовалось большое мужество — вот так взять и все выложить. И требуется до сих пор — ходить туда и навещать ее, как он уже сделал. Ты знаешь, вчера он даже Констанс взял с собой. Она хотела увидеть сестру и отказа не собиралась принимать.

— Надеюсь, все прошло хорошо?

— Да, насколько мне известно. Она не распространялась. — Джон поскреб в затылке, будто работа молотом на наковальне его озадачила. — Понимаешь, никому не в радость, что Грейс там, где она есть, и то, почему она хочет там быть. Она не хочет оттуда уходить. Но я думаю, со временем все само образуется, как преподобный сказал. Я знаю, что ему предстоит схватка с некоторыми из церковных старейшин.

— Но не со всеми же, — улыбнулся Мэтью.

— Нет, не со всеми. — Джон склонил голову набок. — Я бы хотел тебя спросить, что ты знал про Грейс и когда узнал, но ты же не скажешь?

— Не скажу.

— Я так и думал. А это важно?

— Вот я и пришел говорить о том, что на самом деле важно, — сказал Мэтью, и от его хмурого тона Джон Файв тоже помрачнел. — Если точнее, о приюте.

— О приюте? Мэтью! Он же мертв. Ну чего ты все цепляешься за ту историю?

— Тут другое. Я вышел из приюта в девяносто четвертом, мне было пятнадцать. Тебя туда привез какой-то пастор, если я помню правильно, когда тебе было девять, и оставался ты там до семнадцати лет, когда тебя мастер Росс взял в ученики. Так?

— Да, и что?

— В годы от, скажем, девяносто шестого и пока ты не ушел, можешь ты вспомнить какие-нибудь необычные события?

— Необычные, — повторил Джон без эмоций. Но потом ответил с жаром: — Мэтью, послушай, брось это дело! Забудь этот чертов дом. Ничего хорошего не…

— Необычные события, — повторил Мэтью. Глаза его горели напором и какой-то одержимостью. — Я не про личные привычки Осли. Я о том, что требовало от воспитанников покидать приют раньше, чем их размещали в семьях или отдавали в ученики. Может быть, некоторые уходили и вернулись, не знаю. — Он видел, что Джон даже не пытается вспомнить. Наверное, испытанные им на себе «личные привычки» Осли не давали ему даже мысленно вернуться в это страшное заведение. — Послушай, Джон, вспомни. Кто-то уводил воспитанников из приюта. Может быть, даже ты уходил.

— А, это. — Джон вздохнул с колоссальным облегчением. — Это же ерунда. Я хотел поехать, но не было у меня умений, которые требовались.

— Умений? Каких именно?

Джон пожал плечами:

— Читать и писать. Считать на бумаге. Рисунки перерисовывать, прочее такое. Помнишь Сета Барнвелла? Он уходил и вернулся. Сказал, что не вынес. Там все как в военном лагере. Сет всего несколько дней там пробыл. Поехал туда научиться делать ключи, но там почему-то собралось много ребят, которые любили драться и проказничать. Когда Сету пару раз расквасили нос, он решил, что с него хватит.

— А что это такое было?

— Ремесленная школа какая-то, — ответил Джон.

Ну да, подумал Мэтью. Так и есть.

— Она случайно не в пятнадцати милях по реке отсюда?

— Думаю, что да. Но я ж тебе говорю, я там не был. Но один мой хороший друг поехал туда и остался. Помнишь Билли Ходжеса? Длинный такой и тощий? Был года на три тебя моложе.

— Помню.

Ходжес был сообразительный парень, но всегда строил хитрые планы, как сбежать из приюта. У него были великие мечты: стать морским капитаном и уплыть в Вест-Индию.

— Он к ним попросился, и его взяли. А знаешь за что? За потрясающе хороший почерк. Можешь поверить? Его взяли в обучение на писца. Записи там, документы — и это его, у которого большого пальца нет!

Мэтью почувствовал, как его пробирает могильным холодом. Наверное, лицо из серого стало белым как мел.

— Большого пальца? — услышал он собственный вопрос.

— Ага. Через год после твоего ухода Билли как-то надевал башмаки и его ужалил паук в большой палец левой руки. Палец посинел и распух, рука болела невыносимо. И так оно шло какое-то время, иногда он плакал до слез, хотя крепкий был орешек. Ну, в общем, когда Осли привел доктора, у Билли палец был уже черным, как тот паук. Пришлось его отнять, чтобы Билли не потерял всю кисть. Но он особо не переживал. Даже больше гордился обрубком, чем мог бы гордиться пальцем.

— Хорошо, что не на рабочей руке, которой он писал, — сказал Мэтью.

Джон осклабился:

— Ты как раз в точку. Это и была рабочая рука. Ему пришлось учиться писать правой рукой, с самого начала. Может, это ему и помогло, когда он копировал письмена.

— Письмена? Какие письмена?

— Ну, иногда приходили какие-то люди и устраивали нам испытания. Ну, знаешь — читать, переписывать тексты, разгадывать загадки… Они и разговаривали с нами тоже. Выясняли, что с нами раньше было, чего мы хотим в будущем. Кто печален, кто сердит, кто таит злобу, а кто лезет в драку. Даже пару раз приезжал один такой, который проверял, владеет ли кто-нибудь из старших ребят шпагой или кинжалом. Пруссак, едва по-английски говорил. Но шпагой одинаково работал обеими руками.

Таинственный граф Дальгрен, подумал Мэтью. Не Чепела учит работать клинком, а учеников более молодых и податливых.

— А зачем владеть шпагой или кинжалом в ремесленной школе? — спросил он.

— Там учили и ремеслу, как затачивать ножи и шпаги. Вот и искали кого-то, кто интересуется холодным оружием.

Вдруг из дверей показался мастер Росс, с не слишком довольным видом.

— Мистер Файв, вы вообще собираетесь сегодня возвращаться к работе?

— Да, сэр. Простите, сэр. — Кузнец скрылся в дверях, и Джон сказал: — Пора мне. Но откуда такой интерес к этой ремесленной школе? Я про нее почти забыл.

— Я думаю, это не просто ремесленная школа, — ответил Мэтью.

— Не просто? А как?

— Мистер Файв! — донесся рев из кузницы.

— Ой, — вздрогнул Джон. — Ну, вообще он лает грознее, чем кусается. Как правило. Ты обязательно приходи как-нибудь поужинать с Констанс и со мной, Мэтью. Тогда и поговорим. Ладно?

Не дожидаясь ответа, Джон Файв вернулся к работе. Мэтью остался стоять под ярким белым солнцем, и люди обтекали его, словно камень в потоке. А он думал, что Билли Ходжес лежит теперь в могиле на ферме Джона Ормонда, и в последнее свое путешествие отправился не морским капитаном, а речным пассажиром.

Он не мог не подумать, что Ходжес, строивший дерзкие планы побега, попытался сбежать из ремесленной школы и тем навлек на себя прогон сквозь строй.

Но у него есть и своя работа, которой лучше заняться прямо сейчас. Кратчайшим путем — вдоль доков — он поспешил к дому Григсби и нашел печатника за подготовкой следующего номера «Уховертки». Берри не было дома. Григсби сказал Мэтью, что она ушла с первыми лучами солнца продолжать рисовать пейзажи, а потом ему захотелось знать все подробности поездки Мэтью в Филадельфию и степень ее успеха.

— Не сейчас, Марми, — ответил Мэтью. — Как ты думаешь, не будет Берри возражать, если я возьму кое-что у нее из белья?

У Григсби глаза чуть на лоб не полезли:

— Прости?

— Из комода с бельем! — Мэтью покраснел. — Одну штуку, которую просил ее сохранить.

— У меня своего мнения нет, это всего лишь мой дом. Раз вы с Берри держите от меня секреты, то давай бери и…

Но он уже говорил в пустоту, потому что Мэтью уже открывал нижний ящик и доставал блокнот.

Мэтью положил блокнот во внутренний карман сюртука. Идти ему было недалеко — Сити-холл с кабинетом Лиллехорна был почти рядом. Вполне может быть, что люди Чепела за ним наблюдают, но с этого дня закон тоже повернет глаза в сторону Саймона Чепела.

— Потом поговорим! — крикнул Мэтью Григсби, выбегая в дверь.

— Да ради Бога, и не давай себе труда мне что-нибудь рассказывать! — крикнул ему вслед Григсби, размазывая по лбу полосу типографской краски. — Я же всего лишь жалкий издатель газеты!

Мэтью подумал, не забежать ли на Стоун-стрит в дом семь и не проверить, нет ли там Хадсона Грейтхауза, чтобы он был… как это называется… резервом. Но дойдя до Бродвея и свернув на юг, решил, что не стоит. Вопрос слишком деликатный. Бывает время размахивать клинками, а бывает время тихо двигать шахматные фигурки.

Он свернул налево на Уолл-стрит, миновал Сити-холл и снова повернул направо на Брод-стрит. Между Баррак-стрит и Бивер-стрит он по трем ступенькам взошел на крыльцо к двери с медным молотком, объявил о себе как о руке правосудия и стал ждать под табличкой: «Поллард, Фитцджеральд и Кипперинг, адвокаты».

Через несколько секунд дверь открылась, и выглянуло бледное лицо мужчины с редеющими каштановыми волосами, в очках с толстыми стеклами. Глаза выглядывали из-за них так, будто им неуютно было при свете дня. Мэтью всегда казалось, что Брайан Фитцджеральд похож на крота.

— Доброе утро, — сказал адвокат. Он держал в руках охапку бумаг, очевидно, вытащенных из ящиков. Рубашка его была испачкана мелкими чернильными пятнами, ногти обгрызены до живого мяса. Может быть, именно он делает всю работу, и ему за это хорошо платят — Мэтью вспомнил слова вдовы Шервин. Да, скорее он не крот, а рабочая лошадь. Фитцджеральд поправил очки: — Мистер Корбетт, если не ошибаюсь?

— Да, сэр. Разрешите войти?

— Да, конечно. — Он шагнул в сторону, пропуская Мэтью, потом закрыл за ним дверь с таким видом, будто солнце и свежий воздух — злейшие враги настоящего пуританского трудолюбия. — Чем могу вам быть полезен?

— Вообще-то я надеялся увидеть мистера Кипперинга. Он уже пришел?

— Ну… он… — Фитцджеральд бросил через плечо взгляд на узкую лестницу, потом прошептал: — Мне кажется, он вчера не уходил.

— Да?

— Да. Он… то есть мне кажется, что сегодня утром он клиентов принимать не сможет. Но мистер Поллард с минуты на минуту будет здесь. Вы не согласились бы его подождать?

— Мне очень ненадолго. — Мэтью вытащил из кармана блокнот. — Могу я передать это мистеру Кипперингу?

Фитцджеральд протянул руку:

— Я с удовольствием передам и прослежу, чтобы…

— Нет, спасибо, — твердо сказал Мэтью и сжал пальцы. — Тут нечто такое, что он пожелал бы видеть…

— Лично, — сказал человек, вышедший из кабинета наверху лестницы.

— Да, сэр, — ответил Мэтью, глядя на него пристально и бесстрашно. — Как я и надеялся.

Кипперинг не двинулся с места. Одной рукой он опирался о стену, другой ухватился за декоративную шишку на лестничных перилах. Лицо его скрывала тень. Одет он был в черные панталоны, лоснящиеся на коленях, а белые чулки выцвели до желтизны, как и рубашка. Рукава он закатал, но Мэтью понимал, что это не энергичное приветствие новому трудовому дню, а чтобы не полоскать манжеты в пролитой ночью выпивке. Он подумал, что пара бутылок стоит наверху, и много пустых запрятаны с глаз долой. Кипперинг этой ночью, очевидно, некоторое количество их прикончил — очень уж медленно и неуверенно он пошел вниз по лестнице, хватаясь за перила, как за страховочный трос.

— Брайан, — произнес он надтреснутым усталым голосом, — можешь мне оказать величайшую услугу?

— Да, Эндрю?

— Я еще не завтракал. Будешь так добр принести мне что-нибудь от Салли Алмонд?

Тут свет из овального окошка над дверью упал налицо Кипперинга, и Мэтью резко выдохнул, как от удара под ложечку.

Этот молодой человек, который так спешил себя убить, преуспел настолько, что на три четверти уже был на кладбище. Мэтью видел его только неделю назад, но разве может человек за неделю так постареть и приобрести такой больной вид? Ссутулившийся, неопрятный, черные жирные волосы нечесаны, а ледяные синие глаза были теперь просто как холодная мутная водица. Лицо, красивое когда-то волчьей красотой, теперь было всего лишь изголодавшимся. Морщины стали глубже, складки потемнели, на подбородке проклюнулась борода, о которую бритву сломать можно. Выглядел на сто двадцать восемь лет, и Мэтью потрясло, что даже голова у него слегка тряслась, как у паралитика.

— Какой сегодня день? — нахмурился Кипперинг, разыскивая ответ в мозгу, который мог уже начать размягчаться. — Четверг? Ага. — Он попытался улыбнуться, но улыбка внушала только ужас. — Сегодня кексы с изюмом будут свежие. Возьмешь мне парочку, Брайан?

— Я же собираю бумаги для дела капитана Топпинга, — возразил Фитцджеральд, но без особого энтузиазма. — Джоплин скоро вернется, и я должен к этому времени…

— Тс-ссс! — прошептал Кипперинг. — Все путем, Брайан, уж поверь мне. Сходи к Салли Алмонд, пока мы тут побеседуем с мистером Корбеттом, ладно? И вот что. — Он запустил руку в карман, вытащил несколько монет и вложил их в руку своего партнера. — Себе тоже купи кекс и Джоплину. А потом окажи мне еще одну услугу.

— Еще одну?

— Да, если не трудно. Раз уж ты выходишь, загляни в лавку мистера Гарроу на Дьюк-стрит. Знаешь его?

— Да, знаю. Торговец роговыми изделиями.

— Ага, так скажи ему, что я до сих пор жду документов, которые он еще в понедельник должен был мне прислать. Сделаешь? Это очень важно.

— Но у меня же полно работы, — возразил Фитцджеральд, однако по его обреченному тону, потому, как он избегал взгляда Кипперинга, было ясно, что вопрос решен.

— Ну ладно, — вздохнул он. — Раз это так важно.

Он неуклюже потопал в собственный кабинет, очевидно — маленький чуланчик, аккуратный, тем не менее, как петля палача, и вывалил бумаги на потертый и побитый стол, который вполне мог оказаться беженцем из молочной Григсби. Без единого слова, только с тяжелым вздохом, который больше толстых томов сказал о долготерпении заезженных мулов, Фитцджеральд подошел к двери, открыл ее и остановился на пороге перед утренним солнцем.

— Ты два кекса просил, Эндрю?

— Да, Брайан, два.

Фитцджеральд закрыл дверь, Мэтью остался наедине с ходячим трупом.

Оба молчали. Потом Кипперинг спросил:

— Хотите оставить дверь открытой, Мэтью?

— Нет, сэр. Не думаю, что это необходимо.

— Что ж, раз вы уверены.

— Мне бы очень хотелось, — сказал Мэтью, ощутив, насколько ему трудно смотреть в это обрюзгшее лицо, — кое-что посмотреть у вас в погребе.

— Хорошо. Мне пойти впереди или вы пойдете?

— Ведите, сэр.

— Да, конечно.

Еще одна мимолетная улыбка мертвой головы. Кипперинг обошел Мэтью, направляясь к столу, и взял со стола свечу в оловянном подсвечнике рядом со спичечницей слоновой кости. Он зажег фитиль, открыл дверь в погреб и стал спускаться во тьму по шатким ступеням.

Глава 42

— Мои поздравления, — сказал адвокат, когда Мэтью сошел вслед за ним по лестнице. Кипперинг, тяжело глядя из-под отечных век, стоял в неверном круге света. — Я так понимаю, что вы ходили к преподобному Уэйду. Он не стал мне говорить, что у вас случилось, но влияние вы явно оказали.

— Рад был помочь.

— Вы абсолютно уверены, что хотите закрыть эту дверь?

— Да.

Перед тем как спускаться вниз, Мэтью закрыл за собой дверь наверху. Он не хотел, чтобы им помешали пришедший Поллард или Фитцджеральд, вернувшийся с поручения, придуманного на ходу — только чтобы его сплавить.

— В последний раз, когда вы тут были, — напомнил Кипперинг с напряженной улыбкой, — вы хотели все двери оставить открытыми. Я думал, что вы меня, может быть, боитесь. Не хотите ли чуть больше света?

— Никогда не против, — ответил Мэтью, снимая треуголку и кладя ее на штабель коробок.

Кипперинг отошел на несколько шагов, нагнулся и пошарил в развале старой конторской мебели. Оттуда он извлек фонарь на две свечи и зажег их фитили от той, что держал в руках. Потом потянулся и повесил фонарь за ручку на крюк на потолочной балке, между собой и Мэтью.

— Ну вот, — сказал он, когда свечи разгорелись. — К вашим услугам. Так что вы хотели видеть?

— На самом деле, — ответил Мэтью, — только вот эти ступени.

— Да? И что в них такого особенного, чего не вижу я?

— Они шаткие, правда же? Я помню, вы велели мне ступать аккуратно, потому что они старше вашей бабушки. Мистер Кипперинг, а как зовут вашу бабушку?

— Мою… бабушку…

— Да, имя, — сказал Мэтью отчетливо. — Как ее зовут?

Кипперинг начал было говорить, но и он, и Мэтью знали, что это имя будет ложью. Может, если бы Кипперинг не так устал, или был не так болен, или не так оглушен выпивкой, он бы соврал легко и непринужденно. Но сейчас не видел в этом смысла. И рот, готовый что-то сказать, медленно закрылся.

— Вы не помните имя вашей бабушки? И я имя своей не помню. У нас, сирот, это общая черта, мне кажется.

Кипперинг глядел в пламя свечи.

— Рассказать вам одну повесть? — спросил Мэтью. — Вообще-то она трагична. Но в ней есть надежда, и я верю, что вы ее увидите.

— Да-да, — сказал хрипло Кипперинг, не отрывая глаз от света. — Говорите.

— Жили на свете два человека, очень любившие друг друга. Преданные друг другу. Его звали Николас, а ее звали — зовут — Эмили. Свенскотты из Лондона. Ни у кого из них не было больших амбиций. Он любил музыку и хотел быть дирижером, а она хотела только быть хорошей женой и матерью. Но по ходу жизни Николаса Свенскотта убедили купить с небольшой помощью отца маленькую оптовую фирму, которая снабжала таверны, и грезы молодости ушли прочь. Зато пришли деньги. Поскольку из-за своих личных качеств мистер Свенскотт не был так сосредоточен на прибыли, он мог подрезать цены другим оптовикам — без всякой злобы, чисто ради дела — и вдруг оказался богатым молодым человеком. Его соперники все это видели, но что они могли сделать?

— И правда, что? — спросил Кипперинг. — Вы хотите строить предположения?

— Нет, сэр. Я консультировался с человеком, долго служившим у Свенскоттов кучером — его зовут Гордон Шалтон, и он живет в двух милях к северу от Филадельфии по тракту. — Мэтью приподнял брови. — Могу я продолжать?

— Если хотите. — В голосе Кипперинга слышалась дрожь.

— Похоже, — говорил Мэтью, — что мистер Свенскотт добился большого успеха. Он превратился в адепта планирования и организации. И действительно: человек, который умеет сплести хаос скрипок, труб и барабанов в симфонию, шутя управится с поставками копченой колбасы, солонины, бочек вина и эля своим клиентам. Хороший оптовик держит у себя склад, где хранит еду и питье, пока они не понадобятся тавернам.

— Спасибо за отлично построенную лекцию по экономике таверн, — сказал Кипперинг, быстро глянув на Мэтью.

— К сожалению, — продолжал Мэтью, — при успехе мистера Свенскотта роль, выпавшая его жене, ей оказалась как минимум трудна. Как говорил Горди — это он попросил меня так его называть, — Эмили Свенскотт была тихой и доброй женщиной, которая предпочитала проводить время у себя в саду с бабочками, а не посещать события светского сезона. Кажется, эти деньги ее слегка подавляли. Быть может, в глубине души она не считала, что их заслуживает.

Кипперинг поставил свечу на побитый временем стол.

— Болезнь высшего света. Я ей сочувствую.

— И с полным основанием. Видите ли, ее величайшим желанием было иметь детей. Первый ее ребенок, мальчик, умер через несколько минут после рождения. Второй, тоже мальчик, утонул при купании, когда ему было одиннадцать лет. Третий, снова мальчик, сгорел в лихорадке, когда ему было пять лет. Можно пожалеть ее, если подумать, как думала она — по рассказам моего друга Горди, — что любой рожденный ею мальчик обречен на раннюю смерть. Можно предположить, что под тяжестью этих трех смертей она уже тогда немножко сломалась.

Мэтью поднял палец:

— Но! В один прекрасный день мистер Свенскотт пришел домой, очень возбужденный, и сказал жене, что сделал интересное открытие. Он — по необходимости — осматривал бойню, где покупал говядину. И кто же там был на линии забоя, как не молодой красивый сирота, работавший среди этой крови и грязи спокойно и проворно. Юноша, который казался там совершенно не на месте, но не жаловался на свой жребий. Юноша сильный, крепкий сердцем и быстрый умом. И милосердный, потому что выработал метод, когда сперва оглушал животных молотом, а потом резал. Может быть, Эмили хочет увидеть этого юношу, потому что его отец и мать погибли от той же лихорадки, что унесла юного Майкла? Не пожелает ли Эмили увидеть этого юношу, когда он будет вполне чист и презентабелен, в воскресенье? Может быть, она захочет хотя бы на него глянуть, потому что в душе он не жесток, совсем нет. Он делает лишь то, что должен делать, чтобы выжить в безжалостном бессердечном мире. Пусть придет один раз, и кто знает, что будет потом?

Кипперинг отвернулся, и свет не падал на его лицо.

Мэтью показалось, что он слышит шаги над головой — точнее, один шаг. Подождал, но следующего не было. Тут могут водиться призраки, как и в конторе агентства «Герральд», подумал он. Одноногий призрак, наверное. Но он знал, что настоящий призрак сейчас перед ним. И заговорил уже тише:

— Сироту этого звали Тревор Кирби. Спустя довольно продолжительное время, после множества посещений Свенскотты к нему привязались. И почему бы и нет? Слышали бы вы, что говорит о нем Горди. Живой, сообразительный, с благородной душой. И под всей этой кровью, конечно. Что ж, он отмылся от крови, и Свенскотты забрали его с бойни и отдали в хорошую школу. И тогда действительно стало ясно, чего он стоит. Золотой самородок, найденный в грязной воде. Отметки у него были заоблачные, двигался вперед семимильными шагами. Превращался в джентльмена. И благодарный тоже.

Он читал по воскресеньям вслух своей… нет, я не могу в точности назвать миссис Свенскотт его матерью, потому что был страх внезапной смерти, который она никак не могла прогнать. Вот почему Свенскотты его официально не усыновили. Она боялась дать ему эту фамилию. Но он был ее искрой надежды, этот Тревор, и он вывел ее из бездны. И они стали его приемными родителями, и любили его как сына — с какой точки зрения ни смотреть. И знаете что? Мистер Свенскотт даже воспользовался своим немалым влиянием, чтобы Тревора приняли в школу права!

Мэтью хмыкнул — дескать, бывает же у людей удача во всем!

— И в довершение всего, когда Тревор получил диплом с отличием, Свенскотты увезли его в путешествие по Италии. Ах, какое это было увлекательное путешествие! Какое радостное событие! А потом мистер Свенскотт подарил Тревору приличную сумму, чтобы тот открыл маленькую адвокатскую контору в городке св. Эндрю-На-Холме — родина самого мистера Свенскотта, где он, полагаю, лежал когда-то на траве, мечтая о том, как будет дирижировать симфониями под облаками. И знаете что потом было, Эндрю? Горди мне сказал, что Тревор Кирби выплатил своему приемному отцу все до последнего цента. Все и более того. Тревор, видите ли, добился больших успехов. Конечно, он не стал известным юристом в большом городе, но это, быть может, и к лучшему. Иногда мне кажется, что в большом городе юристы теряют из виду истинный смысл правосудия. Вам так не кажется, Эндрю? Иногда мне кажется, что они разочаровываются в жизни и начинают верить, что вся система правосудия с задачей не справляется. Такие мысли очень печально влияют на разум человека, вы не согласны?

Адвокат поднес руку к лицу и ничего не сказал.

— Вы меня простите, сэр. — Мэтью почувствовал, что в горле застрял ком. — Но я должен закончить. Я иначе не умею.

— Да, — ответил едва слышный голос. — Я понимаю.

— К сожалению, — продолжал Мэтью, тоже слегка хрипло, — когда Тревор начал самостоятельную жизнь, миссис Свенскотт снова стала уходить в себя. Да, конечно, он ее навещал, но… что происходило, то происходило. Как рассказывает Горди, она к концу уже сутками не могла спать, ей мерещились картины смерти и разрушения. Мистер Свенскотт делал что мог, пытаясь ее успокоить, но ее личность продолжала медленно распадаться. И настал день, когда он предложил жене подумать об отъезде из Англии в колонии, чтобы начать там жизнь сначала. Тяжелая задача? Конечно. С огромными трудностями? Несомненно. Но его дело разрослось и отнимало все время и силы. Мистер Свенскотт решил оставить его другому управляющему, которого тогда обучал. И куда же именно ехать в колониях, чтобы можно было продолжать то же привычное занятие оптовой торговлей, но так, чтобы это не отнимало все силы, чтобы можно было больше времени проводить с женой? Бостон? Пуритане на таверны смотрят косо. Нью-Йорк? Можно бы, но там обосновался старый соперник по имени Пеннфорд Деверик, а он не из тех, кто любит конкуренцию. Ну, тогда Филадельфия! Город квакеров! Исполненный братской любви и дружеского общения! Таверн там поменьше, чем в Нью-Йорке, но это даже лучше, правда?

— Это даже лучше, — неразборчиво повторил адвокат, все так же отвернувшись.

— И это правда, — сказал Мэтью, пристально на него глядя. — И все-таки при всех заботах, хлопотах и трудностях освоения в новых землях, заведении знакомств, строительства жизни с самого начала, миссис Свенскотт не могла не чувствовать пустоту внутри. Вы знаете, что она сделала, Эндрю? Она похоронила усопшего младенца в саду с бабочками за домом, и его она оставила спать там, но двух других сыновей забрала с собой, чтобы похоронить на кладбище церкви Христа. Люди, с которыми я разговаривал в Филадельфии, о младенце не знали, Эндрю. Не знали, что миссис Свенскотт несет на себе груз трех смертей, а не двух.

— Могу себе представить, — донесся искаженный голос.

— А я не могу. Да кто захотел бы? — Мэтью помолчал, думая, как подойти к следующей теме. Ничего не придумывалось, кроме как говорить прямо. — Все шло хорошо до лета девяносто седьмого. В филадельфийской таверне «Белый лось» пять человек отравились до смерти, еще многие едва не отправились на тот свет. Вы знаете, какова была процедура у мистера Свенскотта для покупки вина и доставки его клиентам, сэр? Горди мне рассказал. Вино доставлялось из Англии в больших бочках. Их сгружали с корабля и хранили на складе мистера Свенскотта в Филадельфии на берегу, пока не приходил заказ от клиентов на доставку в таверны. Согласно потребностям заказчика вино разливали по бочонкам и доставляли по адресам. При розливе присутствовал инспектор, нанятый мистером Свенскоттом, который удостоверял, что вино не испорчено. Точно так же проверялись и бочонки — нет ли плесени или каких-либо иных дефектов. После переливания бочонки запечатывались печатью инспектора, и на них писалось мелом название таверны. В ожидании доставки бочонки могли храниться на складе под замком несколько дней, но не больше. Так все должно было происходить, но в тот день случилось иначе.

Адвокат поднял голову, внимательно слушая.

— В тот день, — говорил Мэтью, — летом девяносто седьмого года, пять человек умерли от вина, налитого в кувшин из бочонка от мистера Свенскотта. Еще многие — человек двадцать, как я понимаю, — были при смерти. Некоторые не выздоровели и до сих пор даже ходить не могут. В октябре тысяча шестьсот девяносто седьмого года мистер Свенскотт предстал перед судом, где и он, и инспектор показали под присягой, что вино было здоровым и что инспектор не пренебрег своими обязанностями. Защиту вел адвокат Свенскоттов Икабод Примм. Несколько родственников погибших твердили, что вино испортилось на летней жаре или же бочонок был чем-то заражен и не вымыт должным образом. До того репутация мистера Свенскотта была безупречной, но после… он был уничтожен. Он не мог доказать, что инспектор не был подкуплен и не поставил фальшивую печать (такие слухи ходили). И то, что инспектор исчез в ходе судебного процесса, тоже делу не способствовало.

— Да, — кивнул адвокат. — Найдите инспектора.

— Нет необходимости говорить вам, что происходило с миссис Свенскотт, когда она видела, как ее мужа рвут в суде на части. Сразу после этого несчастного случая она написала Тревору, объяснив ситуацию, и очень просила приехать помочь Примму в защите. Могу себе представить ужас, который охватил Тревора, когда он прочел письмо. А вы?

Адвокат не ответил, но Мэтью знал, сколько раз он видел перед собой этот ужас.

— Он тут же ответил письмом, обещая приехать и доказать невиновность мистера Свенскотта. Единственная возникла проблема: прежде чем Тревор сумел добраться от Портсмута до Филадельфии, его приемный отец то ли случайно, то ли по собственной воле шагнул под карету, летящую по прямым и длинным улицам этого города. Он еще прожил… — Но в это углубляться не было необходимости. — В тот момент Эмили Свенскотт ушла из этого мира и замкнулась в себе. Сейчас она сидит изо дня в день перед окном, глядя на сад. Но вы-то знаете, где она, сэр? Знаете, потому что вы ее туда поместили.

Адвокат склонился над столом и вцепился в него, будто боялся упасть.

— Миссис Свенскотт разговаривает иногда, хотя коротко и бессмысленно. Она спрашивает, не прибыл ли ответ короля. На пути в Филадельфию я видел корабли, у которых меняли названия в честь королевы. И тут-то мне и стукнуло в голову, что «Ответ короля» — это могло быть название судна. Теперь, конечно, оно было бы переименовано в «Ответ королевы». Когда Горди весьма любезно отвез меня обратно в Филадельфию, я сразу пошел в корабельную контору посмотреть, нет ли там упоминаний о корабле с названием «Ответ короля», пришедшем в Филадельфию где-нибудь в первой половине девяносто восьмого. Оказалось, пришел он в начале марта. И клерк нашел мне список пассажиров.

Плечи собеседника согнулись, будто в ожидании удара кнутом.

— Ваше имя там было, Тревор. Вы в своем письме сообщили ей название корабля, где купили себе место. Вы приехали за месяц до того, как вашу приемную мать поместили в Уэстервик. Полагаю, вы все организовали с Икабодом Приммом. Удаление всех личных меток, клейма производителя с мебели. Вы хотели ее спрятать? Вы хотели, чтобы никто не узнал, кто она. Вот это я не до конца понимаю. Зачем такие хлопоты?

Тревор Кирби замотал головой. Не отрицание, не отказ — просто тщетная попытка избавиться от шершней, жалящих мозг.

— Вы считали, что система правопорядка оказалась несостоятельной? — спросил Мэтью. — Вы решили стать мстителем? Восстановить справедливость? Невинность вашего приемного отца нельзя было доказать в суде, и вы решили убить тех, кого считали виновными? — Мэтью решился сделать несколько шагов к собеседнику. — Я понял, когда сидел в кабинете у Примма, что порезы вокруг глаз убитых — это не была маска, Тревор. Это была повязка на глазах. Вы хотели сказать, что никогда еще не была Фемида так слепа, как тогда, когда дала этим троим уйти от закона?

— Эти трое, — прозвучал почти придушенный голос, — лишили меня единственных родителей, которых я знал.

Он обернулся, свет упал на искаженные яростью черты, и Мэтью понял, что ни двигаться, ни говорить сейчас не надо.

Лицо Кирби покрылось потом, глаза вылезали из орбит от ненависти и муки.

— Да, я приехал слишком поздно. Когда я вошел в дом, она сидела у окна, покачивая головой. Слуга предупредил меня, насколько она плоха, и все же я не был готов такое увидеть. И не мог быть готов. Я стоял и слушал, а она плакала и звала отца, Тоби, Майкла — а они все были мертвы. Она стала молиться, что-то бормотать и всхлипывать, и я не мог — не мог — к ней подойти. — Он моргнул, губы его на миг обвисли — Кирби искал слова. — Мне было страшно, что она посмотрит на меня, и я ничего не увижу, кроме безумия. И это терзает меня до сих пор, каждый день и каждую ночь. Вот почему я не могу быть наедине с собой и слышать собственные мысли. Потому что меня не было, когда… — Он покачнулся, замолчал, начал снова: — Потому что меня не было, когда я был ей нужен. Когда был им нужен. А я пообещал, что приеду и помогу мистеру Примму доказать их невиновность. И не сделал этого. Более того… — Его лицо, когда-то такое красивое, превратилось в трясущуюся маску страдания. — Мне было стыдно заговорить с ней, тогда, у нее в комнате. Она была раздавлена, и это было мерзко.

Он с надеждой поглядел на Мэтью, лицо его умоляло о понимании:

— Видели бы вы ее в Италии! Когда мы все были так счастливы! Если бы видели… она была тогда… вы бы поняли, почему я этого не вынес. Да, эгоистично, я знаю. — Он кивнул с силой: — Да, черт побери, я эгоист! Но я смотрел… а она застонала. Долгим, страшным стоном, и вдруг перестала плакать и молиться. Как будто все… все, что в ней было, покинуло ее, и осталась пустая скорлупа. О Боже, — у него блеснули слезы, — Боже мой, Господи Иисусе! Я повернулся, ушел оттуда и пошел… пошел прямо к мистеру Примму. И я сказал… я сказал: «Позаботьтесь о ней. Найдите место, где она будет… где будет похоже на ее дом. Если это вообще возможно. Не мерзкий и гнусный сумасшедший дом, не эти ужасные бедламы. Найдите место, сказал я ему, деньги не имеют значения. Такое место, где при ней могут быть ее красивые безделушки, и никто их не украдет. Где будет безопасно».

— А зачем нужна безопасность до такой степени, чтобы даже не говорить докторам, кто она? — спросил Мэтью. — Почему вы устранили все возможности, что кто-то ее узнает?

— Из-за этих трех человек, — ответил Кирби. — Потому что я уже знал, что они сделали, и я уже знал, кто дергает за ниточки.

— Кто?

— Один человек. Тень человека. Некто по имени профессор Фелл.

Глава 43

Несколько секунд Мэтью молчал. Потом произнес только:

— Рассказывайте.

Кирби полез в карман, вытащил белый платок и стал промокать им пятна пота со лба.

— Письмо матери я получил только в ноябре. Я тогда был в Шотландии, работал по одному делу. У меня были и другие обязательства, я собирался жениться… на чудесной женщине, на следующее лето. Хотел как раз написать отцу и матери, сообщить им. И тут приходит почта. Я, конечно, все бросил. Закрыл свою контору, Маргарет сказал, что должен уехать, потому что нужен моим родителям. Несколько месяцев, сказал я ей. Потом вернемся к нашим брачным планам с того места, на котором остановились.

Он аккуратно сложил платок в тугой квадратик.

— Когда пришло письмо от матери… я понимал, что должно быть какое-то другое объяснение. Я знал, что такой ошибки отец не допустил бы никогда. Он был профессионалом. Он был… он был чистым человеком. Но если он не допускал ошибки… то как это было сделано и зачем?

Он замолчал, будто вертя в мозгу какую-то мысль, как вертят головоломку, рассматривая ее со всех сторон.

— И я вспомнил. Один раз, когда я их навещал, через несколько лет после их переезда в Филадельфию… отец меня спросил, стоит ему расширять дело на Нью-Йорк или нет. Двое братьев, владельцев «Белого лося», составили план: один из них переезжает в Нью-Йорк и там открывает другого «Белого лося». Они выяснили, что цены у тамошнего оптовика, мистера Пеннфорда Деверика, куда выше, чем у отца на те же товары. И они предложили ему подумать о выходе на нью-йоркский рынок и хотели вложить деньги в это предприятие, если он согласится. Они были уверены, что отец сможет сбить Деверику цены и все равно получать прибыль. Вот он меня спросил тогда, что я думаю.

Кирби замолчал, и Мэтью спросил:

— И каков же был ваш совет?

— Воздержаться. Я просто думал, что лишняя работа того не стоит. У них была прекрасная жизнь, зачем бы вносить в нее сумятицу? Кроме того, отцом никогда не двигала жадность. И близко такого не было — ему просто нравился процесс. Я чувствовал, что он продолжает рассматривать эту возможность, но не думал, что он будет этим заниматься. И думал, что мать тоже этого не хочет.

Мэтью кивнул:

— Итак, вы прочли в письме матери о несчастном случае в «Белом лосе». И что вы подумали?

— Что это очень подозрительно. Почему именно эта таверна? Почему только эта таверна? Я бы сказал, что одним выстрелом убивают двух зайцев.

Мэтью подумал, что жажда разрушения у Деверика вполне могла вспыхнуть при вести, что давний соперник захватывает его территорию, пусть даже это был всего лишь слух, пробежавший по нью-йоркским тавернам.

— В Портсмут я добрался как раз в разгар зимних бурь, — рассказывал Кирби, мигая на висящий на крюке фонарь. — Отплытие задержалось не менее чем на три недели. Наверное… наверное, тогда-то я и сломался. В первый раз. Знать, что должен что-то сделать — и не мочь сделать ничего. Я поехал в Лондон, и поехал с мыслью о мести, потому что Лондон — центр мира, и преступного мира тоже. Мотив у Деверика был свой, но ему нужен был совет и помощь профессионалов. Может быть, даже был подписан контракт. Может быть, в Лондоне кто-нибудь что-нибудь знает? Я решил выяснить.

Сперва я навестил друзей-юристов, чтобы узнать имена. Это мне ничего не дало. Потом… наверное, я бросился в поиски очертя голову. Второй раз сломался, наверное. — Глаза Кирби блестели в свете фонаря, но это был мертвый блеск. — Я обшарил все забегаловки лондонского дна. Я играл, швырял деньги, пил с мерзавцами, валандался со шлюхами и копался в каждом подставленном мне горшке дерьма. Вдруг прошло две недели. Я оброс, запаршивел, вши копошились в волосах. — Он злобно улыбнулся. — А знаете, кто родился за эти две недели? Лично Эндрю Кипперинг. «Эндрю» — в честь родного города отца, а Кипперинг — портной в конце моей улицы. Я глянул в грязное окно какого-то полупенсового борделя, и вот он там стоял, скалил зубы. Готовый к работе. Тереться среди бандитов и воров и объявлять, что готов платить деньги за информацию. Кучу денег.

Кирби перевёл дыхание и продолжал:

— Как-то мне чуть не проломили голову возле таверны «Черный хвост». Меня подловила какая-то банда и забила бы до смерти, если бы при мне не было ножа. Вдруг все вернулось — движения руки, быстрота удара. И даже запах крови. Одному я располосовал рожу, другой получил рану в грудь. Остальные удрали, а на следующий день вечером меня нашел Слепой Малыш.

— Слепой Малыш?

— Лет тринадцати-четырнадцати. Тощий как жердь, но прекрасно одет. Темные очки, правильная речь. Трость. Действительно ли он был слеп? Не знаю, но лицо в страшных шрамах. Его привела к моему столу шлюха по имени Лапочка Джуди. Он сказал, что может выяснить интересующие меня вопросы, но мне это обойдется дорого. Сказал, что расскажет только один раз, и никаких вопросов с моей стороны. Сказал, чтобы я не пытался его разыскать снова, потому что это будет означать мою смерть. Я ему поверил.

— Разумное допущение, — согласился Мэтью.

— Половину я заплатил ему вперед, и тогда он меня спросил, что я хочу знать. С этими людьми очень важно точно выбирать слова. Я сказал: «Меня интересует контракт на Николаса Свенскотта. Как он был выполнен и кто это сделал?» Он сказал, что понятия не имеет, о чем я говорю, но наведет справки.

— И он дал вам информацию? — спросил Мэтью.

— Через два дня я возвращался к себе в номер, — ответил Кирби. — Уже под утро. Здорово набрался какой-то дряни. Вдруг рядом со мной возник человек — не крупный, но крепкий джентльмен с хорошими манерами. Он взял меня за локоть, не давая повернуться, и сказал на ухо: «Идемте. Без шума». Я решил, что меня убьют, но идти было недалеко. Несколько улиц и переулков. Меня втолкнули в комнатушку с желтыми обоями, там на тряпичном троне сидел Слепой Малыш, и он поманил меня к себе.

«Теперь слушайте, — сказал он. — Без вопросов. После этого мы друг друга не знаем. Если будете продолжать расспросы, умрете. Это понятно?»

Я сказал, что понятно. И услышал от него следующие слова: «Контракт оплатил человек по имени Деверик, прибывший из Нью-Йорка с проблемой, которую хотел решить. Проблема такая: как уничтожить соперника и отобрать у него предприятие, не оставив следов?»

Он сказал, что в ход был пущен яд. Приготовил яд какой-то доктор из Нью-Йорка, Годвин или Гудвин, он точно не знал. Что-то было в Лондоне на этого доктора, история с проституткой и мертвым ребенком. Имя проститутки — Сьюзен. Неудачный аборт. Местные умельцы для этой работы были предоставлены человеком по фамилии Осли. Две вороны, писарь и чемоданщик.

— Простите? — переспросил Мэтью.

— Двое караульных, специалист по подделке почерка и носильщик для материалов, — пояснил Кирби.

— А, понятно. — Мэтью кивнул — просто не ожидал знакомых уличных терминов. — Рассказывайте дальше.

— Пока вороны сторожили от констеблей, двое других открыли замок ключом, полученным от своего человека. Выбрали бочонок, открыли, влили яд. Запечатали бочонок киянкой. Писарь тут же на месте подделал инспекторскую печать красным воском — цвет им сообщил тот же свой человек. Бочонок вернули на место, сообщники ушли, снова заперли дверь. На все ушло несколько минут.

— И им было все равно, сколько людей погибнет?

Кирби даже не дал себе труд ответить.

— Слепой Малыш добавил, что в контракте осталась недоработка, которую волынка — юрисконсульт преступной группы, если хотите, — предложил пока не трогать. Недоработка связана с женой Свенскотта. Ее, сказал он, зовут Эмили.

Мэтью ждал.

— Слепой Малыш мне сказал, что, по мнению волынки, мистер Свенскотт на много лет попадет в тюрьму и, вероятно, там умрет. Но если его жена решит возродить его дело — в знак верности его памяти, например, — то очень быстро с ней произойдет несчастный случай. Если в контракте сказано «уничтожить дело», то оно будет уничтожено. Подписано, запечатано, исполнено.

— Весьма цивилизованно с их стороны.

Мэтью начинал понимать, почему Кирби так отчаянно хочет сохранить в тайне место пребывания матери.

— У них свой кодекс чести. — Кирби внимательно посмотрел на Мэтью, потом продолжил свой рассказ: — Слепой Малыш сказал, что не знает обо мне ничего — кроме того, что меня зовут Эндрю Кипперинг и что я птица высокого полета, летающая низко. И еще он сказал: «Я хотел бы дать вам совет, сэр. Возвращайтесь туда, где вам положено быть. Контракт подписан самим профессором, и ваш интерес к нему мне не нравится. А сейчас, если вы будете столь любезны расплатиться, вас проводят домой».

— Подписан самим профессором? — нахмурился Мэтью. — А зачем?

— Я не знал, о ком говорит Слепой. Спросил потом Лапочку Джуди, и она мне рассказала, что знала сама — не очень много. Там видели тень, тут видели тень. Черная карета в тумане. Слухи, шепот, очень сильный страх. Профессор Фелл — известна только фамилия, имя неизвестно. Возраст и описание внешности неизвестны. Но кем бы он ни был, он соучастник расправы над моим отцом. И больше всего я боялся, что если мать поправится… если к ней вернется здравый рассудок… ее кто-нибудь уговорит нанять управляющих и восстановить семейное дело под той же фамилией. Поэтому я прежде всего постарался, чтобы никто ее не нашел, и принял меры, чтобы персонал больницы не пытался установить ее личность. Не хотел, чтобы она привлекла ненужное внимание. — Кирби уставился в землю, и Мэтью видел, что он борется со стыдом, который съедал его душу. — Я не хотел, чтобы ей стало лучше, — тихо сказал он. — Не хотел, чтобы она очнулась. Наяву ее ждали бы только страдания.

— И не в последнюю очередь из-за того, что сын ее стал убийцей троих человек во имя справедливости. Я хотел бы спросить вас: вы говорили мистеру Примму о том, что выяснили?

— Нет. Вообще-то… я упоминал имя Пеннфорда Деверика. Я, кажется, сказал… что-то насчет того, что он был в Лондоне одним из самых яростных конкурентов отца, и о том, что у них не раз бывали публичные ссоры. Я сказал, что это странно: Пеннфорд Деверик теперь управляет тавернами Нью-Йорка всего в сотне миль отсюда — и эта очень подозрительная трагедия, убившая моего отца. Но Примм никаких сопоставлений не сделал, да и зачем? У меня все равно не было доказательств.

Мэтью вспомнилось заявление Примма: «Альфа и омега моей профессии — доказательство». С этим трудно спорить. Еще Мэтью вспомнил кое-какие слова Полларда.

— Вы советовали Примму продать дело вашего отца?

— Да, и чем скорее, тем лучше. Деньги могли пойти в фонд, который я создал для матери. И покупатель уже был заинтересован. До отъезда из Филадельфии я подписал бумаги.

— А кто был покупателем?

— Галли Айвз. Один из двух управляющих. Работал с отцом много лет. Мы получили только по шиллингу на фунт, но это меня устроило.

— Айвз, — повторил Мэтью.

Он вспомнил: Поллард говорил, что Деверик купил филадельфийскую оптовую фирму в тысяча шестьсот девяносто восьмом году. На вопрос Мэтью он тогда ответил: «Это был человек по фамилии Айвз, который теперь работает на фирму Деверика в качестве управляющего в Филадельфии. И что это вам говорит?»

— Может быть, вы хотели бы знать — или не хотели бы, — сказал Мэтью, — что эти шиллинги на фунты мистер Айвз наверняка уплатил из кармана Пеннфорда Деверика. Не сомневаюсь, что мистер Айвз и был тем своим человеком в фирме.

Медленно и постепенно жуткая улыбка расползлась по лицу Кирби, и Мэтью показалось, что сейчас этот человек заорет. Но Кирби лишь сказал негромко:

— Победитель получает все, не правда ли? Видите, как я стал закален? Как — не боюсь этого слова — покорен судьбе?

— Более точным словом было бы «одержим». — Оба они друг друга стоят — котелок и чайник,[69] подумал Мэтью. Чтобы понять глубину этой одержимости, ему самому стоило вернуться на пару недель назад, когда он с ума сходил от мысли, что Эбен Осли избежал ответственности за преступления против своих воспитанников. Он отмахнулся от воспоминания. — И я полагаю, вам трудно было снова стать Тревором Кирби, почувствовав вкус жизни Эндрю Кипперинга? И вы решили найти себе здесь место, чтобы лучше было скрадывать дичь? И что же вы сделали? Вернулись в Лондон и купили паленые… извините, поддельные документы, чтобы представить себя птицей более низкого полета, чем были?

— Именно так, — был ответ. — Я приехал убить этих троих, и каждому из них шепнуть перед этим в ухо имя моего отца. Мне очень повезло получить место у Полларда. Пусть это была всего лишь малая доля тех денег и той работы, к которым я привык. Полларду нужен был в партнеры наглый слепень, быть может, слегка скучноватый. Это я увидел сразу — ему нужен был напарник для таверн. Больше показухи, чем работы, и я сложил рассказ о своих прошлых грехах, который его заинтриговал. Понимаете, Джоплину нужна помощь, хотя он хочет сам всеми лошадьми управлять. Но — поверенный Деверика и Осли! Мне так легко было проследить, когда и куда они ходят.

— И доктора Годвина тоже? — спросил Мэтью. — Вы стали торчать у Полли Блоссом, чтобы проследить… когда и куда он ходит?

— Да. И я ждал, пока подвернется момент.

— А в ту ночь, когда вы убили Деверика? Когда Грейс Хестер вдруг стало так плохо? Я полагаю, что так как вы были посредником, то проститутка, посланная за вами, обыскала ваши привычные таверны, и без успеха, потому что вы в этот момент снимали черную одежду, и ей самой пришлось идти за доктором Вандерброкеном? И вместе с ним она пошла к Уэйду и стояла на углу, пока доктор Вандерброкен разговаривал с преподобным?

Кирби пожал плечами:

— Знаете, в смерти Деверика и Осли есть и ваша доля работы.

— Моя? Какая же?

Адвокат то ли хмыкнул, то ли засмеялся.

— Когда вы встали перед лордом Корнбери и предложили вывести на улицы больше констеблей и лучше обученных. Я испугался, что он согласится, и решил, что лучше мне тогда сделать работу побыстрее.

Мэтью чуть не ляпнул: «Рад был быть полезен».

— Хотите посмотреть на Маскера? — спросил Кирби.

— Простите, сэр?

— На Маскера, — повторил Кирби, отходя из круга света куда-то в темноту.

Мэтью беспокойно оглянулся, оценивая, далеко ли лестница. Что-то сбоку от него отодвинули среди коробок и ящиков. Послышался звук металла, ударившего в кирпич, и Мэтью вздрогнул. Потом звук отодвигаемых в сторону кирпичей. Еще несколько секунд — и бурый парусиновый мешок упал из воздуха с глухим стуком и облаком пыли прямо к ногам Мэтью.

— Он внутри, — произнес голос Кирби, и сам Кирби вошел в круг света.

Мэтью осторожно наклонился и заглянул в мешок. Там была черная одежда — один плащ, если не больше, куртка с капюшоном. Шерстяная шапка. Пара черных перчаток. Нет, две пары. Тяжелый запах запекшейся и засохшей крови. Какой-то предмет поменьше. Потянув за оплетенную проволокой рукоятку, Мэтью неожиданно почувствовал, что предмет тяжелый. Рабочий конец этого предмета представлял собой кусок черной кожи, в который будто зашили свинцовый кулак. Джентльмен-палач не забыл своей системы с бойни: сперва удар в висок, потом ножом по горлу.

Вдруг, резко и остро, Мэтью понял, что ботинки Кирби прямо рядом с его ногами. Когда он поднял голову, в руках у Кирби был зловещего вида небольшой нож с изогнутым лезвием.

К чести Мэтью, он не закричал, хотя и почувствовал, как отлила от лица кровь. Он встал, не сводя глаз с ножа, думая, куда от него уклоняться.

Кирби повернул нож в руке, черной рукояткой к Мэтью.

— Очень острый, — сказал он. — Легко порезаться.

Мэтью не протянул руки к ножу, и Кирби бросил его обратно в мешок с прочими предметами. И только тогда Мэтью заметил, что Кирби держит еще и какую-то странную пару каминных щипцов.

— А, да. — Кирби поднял их, давая Мэтью рассмотреть заточенные концы. — Загоняете это между двумя расшатанными кирпичами, которые я однажды нашел. Вытаскиваете один кирпич, потом еще несколько — и открывается прекрасный тайничок. Не мог же я идти домой в окровавленной одежде, правда? На глазах у Мэри Беловэр. Плащи и перчатки я нашел на дне вон в том старом сундуке. Гирька эта досталась мне от одного моряка, который хотел с ней расстаться. Нож я купил у разносчика из Нью-Джерси. Знаете, в тот вечер вы меня едва не поймали. Не погонись вы за мной и не пытайся я удержать блокнот, я бы не оставил тот мазок на двери.

Мэтью показал блокнот:

— Расскажите мне, что это такое.

— Это вы мне расскажите.

Внезапно наверху открылась входная дверь. Собеседники замолчали. Дверь закрылась, послышались спускающиеся по лестнице шаги. И голос позвал:

— Эндрю? Эндрю, ты здесь?

— Джоплин, — тихо сказал Кирби Мэтью.

Поллард спустился по ступенькам, снова открылась и закрылась входная дверь.

— Бедняга, — сказал Кирби. — На самом деле — просто неуверенный в себе мальчишка. Ему всего лишь нужен товарищ — по барам ходить. Вообще у нас тут только Брайан работает по-настоящему, мы ему оба свои документы скидываем. Джоплин мне сказал, что Брайан страшно страдает, если не загружен под завязку. Но вернемся к блокноту. Видели страницу, которую я отметил?

— Видел. Кстати, оценил вежливость вашего со мной обращения.

— Ничего личного. Я хотел оставить этот пакет возле двери Григсби, но увидел вас при свете углового фонаря с Уолл-стрит, так что пришлось действовать быстро. Так вот, на этой странице — имена воспитанников. Я не ошибаюсь?

— Думаю, что не ошибаетесь.

— А числа рядом с ними? Есть предположения?

— Это шифр.

— Да, конечно, шифр, идиот вы этакий! Но что они значат? — Мертвые глаза стали наполняться злобой. Даже тень того, прежнего Кирби была внушительным зрелищем. — Думайте же, черт бы вас побрал! Я пытался понять и не смог, но уж если кто и сможет понять, так это вы!

Мэтью открыл блокнот на этой странице и поднес к свету. Снова просмотрел числа туда и обратно.

— Вот это та проблема, Мэтью, где я рассчитывал на вашу помощь, — сказал адвокат. — Я видел, что Осли там то и дело что-то пишет, и подумал, что эту книжку надо взять — там может быть ключ. Я знал, какую роль сыграли Годвин, Деверик и Осли, но кто поставил всю эту пьесу? Профессор Фелл? Кто-то из его соотечественников? Явно не Осли, у него бы ума не хватило. Но кто-то должен был быть здесь, на этом берегу пруда. Можете назвать его директором, если хотите.

— Директор, — повторил Мэтью, разглядывая страницу. У него в голове что-то щелкнуло и встало на место.

— Я в ту ночь хотел сказать: «Эбен Осли продает своих воспитанников преступному миру». Не всех, конечно, но некоторых. Может быть, тех, у которых есть таланты, полезные этому директору. Из которых он может выковать себе инструменты и потом их использовать. Вот здесь видите слово «Чепел». Это может быть имя?

— Да, — ответил Мэтью, лихорадочно думая. «Директор. Ремесленная школа». — Это и есть имя. «Приходили какие-то люди и устраивали нам испытания. Ну, знаешь, читать, переписывать тексты, разгадывать загадки…» — говорил Джон Файв. — Саймон Чепел. «Выясняли, что с нами раньше было, чего мы хотим в будущем». — Я думаю, это может быть…

— Что именно? — спросил Кирби, подвинувшись ближе.

«Даже пару раз приезжал один такой, который проверял, владеет ли кто-нибудь из старших ребят шпагой или кинжалом».

— Я думаю, — начал Мэтью и тут же поправился: — Я уверен, что это оценки. Баллы. Эбен Осли оценивал этих детей. Может быть… какие-то их особые таланты, а может быть, что-нибудь совсем обыденное, вроде того, умеют ли они понимать и исполнять приказы. Некоторые воспитанники были жертвами насилия, как Джон Файв. Может быть, оценивалась их жестокость или умение драться. Может быть — насколько они подходят для преступной жизни. А вот это… это «отсеянные». Либо самим Осли, у которого был первый выбор, кого представлять Чепелу, кого нет, либо самим Чепелом впоследствии.

Ему вспомнился Сайлас. Сайлас с ловкими руками и проворными пальцами. Сайлас Оукли, представленный с высокими оценками директору Саймону Чепелу двадцатого июня — практически месяц назад.

«Я просто упражнялся», — сказал Сайлас.

Для какой же будущей цели? Конечно, не для шиллинговых карманных краж, это ниже уровня профессора Фелла. Что-то должно быть более монументальное, более грандиозное. Кража ключа от несгораемого шкафа с дипломатическими документами, когда на карту поставлены судьбы народов и королей? Кража деловых писем, или охраняемых государственных печатей, или надушенных записочек любовников, которые могут вызвать скандалы и казни и падение империй в одну ночь… если не заплатить нужную цену за их возврат?

«Контракт подписан самим профессором», — сказал Кирби Безглазый Мальчик.

Потому что, подумал Мэтью, профессор был заинтересован увидеть воспитанников в деле.

«Новый Свет, — сказала миссис Герральд, — требует новых имен».

И не просто новых имен, понял сейчас Мэтью.

Новой крови.

Кирби ждал. Мэтью закрыл книжку и сказал с мрачной уверенностью:

— Профессор Фелл финансирует школу преступников. К северу, вверх по Гудзону милях в пятнадцати отсюда. Главным там человек по имени Саймон Чепел. Не думаю, что он и есть профессор, хотя могу ошибаться. Но где же еще искать потенциальных учеников, как не в приюте, полном мальчишек, уже познавших лишения и насилие? Неогранённые алмазы, я бы сказал.

Кирби кивнул. Свет понимания озарил его, хотя его действия обрекли его на мрак тюрьмы.

Мэтью подобрался, снова отметив расстояние между собой и лестницей.

— Этот блокнот я отнесу в Сити-холл, — сказал он, и голос, к счастью, не выдал, насколько свело ему живот судорогой страха. — Я отдам его Лиллехорну и расскажу ему все. — Он подождал, чтобы слова дошли до лихорадочно воспаленного мозга адвоката. Единственной реакцией Кирби было едва заметное быстрое подергивание рта. — И я бы хотел, чтобы вы пошли со мной.

Глава 44

Где-то под ярким синим небом плыл через реку паром. Где-то пели птицы на зеленых джерсейских холмах. Где-то невинные и счастливые дети играли в Джека-Соломинку.

А в полумраке погреба адвокатской конторы на Брод-стрит сидел Маскер с искаженным страданием лицом.

— Сами знаете, Мэтью, что я этого сделать не могу.

— Я знаю, что вы это сделать должны. Что толку в этой книжице без ваших показаний?

Кирби смотрел в пол.

— Вы говорили… что в этой трагической истории еще есть надежда. Можно спросить, в чем она?

— Надежда, — ответил Мэтью, — в том, что если вы сегодня — прямо сейчас — сдадитесь властям, обещаю, что я и некоторые влиятельные люди обеспечим вам свидание с матерью до того, как вы пойдете в тюрьму.

— Вот как? Вы и некоторые влиятельные люди?

— Да. Это я обещаю.

— Хорошо. — Кирби натянуто улыбнулся. — И после этого мне должно сразу стать легче, не правда ли?

— А на что вы надеялись, Тревор? Вы думали, что я раскрою организатора этого преступления, чтобы вы получили шанс убить и его до того, как он попадет под суд? — нахмурился Мэтью. — Если так, то вы действительно безумны. А воспитанников, которые в этом участвовали, вы тоже хотите убить? Айвзу тоже горло перерезать? — Эта фраза повисла в воздухе, когда Мэтью увидел злобный взгляд пустых глаз Кирби и подумал, что слегка пережал. Все же он продолжил: — Мне кажется, что если вы снова начнете бриться и увидите себя в зеркале, то поймете, как на вас подействовало убийство. Вы не преступник в душе! И даже Эндрю Кипперинг, при всех его пороках, не убийца. Пора бросить это дело, и пусть закон завершит то, что начали вы.

— Ну вот, теперь вы начнете мне рассказывать о мощи закона! О величии судов! О том, что Правосудие, эта слепая шлюха, всегда торжествует!

— Нет, не начну. Вы юрист, вы знаете, что это не так. Ошибается и выносит неверные решения любой суд, даже руководимый самыми лучшими намерениями. Такова жизнь. Но я пытаюсь объяснить вам, что ваши показания свершат правосудие над большим числом негодяев, чем ваш нож. Всех вы не убьете. Я даже не думаю, что в сердце своем вы хотели бы этого. Но ваши показания могут отправить их всех за решетку. Ваша история требует этого от вас, Тревор. Не продавайте истину задешево.

— Истину. Я ничего не могу доказать.

— Это начало, — ответил Мэтью, поднимая блокнот.

Кирби пошатнулся. Тяжело заморгал, глядя на фонарь, потом уставился в пространство.

— Мне… мне нужно подумать. — Рука медленно поднялась ко лбу. — Я устал. Я так устал…

— Я знаю, — сказал Мэтью и дал последний свой залп: — Ваша мать спит, даже когда ее глаза открыты. Мне кажется, ей снится, что «Ответ короля» прибыл, что вы входите в дверь. Вот чего она ждет, Тревор. Своего сына, который придет разбудить ее. И если вы прямо сейчас пойдете со мной к Лиллехорну, у вас есть такой шанс.

По лицу Кирби пробежала дрожь — и тут же слезы выступили на глазах. Как будто на виду у зрителей злая буря разрывала на части прибрежный дом — так резко искривилось лицо Кирби, и тяжелое рыдание сорвалось с его губ. Мэтью подумал, что ни один человек не может издать такого звука: это был вопль проклятого, низвергнутого с Небес. Слезы побежали по щекам Кирби, и лицо его снова стало маской — хотя эта маска страдания была превыше любой кары, известной Человеку, — колени его подогнулись, и он свалился наземь, пополз, пополз среди ящиков и бумаг подбрюшья своей профессии биться всем телом о недвижные кирпичи.

Мэтью пришлось взять себя в руки, потому что он тоже был потрясен. Кирби отдал все — положение, невесту, жизнь. Он вел битву, чтобы отомстить за страшную несправедливость, и отдал в этой безнадежной битве свою душу. Мэтью теперь думал, что месть пожирает и невиновного вместе с виновным и обоих их сжигает, обращая в тот же холодный пепел.

Но Мэтью был уверен, что в одном никто не сможет отказать Тревору Кирби.

Он был хорошим сыном.

— Я иду, — услышал Мэтью свои слова, и рыдания стихли. — Вы пойдете за мной, когда сможете?

Ответа не было. Кирби прижимался к стене, пряча лицо.

— Прошу вас, — сказал Мэтью. — Ради нас обоих.

Взяв с ящиков свою треуголку, он надел ее, крепко держа блокнот, и повернулся к лестнице. Вздрогнул, услышав за спиной движение, но нападения не последовало. Он поднялся по лестнице, вышел в дверь — в тот яркий свет, в котором плыл паром, пели птицы и дети играли в свои радостные игры.

Направился он по Брод-стрит к Сити-холлу, шагая не быстро, но и не слишком медленно. Он просто давал хорошему, но заблудшему сыну возможность подумать. Воздух пах солью моря, иногда доносился аромат табака, если проходил джентльмен с трубкой. Мэтью смотрел на здание перед собой, составляя в уме речь, с которой он обратится к Гарднеру Лиллехорну. Как ему все это объяснить, если Кирби так и не появится? Его слова будут тогда бредом сумасшедшего. «Констебль Лиллехорн, желаете ли послушать мой рассказ о коварном сговоре с целью воспитания из приютских сирот профессиональных преступников на службе у…»

Чья-то рука крепко ухватила его за правое плечо, прервав эти размышления. Он резко обернулся и увидел волчье, с запавшими глазами лицо Бромфилда, одетого в ту же широкополую кожаную шляпу и ту же охотничью одежду, в которой он был в имении Чепела.

— Смотри-ка! — Другая рука выдернула из пальцев Мэтью блокнот. — Неожиданная награда, я бы сказал!

Бромфилд обнял Мэтью за шею, как старый приятель, нагнувшийся сказать что-то по секрету, и столкнул его с тротуара в затененную нишу какой-то двери.

— Тихо, тихо, — сказал второй человек — тот, что держал блокнот. — Только доброжелательность, только предупредительность. Не правда ли, мистер Корбетт?

Ошеломленный Мэтью заморгал, глядя в улыбающееся лицо Джоплина Полларда.

Мальчишеская физиономия адвоката наклонилась ближе. На губах держалась та же улыбка, но большие карие глаза искрились не добродушным весельем, а бритвенно-резким блеском жестокости.

— Пожалуйста, совсем без шума. И без хлопот. Предъявите ему предмет, мистер Бромфилд.

Охотник вытащил из-за спины другую руку и показал до жути знакомую соломенную шляпку. Не в силах сдержаться, он содрал с Мэтью треуголку и насадил шляпку Берри ему на уши.

— Вашу прекрасную подругу взяли загодя. — Поллард продолжал держать ладонь на груди у Мэтью. — К несчастью, она так пнула ногой мистера Карвера по голени, что у меня зубы лязгнули. Так что когда вы ее увидите, она будет слегка в синяках. Но важнее ваше понимание, что ее жизнь зависит от того, что вы сделаете и скажете — точнее, не скажете — в ближайшие минуты.

— Что это зна…

Но Мэтью уже знал, несмотря на полное смятение мыслей. Понимание плеснуло ему в лицо ушатом ледяной воды. Было сказано, что Чарльз Лэнд — адвокат, практику которого унаследовал Поллард, — получил крупное наследство и вернулся в Англию, чтобы стать покровителем искусств и политической фигурой. Так профессор Фелл подготавливал место для новых инвестиций.

«Честолюбивый он, Поллард», — говорила вдова Шервин.

— Вы! — Мэтью произнес это слово как плевок. — Это вы все сделали?

— Все? Ну, это было бы преувеличение. Нет, не все. Просто следил, чтобы каждый делал то, за что ему платят, и чтобы все шло гладко. Это же и есть моя работа. — Он показал зубы. — Ровнять ухабистые дороги и следить, чтобы они сходились. Спасибо за блокнот, мистер Корбетт. Его я сегодня не ожидал получить.

— Можно мне дернуть его за нос, сэр? — с надеждой спросил Бромфилд.

— Никоим образом. Мы в общественном месте и соблюдаем приличия. Мистер Корбетт, вы пойдете с нами, и сделаете это без возражений и не привлекая внимания. Если через разумный промежуток времени вы не будете доставлены в имение мистера Чепела, то прекраснейшая мисс Григсби умрет такой смертью, о которой я даже не могу упомянуть, не потеряв свой сегодняшний завтрак. В силу этого я предлагаю вам следовать моим инструкциям: голову держать вниз, двигаться быстро, не говорить ни с кем, даже если к вам обратятся. Вы готовы? Идемте.

На самом деле, готов он или нет, никого не интересовало. Почти все лицо ему закрывала шляпа Берри, и его тащили двое с двух сторон — по Баррак-стрит, мимо того места, где было найдено тело Осли.

— Мы вас целое утро искали, — говорил на ходу Поллард. — Недавно я тут Брайана встретил на улице, он мне сказал, что вы приходили к Эндрю. Вы не против мне рассказать, зачем это вам понадобилось?

Мэтью был против, потому не стал рассказывать.

— Да не важно, — ответил адвокат на молчание Мэтью. — Я с Эндрю поболтаю и он мне все выложит. Мне кажется, или на самом деле как-то неспокойно было возле Эндрю последние дни? Как по-вашему?

— По-моему, идите вы…

Доблестный, но опрометчивый ответ был оборван парой грубых костяшек пальцев, вбитых в ребра через сюртук, жилет и промокшую от пота рубашку.

— Легче, мистер Бромфилд. Пока что в этом нет необходимости. А, вот мы и пришли.

На углу Барак-стрит и Бродвея стояла карета с четверкой лошадей, но совсем не такая, которая отвезла в имение Мэтью в компании Чарити Ле-Клер. Эта была пыльная и уродливая, специально сделанная похожей на обычные сухопутные паромы, что крейсируют между Бостоном и Нью-Йорком. Такая карета не будет привлекать внимания в потоке пешеходов, фургонов, телег и двуколок.

На козлах сидели кучер и форейтор, оба — мальчишки лет пятнадцати-шестнадцати.

— Внутрь, — сказал Поллард, подталкивая Мэтью вперед. Бромфилд швырнул внутрь его треуголку и отпер защелку на двери. Мэтью уже сел было в карету и тут увидел справа своего друга и одноклассника Ефрема Оуэлса. Тот шел по тротуару, футах в двадцати от кареты, опустив голову. Глаз не было видно за толстыми стеклами очков. Можно было бы позвать на помощь, но, во-первых, эти люди могли с тем же успехом скрутить и Ефрема, а во-вторых, жизнь Берри висела на волоске.

Ефрем прошел на расстоянии вытянутой руки. Тут же кулак Бромфилда уперся Мэтью в спину и запихнул в карету. Там уже сидел длинноволосый жилистый юнец, который был виночерпием на пиру у Чепела — Джереми, называл его хозяин. На волосах у него блестела помада. Как только дверь открылась, в руке у него появился невесть откуда взявшийся нож.

Мэтью сел на скамью напротив, рядом с ним сел Бромфилд, поднял руку и задернул холщовую занавеску на окне.

Поллард просунулся в дверь, отдал блокнот Бромфилду, который тут же сунул его под свой кожаный жилет.

— Вот и славно, — обратился Поллард к Мэтью. — Нет ни малейшей нужды устраивать неприятности. Мистер Чепел просто хочет с вами побеседовать.

— Побеседовать? Вы оговорились, наверное. Вы ведь хотели сказать «убить»?

— Мистер Корбетт, успокойтесь. Мы не разбрасываемся талантами, даже заблудшими. У нашего покровителя есть прекрасная деревенька в Уэльсе, где людям дают образование и правильные понятия о жизни. Но я бы действительно хотел знать: как попала к вам эта книжица?

Ответ найти надо было быстро.

— Мак-Кеггерс ошибся, что в вещах Осли ее не было. Его невольник Зед кое-что переложил в другой ящик. Я вернулся к Мак-Кеггерсу и нашел.

— И это так и было?

— Так и было.

— Хм-м… — Глаза Полларда изучали лицо Мэтью с таким вниманием, какого еще он прежде не замечал у этого молодого адвоката. — Надо будет мне спросить мистера Мак-Кеггерса. Вы меня беспокоите, сэр, как беспокоите и мистера Чепела. И что-то надо с вами делать.

— Девушка тут ни при чем!

— Тут — это где, сэр? — Поллард продолжал слегка улыбаться. — А, вы о вашей интриге с мистером Грейтхаузом, если я правильно понял? Нам хорошо известно, что вы раскапывали некую могилу на некоторой ферме. Мистер Ормонд был рад ответить на вопросы молодого представителя конторы коронера, который хотел уточнить некоторые детали.

— Я понятия не имею, о чем…

— Бросьте, не надо. Добрый, обязательный и глуповатый Брайан играет с прачкой в одну маленькую игру. Он ей сообщает какую-нибудь тайну, она ему в ответ другую. Кажется, это единственный его порок, помилуй его Господь. Во вторник Брайан мне сказал, что его прачка слышала: не три убийства было в городе, а четыре. Нашли труп, прибитый рекой к ферме в десяти милях от города. Молодой мужчина, пока что неопознанный. На теле множественные колотые раны. И таинственный информатор прачки сам это видел. Ну так вот, наш молодой представитель был вчера у мистера Ормонда и выяснил имена тех двоих, что вскрывали могилу. Хадсон Грейтхауз и — можете себе представить? — его помощник Мэтью Корбетт. Забавно, не правда ли?

«Обхохочешься», — подумал мрачно Мэтью.

— Разумеется, с мистером Грейтхаузом мы разберемся в свое время. Но сперва вы. Будьте здоровы, сэр. — Поллард отодвинулся и захлопнул дверцу. — Пошел! — крикнул он кучеру.

Бромфилд перегнулся через Мэтью и задернул вторую занавеску с довольно неприятным звуком.

Щелкнул кнут, карета покатилась. Мэтью обливался потом в желтоватом сумраке. Слышен был рабочий дневной шум Нью-Йорка — карета ехала по Бродвею на север. Мэтью не сводил глаз с ножа в руке Джереми — нож выглядел весьма живо и энергично.

Надо было искать выход. К сожалению, выхода не было. Мэтью поднял руку — снять с себя шляпку Берри, и тут же к нему метнулся нож, как жало гремучей змеи, а Бромфилд железной хваткой стиснул ему плечо. Эти мерзавцы мгновенно поняли, что он хочет сделать, и позволили ему снять шляпку. Он положил ее на колени, думая, что, будь он настоящим героем по образцу Хадсона Грейтхауза, то дождался бы первого серьезного ухаба, швырнул соломенную шляпку в глаза мальчишке, выхватил бы у него нож и всадил бы в цель побольше — то есть в грудь Бромфилда. Но, конечно, пробить кожаный жилет и блокнот — может быть, это была бы слишком необдуманная авантюра. Мэтью решил, что на свете есть только один Хадсон Грейтхауз, а в этой карете герою места нет.

Карета понеслась быстрее, свернув на Пост-роуд и оставив город позади. Кнут щелкал налево и направо, четверка лошадей не жалела усилий.

«Прекрасная деревенька в Уэльсе», — сказал Поллард. Как раз такое место, где им с Берри провести старость. Ну, если таковая у них будет.

У них, отметил про себя Мэтью. Ни с кем никогда он еще себя так не объединял после случая с Рэйчел Ховарт в Фаунт-Ройяле. Он вообразил тогда, что влюблен в Рэйчел, хотя на самом деле хотел только быть ее защитником. Любовь — он не знал даже, понимает ли он, что это такое. Желание — это он понимал, жажда общения — тоже… но любовь? Нет. Он был слишком занят, чтобы даже такая мысль пришла ему в голову.

Но сейчас ему светил долгий период — в лучшем случае — отставки. И вдруг он пожалел, что был слишком серьезен и куда как недостаточно… да, весел, как говорил Мармадьюк. Меньше шахмат, больше танцев. Или хотя бы больше внимания красивым девушкам Нью-Йорка, которых в этом городе хватает. Забавно, как наставленный на тебя нож может повернуть мысли к предметам, еще недавно казавшимся легкомысленными и вдруг ставшим безвозвратно утраченными.

«Но нет, погоди, — сказал он себе. — Не торопись». Он еще жив, и Берри тоже жива. Еще может настать время рыдать и сокрушаться, причем очень скоро, к сожалению, но пока рано. Пока надо оставаться спокойным, сосредоточенным и готовым действовать, если представится подходящая ситуация.

Карета ухнула в рытвину почти такую же глубокую, как отчаяние Мэтью, и подпрыгнула. Момент для Мэтью швырять Джереми шляпку в лицо миновал. Героев в карете не обнаружилось. Но разве не героизм — просто держать себя в руках, не давая разгуляться нервам, так и пляшущим под кожей?

«Что будешь дальше делать, бледная немочь?»

Джереми положил нож на сиденье рядом с собой. Бромфилд запрокинул голову, полузакрыв глаза и покачиваясь вместе с каретой.

— Эй! — окликнул мальчишку Мэтью. Бромфилд тут же открыл глаза и выпрямился. Джереми смотрел на Мэтью пустыми глазами.

— Тебе сколько лет? — спросил Мэтью.

Джереми посмотрел на Бромфилда — тот пожал плечами — и снова повернулся к Мэтью.

— Пятнадцать.

— Я в пятнадцать как раз вышел из приюта. Понимаешь, я тоже там воспитывался.

— Во как?

— У тебя какая специальность?

— Чего у меня?

— Ну, талант. За который тебя взяли из приюта в школу Чепела?

— Это тебе не школа. Это… — Он наморщил лоб, вспоминая слово. Явно не за сообразительность он попал сюда. — Это университет.

— Уверен, ты далеко пойдешь после диплома. Так какой у тебя талант?

Мальчик поднял нож и посмотрел на лезвие почти любовным взглядом.

— Вот эту штуку, — сказал он с законной гордостью, — я могу кинуть с двадцати шагов прямо кому хошь в спину. Я так одного индейца-пацана сделал, он у папаши моего кур воровал. Я ему красную глотку вспорол и скальп с него снял.

— Похвально. И сколько тебе тогда было?

— Одиннадцать вроде бы. А потом пришли индейцы и папашу моего с собой уволокли. А меня, чтоб их черти взяли, привязали к дереву и дом пожгли. Вот так я остался один.

Мэтью кивнул. Нечто вроде наемного убийцы? Артист холодного оружия, способный нанести удар издалека, из темноты? Очевидно, у Осли был талант распознавать в своих учениках скрытые способности — можно назвать их семенами зла, врожденными или созданными тяжелыми обстоятельствами жизни, — а потом Чепел из сырого материала лепил ценный товар.

— И что дает тебе мистер Чепел в награду за твою верность этому… университету?

— Жрачку отличную, — ответил мальчишка. — Койку. Никто ко мне не лезет. И манда — сколько захочешь.

Ага, подумал Мэтью. Значит, Чарити Ле-Клер — тоже ценный ресурс.

— А после одиннадцати лет тебе случалось убивать?

— Хватит, — предупредил Бромфилд. — Заткнись и больше пасть не разевай.

Голос ясно давал понять, что Мэтью не следует проявлять упрямство, если ему зубы дороги, и Мэтью откинулся на спинку сиденья. Джереми продолжал любоваться ножом, будто это была его декларация силы в том мире, который молодых людей растаптывает в кашу тяжелыми сапогами.

Наконец — нет, слишком скоро, — Мэтью ощутил, что карета замедляет ход. Форейтор прозвонил в колокольчик, перед остановившейся каретой открыли ворота. Лошади двинулись вперед, набирая скорость, и через сто ярдов раздался крик:

— Тпру! Тпру!

Карета заскрипела и остановилась. Дверца рядом с Мэтью распахнулась — и появился Лоуренс Эванс, отлично одетый, безупречно причесанный, стоящий в ярком свете дня. Но был он, конечно же, не один — вокруг стояли толпой и заглядывали в карету юные лица всех видов и, как говорил Чепел, возрастов от двенадцати до восемнадцати — двое или трое даже на пару лет постарше. Всего девятнадцать, как говорил Эванс. Может, и так, но Мэтью показалось, что их тут хватит дать отпор английской бригаде.

Первым вышел Бромфилд, потом Мэтью, конвоируемый Джереми с ножом. Мальчишки тут же завопили, заулюлюкали, загоготали, пока не раздался холодный голос Эванса:

— Хватит. Проявляйте уважение даже к врагу. И освободите дорогу немедленно.

Щелкнул кнут, карета покатила в сторону виноградника, а Мэтью был препровожден в особняк. Но на ходу он отметил, что «студенты» этого университета одеты более или менее одинаково: белые рубашки, черные или коричневые панталоны и кремовые чулки. Заметны были также бумажные значки на рубашках, разрисованные алыми и синими мелками треугольники, квадраты и круги, и быстро мелькнули только у старших юношей — синий круг в красном треугольнике, окруженном синим квадратом. Что-то вроде медалей? Или для различения между «курсами», как в настоящем университете? Первый год обучения, второй и так далее?

Мэтью прошел в дверь. Когда она закрывалась за его спиной, кто-то из мальчишек крикнул:

— Ну тебе сейчас и будет!

Что именно будет, даже думать страшно.

Его препроводили — достаточно грубо, Бромфилд подталкивал сзади — мимо лестницы в задрапированный гобеленами коридор, дальше в глубь дома, в столовую с веерами клинков, бывшую местом позднего и явно недавно прерванного дневного пира: тарелки с горками куриных костей стояли посреди серебряных подносов, солонок и перечниц, которые, по утверждению Чепела, создают стол джентльмена. Мэтью даже ощутил легкое злорадство, что его прибытие заставило Чепела оторваться от еды.

Дверь в левой стене была открыта, за ней виднелась лестница, ведущая вверх, освещенная узким и длинным окном.

— Сюда, пожалуйста, — сказал Эванс и пошел вперед.

Мэтью чуть не упал от толчка в спину, едва успев нащупать первую ступеньку. Лестница вела в кабинет с круглыми окнами в сад, похожими на корабельные иллюминаторы, повсюду сплошь кожаная обивка и темный дуб. Обычный кабинет человека со средствами: широкий письменный стол, кресла, картотечные ящики, книжные шкафы с томами в кожаном переплете, в которых при менее печальных обстоятельствах Мэтью рад был бы порыться.

Два предмета в этом вот кабинете неприятно выделялись. Первым был Саймон Чепел за столом, в косом луче солнца, громада плеч и таран головы, а вторым — Берри Григсби в абрикосового цвета платье с желтой кружевной оторочкой. Она сидела на отставленном в сторону стуле, руки у нее были связаны за спиной белым шнуром, и таким же шнуром она была привязана за талию к спинке стула. Волосы растрепаны и перепутаны, глаза дикие и очень испуганные, а на левой скуле наливался свежий и яркий кровоподтек.

— Добрый день, Мэтью! — Чепел сидел, опираясь на зеленое сукно стола локтями сплетенных рук, в очках ярко сверкало солнце. — Извините, что не встаю.

Никакого остроумного ответа у Мэтью не нашлось — рот пересох как колодец. Чарити Ле-Клер, столь же элегантная и красивая, сколь испорченная и развращенная, стояла прямо у Берри за спиной. У противоположной стены раскинулся в кресле похожий на ящерицу граф Дальгрен, будто загорал на теплом камне.

— Мэтью, — хрипло проговорила Берри. Разбитая нижняя губа у нее распухла. На шее остались синяки от пальцев Карвера, когда тот задушил ее крик. Глаза молили о спасении, будто это какое-то страшное недоразумение, и теперь все станет хорошо, потому что пришел наконец сэр Ланцелот.

Но рыцарь этой минуты отметил нечто весьма тревожное: на полу под Берри был расстелен кусок толстой парусины. Очевидно, для защиты толстого кирпично-красного ковра от… от чего? Опять-таки страшно было подумать.

— Вот чего у него с собой было, сэр, — сказал Бромфилд, вытаскивая блокнот и выкладывая его на стол. Чепел тут же открыл ее на странице, отмеченной Маскером.

— А, да. Очень хорошо. — Улыбка Чепела была как свежая рана. — Вот теперь могу вздохнуть спокойно.

Мэтью обнаружил, что в комнате присутствует еще одна личность. Справа, в тени, прижавшись к книжным полкам как черная паутина, стоял юноша непонятного возраста. Узкокостный, бледный, жутковато-хрупкого вида. Шелковистые волосы цвета пыли. Одет он был в ту же форму, что и прочие студенты, на приколотой к рубашке табличке — круг. Тонкий и длинный шрам уходил от правой брови под волосы, а глаз с этой стороны поблескивал молочно-белым.

— Связать его, — бросил Чепел, проглядывая записную книжку.

Стоящий за спиной Мэтью Бромфилд сгибом локтя сжал ему горло, а Лоуренс Эванс продемонстрировал подозрительное для бывшего клерка умение обращаться с веревкой. Руки Мэтью завели назад, обкрутили запястья шнуром и завязали так туго, что он чуть не обмочил собственные панталоны. Потом его пихнули на стул, услужливо подставленный под ягодицы.

Чепел взял понюшку из серебряной табакерки — по щепоти в каждую ноздрю, втягивая носом, но весьма по-джентльменски. Белым кружевным платком он смахнул остатки табака с костюма — который, впрочем, сам был сочного табачного цвета.

— Я хочу знать, — спросил он, складывая платок и убирая его в карман, — где вы взяли этот блокнот. Не будете ли вы так добры мне об этом рассказать?

Мэтью как-то сумел смочить свой пересохший колодец, чтобы ответить:

— Конечно, скажу. Все очень просто: коронер положил его не туда. В другой ящик. Я вернулся к нему и…

— А зачем бы он стал давать его вам, сэр? — Топазовые глаза чуть-чуть полыхнули огоньком.

Осторожно, подумал Мэтью.

— Он мне доверяет. Я ему сказал, что знаю мисс Ле-Клер и отдам блокнот ей. Естественно, я собирался принести его сюда. — Возникла пауза, Мэтью ею воспользовался, чтобы продолжить: — Я то же самое сказал мистеру Полларду. Он сам поговорит с мистером Мак-Кеггерсом.

— Он все знает, — сказал Бромфилд, и Мэтью захотелось двинуть его ногой в пах.

— Я знаю, что он все знает, — раздраженно огрызнулся Чепел. — Может быть, не все, но достаточно. Ладно, Мэтью, отложим на время эту книжечку, сейчас меня интересует Маскер. Вы знаете, кто он?

— Нет.

— Вы абсолютно в этом уверены?

— Я… да, я уверен, — ответил Мэтью, проклиная свою нервную дрожь.

— Видите ли, причина моего вопроса в том, что Маскер убил троих человек, игравших важную роль в нашем проекте. Вы ведь знаете, о каком проекте я говорю?

— Нет, сэр, не знаю. — И быстро добавил: — Нет никакой необходимости мне о нем рассказывать.

— Сэр? — подал голос убийца-в-спину Джереми. — Он меня по дороге спрашивал, в чем мой талант. И наш университет он, бля, школой назвал!

— Прошу вас выбирать выражения. Ваша оценка поведения будет снижена. — Чепел перенес свое обжигающее внимание на блестящее от пота лицо Мэтью. — Кто загнул эту вот страницу? — Мэтью будто оглох и онемел. — Эту вот страницу с именами воспитанников? Кто ее загнул? Мистер Мак-Кеггерс?

— Я полагаю, что он, сэр. Может быть, я сам случайно, я не помню…

— Вы лопочете чушь, — перебил Чепел очень спокойным голосом. Странно, как от такого спокойного голоса может дрожь пробрать до самого хребта. — Я думаю, вы знаете, кто такой Маскер. Я думаю, что Маскер убил этих трех человек именно из-за одного из наших предприятий. Я думаю, у него есть какой-то грандиозный план отмщения, и это означает наличие у него связей со Свенскоттами.

— С кем, сэр? — спросил Мэтью, хотя и несколько придушенным голосом.

— Мистер Бромфилд, если он еще раз заговорит, не будучи спрошенным, я прошу вас отреагировать очень резко. Однако прошу вас беречь ковер: он новый, и пятна крови мне на нем не нужны.

— Будет сделано, сэр.

— Итак, я говорил, — продолжал Чепел, — что Маскер связан с семьей Свенскотт. Это очевидно. Я думаю, что раз вы теперь младший партнер мистера Хадсона Грейтхауза в его весьма почтенном бабском агентстве, то по каким-то своим причинам и, возможно, при достаточно странных обстоятельствах Маскер обратился к вам благодаря объявлению в газете. Итак, это должен быть некто, кого вы знаете, и кто знает ваши нынешние связи. Он передал вам блокнот, снятый им с тела Эбена Осли, этого убитого мудака. И теперь у Маскера проблема: он хотел бы знать, кто мог организовать мероприятие в Филадельфии в… какой это был год, Лоуренс?

— Тысяча шестьсот девяносто седьмой, сэр.

— Совершенно верно. Он желает, чтобы вы выяснили, кто составил этот план и хочет убить этого человека. Если вы еще сами не сообразили, мы говорим обо мне. К необходимости защищать собственное горло я отношусь весьма отрицательно, пусть даже я знаю, что этот Маскер попадет на бойню, стоит ему ногой ступить в стены этого имения. Поэтому… я желал бы знать имя этого человека, чтобы я мог привезти его сюда и вышибить ему мозги. Это имя сообщите мне вы, сэр. И сделаете это в течение одной минуты. Мистер Рипли?

Мальчишка змеиным движением выплыл из тени. В тот же миг Чарити Ле-Клер обеими руками вцепилась в волосы Берри и закинула ей голову назад. Лоуренс Эванс, мастер на все грязные руки, шагнул вперед и прижал к правому глазу Берри какой-то металлический зажим, не дающий векам сомкнуться. Девушка кричала и пыталась сопротивляться — тогда элегантная дама заткнула ей рот грязной кожаной перчаткой.

Скользящим движением Рипли вынул из кармана отточенную до синевы вязальную спицу.

Глава 45

Мальчишка плыл ангелом смерти. Сияние окружало его, эфирная голубизна — а может быть, отражался свет от спицы.

Он двигался вперед ровным шагом, без спешки и без промедления. Берри попыталась ударить его ногой — он уклонился, не сбиваясь с шага. Неуязвимый, как тень — но это была жуткая реальность. Берри попыталась перевернуть стул — красивая дама только крепче вцепилась в рыжие локоны.

Рипли дошел до своей жертвы, без колебаний поднес спицу к зафиксированному глазу Берри.

— Я скажу! — крикнул Мэтью.

— Остановитесь, мистер Рипли, — велел Чепел, и юноша немедленно послушался. Живой глаз на левой стороне, черный зрачок, дернулся в сторону директора школы. — Отойдите немного, но будьте готовы.

Чепел поднялся со стула, обратился к Дальгрену:

— Вставайте.

Фехтовальщик лениво встал. Чепел взял стул, подвинул к Мэтью вплотную.

— Держите ее вот так, — сказал он даме и Эвансу, сел лицом к лицу с Мэтью, почти соприкасаясь коленями. Потом наклонился так близко, что стало видно, как сочится масло у него из пор. — Вот так. А теперь говори имя.

— Можно мне воды? В горле…

— Мэтью, второй раз я не стану его останавливать. Какая мне разница, что она будет одноглазая? Имя.

— Хорошо. — Мэтью облизал губы. Дрожащая капля пота повисла на кончике носа. Очень трудно было говорить, когда Берри то мычала от боли, то пыталась что-то крикнуть через затыкающую рот перчатку. — Только сперва я вам должен рассказать о нем. — Он увидел, как Чепел поворачивает голову, готовый отдать приказ юному мучителю. — Сэр, умоляю вас! Я должен вам объяснить, что это сын Свенскоттов!

Чепел остановился. Массивный лоб в голубых венах нахмурился.

— Помнится мне… — Он постучал пальцем по лбу, будто подгоняя память. — Как мы выяснили, у Свенскоттов было два сына, умерших в раннем возрасте.

— Да-да, эти два сына — Тоби и Майкл — умерли, это верно, но это другой мальчик, он работал на бойне, оттуда его и взяли. Свенскотты неофициально усыновили его, воспитали как сына, отдали в школу. Все, что могли бы сделать родители.

— Вот как? — Чепел подался совсем близко, почти нос к носу. Глаза его неотрывно смотрели в глаза Мэтью.

— Да, сэр. Он нехилое скопил состояние. Замаскировался. Он это назвал… птица высокого полета, летающая низко.

Чепел поскреб подбородок:

— Рассказывайте дальше.

— Он навел справки в Лондоне. На улицах предлагал деньги за информацию. Он все знает, сэр. Про отравленное вино и что дальше было.

— Это правда?

— Да, сэр. Он мне и отдал блокнот. Хотел, чтобы я выяснил смысл этой страницы — что значат отметки. То есть цифры.

— Очень хорошо. — Едва заметная улыбка появилась на лице Чепела. — Это и есть отметки. По крайней мере с ограниченной точки зрения Осли. Он по ним торговался о цене. Я свои оценки ставил потом.

— Он надеялся, что выведу его на вас. Я ему сказал, что он должен сдаться властям. Что им должна стать известна его история.

— И он действительно сдался властям? — Чепел правильно понял выражение лица Мэтью. — Нет, конечно. Он, пройдя весь этот путь, теперь должен быть почти безумным. Зачем бы ему сдаваться? И кому вы еще рассказали эту историю? Хадсону Грейтхаузу и миссис Герральд, я полагаю?

— Ни ему, ни ей. Это мое расследование.

— Но вы с Грейтхаузом выкопали тело Билли Ходжеса? Зачем?

— Мне о нем рассказал Мак-Кеггерс. Главный констебль Лиллехорн не хотел, чтобы знал кто-нибудь еще. Я думал… думал, что это может дать нам путь к Маскеру.

— Очень кружной, — сказал Чепел. — Бедняга Билли. Блестящий фальсификатор, но увы — слабый ум. Вы знаете, это ведь он был тем писарем, который подделал печать инспектора на складе Свенскотта. Интересно, что зачастую человек, которому пришлось научиться писать не той рукой, куда легче овладевает искусством подделки. Он был просто чудом, этот Билли. Еще кое-какую работу делал для нас в Бостоне, но по мелочи — вроде мелких пунктов в реестрах недвижимости. Несколько лет он учил у нас молодежь… а потом, как ни грустно, решил нас покинуть. Ох уж этот Билли.

— Я бы предпочел, чтобы вы не рассказывали мне, сэр, — сказал Мэтью.

— Да нет, все в порядке! Я на вас ни капли не сержусь! — Чепел хлопнул Мэтью по левому колену. — Видит бог, даже и не думаю. Понимаю — это же просто работа. Вы хотели сделать себе имя в агентстве «Герральд» — это же естественно! Но скажите мне вот что… что вы чувствовали, помогая убийце планировать убийство?

— Я думаю… — Мэтью сглотнул слюну, — я думаю, что это просто работа.

— Вот правильный дух! — Чепел хлопнул в ладоши, оглядел всех присутствующих. Берри билась и дергалась без малейшего успеха, а Чепел просто сиял. — Истинная предприимчивость, друзья мои! Окончательное слияние того, что некоторые назвали бы демоническим и ангельским! Юноша хочет в жизни продвинуться — а потом строит заговоры вместе с безумным убийцей! Как вам такое?

— Весьма юмористично, — сказал Лоуренс Эванс без тени юмора.

Чепел повернулся к Мэтью, снова нос к носу. В линзах очков Мэтью увидел собственное лицо, перепуганное донельзя.

— Имя.

— Его зовут… — Мэтью запнулся, сердце стучало. Никто не спасет ни его, ни Берри. Он должен сделать что может, хотя бы выиграть время на обдумывание.

— Мистер Рипли ждет, — шепнул Чепел.

— Его зовут Диппен Нэк. Он констебль.

Комната будто застыла.

Чепел посмотрел на Эванса:

— Диппен Нэк? Что за имя такое странное? Вы его знаете?

— Нет, сэр.

— Бромфилд?

— Нет, сэр, — ответил охотник.

Чепел снова вернулся к своему пленнику, стал играть серебряными пуговицами на жилете Мэтью.

— Мистер Эванс, достаньте книгу с результатами переписи и посмотрите, есть ли там в списке мистер Диппен Нэк. А кстати, красивые пуговицы.

Эванс убрал фиксатор век от глазного яблока Берри, которое, наверное, уже и высохнуть могло. Берри заморгала, будто пыталась запихнуть его обратно в орбиту, не пользуясь руками. Эванс подошел к столу, выдвинул ящик. Вытащил тонкую книжицу в черном переплете — Мэтью узнал ее. Экземпляр результатов нью-йоркской переписи, предпринятой в прошлом году по указанию ныне, увы, покойного мэра Худа. Мэтью ощутил, как потеют подмышки. Если у Нэка жена и полный дом детишек, или же он живет с матерью — все пропало.

— Диппен Нэк — это псевдоним, — сказал он, чтобы как-то выпустить пар. — Настоящего его имени я не знаю.

Указательный палец Эванса бродил по странице.

— Вот он, сэр. Диппен Нэк. Живет на Нассау-стрит. — Он протянул книгу, показывая имя и адрес.

— Очень хорошо. Что ж, значит, такой человек есть. Ни жены, ни детей, как я вижу. Скажите, Лоуренс, вы помните имена сыновей Свенскоттов? Действительно Тоби и Майкл?

— Я думаю, что да, сэр, но посмотреть в бумагах — дело одной минуты. Наверняка у нас где-то записано.

— Тогда посмотрите.

Эванс подошел к картотеке, выдвинул ящик и начал перебирать бумаги.

Мэтью заерзал на стуле — насколько это было возможно. Берри издавала приглушенные звуки — что-то среднее между криком боли и ругательствами. Безжалостные руки мисс Ле-Клер все так же держали ее за волосы.

— Сэр, пожалуйста, — обратился Мэтью к Чепелу, — нельзя ли ее отпустить?

— Нет, — был ответ. — Но полагаю, такая суровость более не нужна. Чарити, одной руки хватит.

— Нашел, сэр! — провозгласил Эванс. Он подался вперед, читая какой-то лист. — Да, так их и звали. Но погодите! — Он замолчал. — А вот это уже интересно, — проговорил он медленно, и от его голоса снова ужас охватил Мэтью. — Кажется, что у Свенскоттов…

Мэтью решил воспользоваться шансом, и если он ошибся — может быть, никогда больше ничего ему не придется говорить.

— Был третий сын, да, я знаю. Младенец, умерший сразу после рождения.

Эванс молчал, не отрываясь от чтения.

— Ну что? — спросил Чепел.

— Он прав, сэр. Здесь небольшая приписка. Младенец, умерший вскоре после рождения, согласно медицинскому свидетельству, полученному в Лондоне. — Он поднял пожелтевший пергамент. — Желаете видеть?

— Нет, — осклабился Чепел. — Значит, Диппен Нэк? Только одним способом мог Мэтью узнать о мертвом младенце — от члена семьи. От четвертого сына. Конечно, неофициального. И смотри-ка, складывается? Маскер — констебль? Может бродить всю ночь где хочет, подкрадываться к жертвам, и… — Жест пальца поперек горла завершил тираду.

По лестнице кто-то поднимался, ковыляя, будто на деревянной ноге. Мэтью покосился в ту сторону и увидел, как Карвер, желтоволосый, коренастый, с тяжелым лицом — второй охотник, а иногда и громила, входит, хромая, в комнату.

— Мистер Чепел! — обратился он. — Виноват, но ребята знать хотят, будет ли игра сегодня.

— Будет, конечно. — Чепел встал. — Скажи там им, и скажи Эдгару и Гастингсу, чтобы все подготовили. Да… и еще. Когда вы это сделаете, возьмите с мистером Бромфилдом ваших лошадей и езжайте снова в город. Сперва на конюшню, и там возьмете третью лошадь. Оттуда. — он глянул на справочник, — на Нассау-стрит, дом номер тридцать девять. Если надо, ждите до темноты, но привезите сюда человека по имени Диппен Нэк. Будьте осторожны — он опасен и не в себе, но не наносите — повторяю: не наносите ему повреждений такого рода, после которых любые физические травмы излишни и не эффективны. Вам ясно? — Он посмотрел на Эванса: — Кто сегодня на воротах?

— Енох Спек, сэр.

— Выезжая, скажите мистеру Спеку, что он может подключиться к игре, когда запрет ворота. Теперь ступайте. Оба.

Когда охотники вышли — Карвер явно при этом страдал от ушибленной голени, — Джереми по жесту Чепела перерезал веревки, привязывающие Берри к стулу. Мисс Ле-Клер отпустила ее волосы, но Мэтью заметил, сколько рыжины прилипло между ее пальцев.

— Встаньте обе, — велел Чепел, подтверждая свои слова движением рук. — Мисс Ле-Клер, выньте это у нее изо рта, будьте добры.

Берри повернулась лицом к элегантной стерве, подставляя перчатку. Мэтью заметил это раньше, чем мисс Ле-Клер: алое пламя в глазах Берри, как далекий маяк на каменистом берегу: «Опасно! Здесь гибнут корабли!»

Перчатку извлекли только наполовину, как Берри вдруг запрокинула голову и резко ударила лбом в точеную переносицу мисс Ле-Клер. Раздался звук, который могла бы издать дыня, упав с крыши стоэтажного здания — если бы подобное сооружение возможно было построить. Одновременно Чепел схватил Берри, юный палач мистер Рипли не вскрикнул, но совершенно без эмоций зашипел настороженно, а мисс Ле-Клер пошатнулась, падая, с глазами, уже обращенными внутрь, в царство глубокого забытья и мучительного пробуждения. Переносица у нее стала плоской, словно выглаженная сковородой. Элегантная дама стукнулась затылком об стену, волосы взметнулись белокурыми змеями медузы, и она сползла на пол, поливая кружевное платье тугими струйками крови из маленьких ноздрей. По лицу быстро и уродливо, как чума, расползался синяк.

Берри выплюнула перчатку, и та ляпнулась на голову мисс Ле-Клер, как модная парижская шляпка.

Мэтью подумал, что в этой семье не только дедушка умеет колоть орехи железным лбом.

Чепел развернул девушку лицом к себе, но руку держал перед собой — на случай, если она решит удвоить счет. Красные пятна гнева вспыхнули у него на щеках, но подчиняясь его железному самообладанию и — возможно — фатализму, почти так же быстро и погасли. Он даже сумел сдержанно улыбнуться в знак одобрения, глянув на поломанную куклу.

— Мастерская работа, — сказал он.

— Вы, суки! — вскипела Берри, обращаясь сразу ко всем. — Вы что это делаете?

— Выражения, — предупредил Чепел. — Всегда можно взять вторую перчатку.

Руку он держал перед собой, страхуя собственный лоб.

Предыдущий разговор об «игре» Мэтью очень не понравился. От этих слов колени у него дрожали и мочевой пузырь подергивался даже больше, чем от почти полного онемения в связанных руках.

— Нас отправят в одну симпатичную деревеньку в Уэльсе, — сказал он чуть более жизнерадостно, чем надо. — Правда ведь, мистер Чепел? В ту деревню, которую содержит профессор?

Все эмоции смыло с лица Чепела — стала восковая маска.

— Лоуренс, подержите эту ведьму. — Когда Эванс осторожно занял его место, Чепел позволил себе удовольствие еще по одной понюшке в каждую ноздрю. Потом, не торопясь, проговорил: — При всей неоценимой полезности мистера Полларда для поддержания порядка в наших делах язык у этого человека длинный и совершенно беспорядочный. Дела нашего покровителя — никоим образом не ваше дело, сэр. В мою компетенцию входит решение вопроса, быть вам переданным дальше в нашу систему, или же вам не быть… — Пауза. Слово «переданным» не прозвучало. — Я принял решение в пользу второго варианта. — Где-то вдали зазвонил колокол, и продолжал звонить, не смолкая. Глаза, смотревшие на Мэтью из-за прямоугольной оправы очков, чуть смягчились, будто подернулись серой пеленой сожаления. — У вас есть ум, Мэтью. Есть предприимчивость. В свое время вы могли бы стать весьма полезны нашему покровителю. Но я опасаюсь — и профессор со мной согласился бы, — что вы слишком далеко зашли.

Чепел покачал головой. С болью, но решение он уже принял.

— Вам надо было дать нам хотя бы один глаз выколоть перед тем, как выдавать мистера Нэка, — сказал он.

Мэтью, ошарашенный, просто не нашел что ответить, а Чепел вернулся к столу, взял блокнот и положил его в ящик. Колокол все звонил и звонил — веселые похороны, подумал Мэтью. Берри смотрела на него, будто ожидая, что он разубедит ее сейчас — но как?

— Она пусть спит, — велел Чепел, когда Джереми наклонился к своему ценному ресурсу, начинающемуся на «м» и кончающемуся на «а». — Видит Бог, всем бы нам тоже неплохо отдохнуть. Выходи первым, Джереми. Только не наступи в кровь и не наследи на ковре, ради Христа! Вот так, хорошо, можешь идти. Вы следующий, мистер Рипли. — Мэтью отметил, что даже Чепел старается держаться подальше от этого жуткого юнца. — После вас, мисс, — сказал он Берри, которая уперлась ногами, но тут же побежала вперед, подталкиваемая в шею рукой Лоуренса Эванса. — Мистер Корбетт и граф Дальгрен, прошу вас.

Оказавшись в столовой, группа подождала, пока спустится сам Чепел. Он спустился оживленный, насвистывая. Все в мире Саймона Чепела было в порядке. На глазах Мэтью он закрыл дверь кабинета, вынул из кармана ключ, запер ее и вернул ключ обратно. Вряд ли мисс Ле-Клер проснется до сентября.

Мэтью покосился на Берри; она перехватила его взгляд и посмотрела в ответ. В глазах ее читался вопрос: «И что теперь делать будем?»

Он не знал ответа на этот вопрос, а тем, что знал, с Берри делиться не собирался. Шнуры у них на руках, более легкие и прочные, чем обычные хозяйственные веревки, были точно такие, как у Билли Ходжеса.

— Ну, пошли! — сказал, сияя, Чепел. Колокол все звонил.

— Сэр, — обратился к нему Мэтью, пока граф не толкнул его дальше, — а вам не кажется, что надо подождать? Хотя бы убедиться, что я правду сказал про Диппена Нэка?

— А зачем? — Лицо Чепела оказалось прямо перед Мэтью, сияющее, как луна. — Разве это не было правдой? — Мэтью лихорадочно задумался, как ответить на этот обоюдоострый вопрос. Чепел расхохотался и хлопнул пленника по плечу: — Ваша беда, — сказал он чертовски добродушным голосом, — в том, что вы слишком честны. Пошли, пошли.

Глава 46

Долгий путь к печальному концу под жизнеутверждающую панихиду колокола.

Бок о бок шли по дороге к винограднику Мэтью и Берри. Перед ними широко шагал Чепел, занятый беседой с Эвансом. Построившись треугольником вокруг беспомощных пленников, шли Джереми, Рипли и граф Дальгрен. А за ними, не отставая, мальчишки, вопя и смеясь от радости, отпихивая друг друга, чтобы получше разглядеть Берри, бросаясь вперед дернуть ее за платье или Мэтью за сюртук и со смехом уворачиваясь от почти шутливых выпадов ножа Джереми, отскакивая от угрожающих взмахов руки Дальгрена и его прусских выкриков. Но никто не трогал Рипли, и он тоже будто не замечал никого. Надев черные очки, он шагал угрюмо и неумолимо.

— Что они с нами сделают?

Берри подалась ближе к Мэтью, вздрогнула, когда желтоволосый юнец лет четырнадцати дернул ее за платье. Она было повернулась на него прикрикнуть, как уже на нескольких прикрикнула, но так как это вызывало только взрывы смеха, решила этого не делать.

Мэтью хотел сказать: «Не знаю», но время для подобной лжи уже явно прошло. И вообще, он же так чертовски честен.

— Они нас убьют, — сказал он.

Берри остановилась, уставилась на него, разинув рот. Ее синие глаза прожигали у него в голове дырку, но тут Дальгрен толкнул ее так, что она чуть не налетела на Мэтью. Ох, как развеселились мальчишки! Один — темно-рыжий бесенок лет двенадцати — начал потирать себе штаны спереди, отплясывая джигу и взметая сапогами пыль.

— Убьют? — ахнула она, когда к ней вернулась речь. — Убьют? Во что ты меня втравил?

— В приключение, — ответил он. — Я думал, тебе они нравятся.

— Мне нравятся такие приключения, когда я остаюсь жива! — Ее рот оказался так близко к его уху, что Мэтью подумал, как бы она его не откусила. Растрепанные и спутанные волосы девушки стали светлыми от пыли. Она отчаянно огляделась вокруг — но за стеной ржущих морд и пляшущих фигур виден был только лес. — Но мы же можем бежать?

— Не быстрее, чем они.

— Они не будут нас убивать! — Она дернула ртом, в глазах у нее стояли слезы. — Они же только хотят нас напугать, правда?

— Не знаю. Вряд ли меня можно напугать больше, чем я уже боюсь.

— Ты должен что-то сделать! — требовательно сказала она — и снова прямо ему в ухо.

Мэтью только хмыкнул.

«Что будешь делать, бледная немочь?»

Можно заплакать, подумал он. Разразиться слезами, чтобы они видели, насколько ты на самом деле храбр. Пусть видят, что получается, когда бледная немочь, любитель-шахматист пытается строить из себя — какое он слово нашел в Филадельфии? — да, детектива. Бу-га-га, как смешно. Из своего первого расследования надо живым выходить, подумал он мрачно. Еще раз напряг руки в путах, как делал уже не меньше полдюжины раз — но эти веревки спадут, только когда у него запястья станут потоньше.

— Кто-то сюда едет, да? — взмолилась Берри. Голос ее сел, и она постаралась взять себя в руки. — Скажи, нам кто-нибудь едет на помощь?

— Никто. И ворота заперты.

Не слишком ли он жесток? Он захотел обнять ее за плечи — тут же забытые путы напомнили о себе. Мозги у него плавали в крови — и очень скоро будут плавать в ней не метафорически. Да вообще сердце может разорваться, он упадет и умрет, не получив раны.

Но не избежав оскорблений, понял он, когда заметил, что наступил в кучу навоза, оставленного лошадьми из кареты на пути к конюшне. Хохот, вопли, кто-то крикнул «засранец!». Нельзя ли умереть от смущения? — подумал он. Увы, нет.

— Мистер! — крикнула Берри. И громче, чтобы заглушить колокол смерти и вопли веселья: — Мистер Чепел!

Прервав разговор с Эвансом, Чепел подался назад:

— Да, мисс?

— Мы ничего не скажем! — заверила она его.

— Совершенно верно, мисс.

— Я серьезно! Мы будем молчать! Правда, Мэтью?

— О да, вы будете молчать, — согласился Чепел.

Внезапно Берри села на землю. Чепел сделал жест рукой — и рой мальчишек тут же радостно бросился выполнять распоряжение. Мэтью показалось, что с Берри сейчас сорвут одежду, ее груди и интимные части тут же были ощупаны всеми наличествующими руками. Она вскочила, вся красная, с выпученными глазами, отбиваясь, пока граф Дальгрен не шагнул вперед, схватил ее за волосы, встряхнул ей голову как следует и проорал ей прямо в ухо:

— Шакай, шакай!

Кулак он уже занес, чтобы ударить раньше, чем она успеет ударить головой. Глаза у девушки остекленели, лицо обвисло. Мука хуже смертной сдавила ему сердце, когда она сделала неверный шаг вперед, и парад замаршировал дальше.

— Плохо она держится, — заметил Чепел, идя рядом с Мэтью.

— Ну, так ее же в первый раз убивают, — ответил он голосом куда более твердым, чем сам мог себе вообразить — если бы воображал подобную ситуацию.

— Вы слишком далеко не бегите, — посоветовал Чепел сочувственно. — Так, чтобы ребята размялись. А потом ложитесь, и пусть догонят. Это будет недолго.

— Я не понял, меня убивать собрались или вырывать зуб?

Чепел тихо засмеялся. Колокол внезапно смолк — и у Мэтью кишки заворочались, как бочонок свежевыловленной рыбы.

— От вас избавляются, — ответил Чепел. — Как избавляются от использованного и бесполезного в дальнейшем ресурса. В общем, все люди именно этим и являются, если смотреть в корень. Вы согласны?

— Если я соглашусь, мне и девушке позволят жить?

Снова тот же тихий смех.

— Так для чего это все нужно? — В конце дороги виднелся виноградник и группа строений из белого камня. На одном из них была небольшая колокольня. — Здесь создают ресурсы, которыми будет пользоваться профессор Фелл?

— Да, или любой, кто за них согласен платить. Да ну, Мэтью! Вы же понимаете, как это важно для… как бы сказать…

— Преступного мира? — подсказал Мэтью.

— Братства, — ответил Чепел. — И сестричества, конечно, тоже — пополнять себя. Все мы — ресурсы. Наши таланты делают нас ценными — в различной степени для различных миров. Возьмем, к примеру, Билли Ходжеса. Как я уже говорил, он прекрасно для нас работал и стал преподавателем писарского искусства. Видите вон то здание слева? Рядом с тем, где колокольня? Там у нас главная аудитория. Билли там учил своих студентов. Некоторые из них далеко продвинулись, заняли должности в колониях и ждут сигнала. Других послали на работу в Англию. И с другими нашими специализациями так же: искусство самообороны, финансы, техника управления людьми, искусство общения… и так далее, вплоть до самых специальных семинаров по наемным убийствам, поджогам, шантажу, воровству, похищению людей, карточному шулерству, карманным кражам, подлогам и…

— Отравлениям? — перебил Мэтью. — Как смешать зелье, чтобы убить пятерых невинных людей в филадельфийской таверне?

— Эти пятеро, как вы сами понимаете, случайные жертвы контракта, которым не повезло. Кто-то же должен был выпить это вино? Не могли же мы уничтожить Свенскотта и его предприятие, если бы никто не был отравлен?

— Просто прелесть.

— Необходимость. Разве вы не видите, что все это — просто дело? Полно, Мэтью! И у этого дела огромное будущее. В Англии и Европе оно процветает уже много поколений. Сейчас, когда открывается Новый Свет с его огромным потенциалом, глупцами мы были бы, если бы не воспользовались открытой дверью. — Он вздохнул, понимая, что его слова не производят особого впечатления. — А насчет отравления — вам, может быть, интересно узнать, что когда мистер Нэк совершал свои акты мести, только мистер Деверик мог понимать, за что ему режут глотку. — Чепел искоса глянул, оценивая интерес, который вызвали у Мэтью его слова, и все же продолжил свою речь, хоть и не увидел никакого. — Осли только поставлял человеческий ресурс, не зная, как именно он будет использован. А доктор Годвин — он после смерти своей жены крутил в Лондоне с одной молодой потаскушкой. Мы выяснили, что ее звали Сьюзен. Он в ней души не чаял, а она его использовала как своего кота. Дурачила его как хотела. Полагаю, он готов был на все, только чтобы быть с ней, ибо такова иллюзия, которую мы называем любовью. Я бы на его месте выпустил ей кишки и выбросил ее в окно — но Годвин, очевидно, считал себя благородной душой, которая когда-нибудь избавит свою возлюбленную от вторжения чужих членов и поведет к лучшей жизни. Так было, пока она не залетела и доктор не убил и свою милую Сьюзен, и ее ублюдка на абортном столе. Уверен, что совершенно случайно. Но вообще-то его всегда притягивали ночные бабочки. Такой вот печальный эпизод в безупречной жизни — но именно такими эпизодами мы и кормимся. Они очень упрощают нашу работу. Когда мы обратились к доброму доктору с просьбой изготовить для нас небольшое количество яда — кстати, из белладонны, которую он купил в аптеке на Смит-стрит, — он сперва был весьма неприветлив, пока мы не напомнили ему о Сьюзен. Можем ли мы это доказать? Мы ему ответили, что всегда можно найти свидетелей и написать письма. — Чепел размашисто подмигнул. — В нашем распоряжении есть дамы с большим воображением и не меньшим опытом. Но Годвин не был крепким орешком — терзаемый чувством вины, внушаемый, он сдался почти сразу. Если бы он попытался выйти на главного констебля, мы бы его устранили сами. Могли бы найти другого — такой же ресурс. Понимаете?

— Трагедия, — сказал Мэтью.

— Работа, — возразил Чепел. — Такая же работа, как любая другая, но с одной разницей. — Чепел задумчиво помолчал. — Меня, бедного, но честолюбивого сына жестянщика, она сделала очень, очень богатым.

Вдруг мальчишки побежали вперед — Мэтью показалось это зловещим предзнаменованием — и скрылись за углом здания с колокольней.

— Ах, эти грубые школы дают нам таких деликатных учеников! — сказал Чепел с намеком на злорадство. — А теперь слушайте и делайте, как я скажу. Немножко побегайте, чтобы они завелись, а потом ложитесь. И девушке скажите, если она еще вас слышит. Далеко вам все равно не убежать.

— А что вы сделаете с нами потом? Бросите в реку?

— Нет, конечно же. Билли спрыгнул вон с того обрыва, — Чепел мотнул головой в сторону Гудзона, — его не успели остановить. Он был полуслепой, не видел, куда бежит или откуда. Мы бы его похоронили, как обычно, в лесу, где закапываем все наши ошибки и неудачи. Которых, к сожалению, много — у нас высокие требования, как в любом университете. Из всех кандидатов, которых нам продавал Осли, мы выпускаем не больше где-то шести в год. Да, теперь еще и эту проблему решать — Осли. Нам надо будет найти ему замену, и еще поставить нашего представителя возглавить приют для девочек — так что в ближайшие месяцы работы нам хватит.

Ум Мэтью зацепился за одну деталь, которую сейчас Чепел упомянул вскользь.

— Полуслепой? А отчего это был Билли полуслепой?

— А, так у него же вырвали глаза. Птицы.

— Птицы?

— Ну да, мои ястребы.

Тут они свернули за угол, и там вокруг большой вольеры под навесом ждала стая мальчишек. Трое самых больших держали на кожаных перчатках бурых с белым птиц в колпачках.

Берри издала такой звук, будто ее ударили в живот, у нее подогнулись колени, но галантный граф с садистским удовольствием толкнул ее вперед.

— Вы редкая сволочь, — сказал Мэтью Чепелу, стискивая зубы так, что они готовы были хрустнуть.

Чепел скромно пожал плечами, будто услышал комплимент.

— Молодые люди! — Лоуренс Эванс поднял с земли корзину и передал ее по рукам. — Вооружитесь, будьте добры. Осторожнее с клинками, чтобы без несчастных случаев.

Ребята — Мэтью увидел, что они уже без нагрудных табличек, и все в этом предприятии равны — стали запускать руки в корзину и вынимать оттуда ножи. Очень неприятно было разнообразие этих ножей: короткие, длинные, загнутые вверх или вниз, широкие, узкие, кургузые, зловеще изящные. Мальчишки расхаживали вокруг, пыряя и кромсая воздух, кто-то с резким вывертом, кто-то размашисто полосуя, будто уничтожая последние остатки детства перед тем, как переступить порог, из-за которого нет возврата.

Вроде бы всем это было не в новинку, хотя некоторые — в том числе ловкорукий Сайлас — очень сильно… не побледнели, а позеленели даже. Но и эти тоже самозабвенно рубили и кололи.

— Ваш вариант профессорского прогона сквозь строй, — сказал Мэтью Чепелу. Точнее, сам услышал свой голос, потому что лицо и рот у него будто сковало льдом.

— Именно. Мой вариант с использованием давнего моего хобби. Мистер Грейтхауз хорошо вас школил, надо отдать ему должное. Но он тоже, можете себе заметить, скоро здесь будет. — Чепел подождал, пока Дальгрен подгонит Берри поближе, хотя она была слишком не в себе, чтобы постичь свою судьбу. — Мистер Эдгар! Где мистер Эдгар?

— Я здесь, сэр! — подал голос крупный широкоплечий молодой человек с коротко стриженными темными волосами.

Он вышел из тени здания, держа на сгибе мясистой руки маленького ягненка, а в другой — ведро, в котором, как ни странно, торчала малярная кисть. Эдгар слегка прихрамывал, лицо у него было в оспинах, глаза темно-карие, под цвет волос, и нервные, быстро мигающие. Поравнявшись с Чепелом, он поднял взгляд и сказал почти застенчиво:

— Мэтью, здравствуй.

На секунду Мэтью онемел. Потом губы его шевельнулись, и он сказал:

— Привет, Джеррод.

— Я слышал, что ты тут будешь. Как жизнь?

— Нормально, а у тебя?

— У меня все хорошо.

В подтверждение своих слов Джеррод Эдгар кивнул. В его тусклых глазах отнюдь не горел самый яркий интеллект мира, но Мэтью его помнил вполне приличным парнем в девяносто четвертом, когда Мэтью было пятнадцать, а Джерроду двенадцать. К несчастью, Джеррод был предметом наиболее частого и интенсивного внимания Осли, и Мэтью бывал свидетелем, как он уходил в себя, унося в собственную скорлупу свой стыд и гнев. Потом во время одного наказания он украл зажигательное стекло, которым Осли раскуривал трубку, и стал им поджигать то листву, то страницы пожертвованного молитвенника, то кузнечиков, то собственные вырванные волосы. Когда другой мальчик попытался это стекло украсть, этого мальчика из приюта увезли в телеге в больницу на Кинг-стрит, где он, очевидно, и умер — потому что не вернулся уже.

— Точно у меня все хорошо, — повторил Джеррод, отдавая ягненка Саймону Чепелу.

— А можно спросить, что ты тут делаешь?

— Не знаю. Все больше с огнем балуюсь. Я это люблю.

— Нож, пожалуйста, — сказал Чепел, не обращаясь ни к кому в отдельности.

Другие ребята тем временем успокоились, перестали размахивать ножами. Они уже разогрели мышцы и теперь берегли силы. Мэтью заглянул в бездонные, но встревоженные глаза Джеррода.

— Джеррод! — окликнул он его.

— Да, Мэтью?

— Ты будешь меня убивать?

Эванс принес хозяину кривой нож, и Мэтью понял, что подобным же инструментом с бойни пользовался с таким успехом Кирби. Чепел погладил ягненка, успокаивая, приговаривая что-то ласковое в ответ на жалобные взывания его к матери. Потом он одной рукой резко задрал ягненку голову, а кривым лезвием в другой перерезал ему горло от уха до уха. Ярко-красная кровь хлынула в подставленное Эвансом ведро, журча ровным потоком.

— Да, Мэтью, — ответил Джеррод. — Придется, наверное.

— Ты можешь этого не делать.

Джеррод наклонил голову, слушая журчание стекающей в ведро крови. Три ястреба заерзали на перчатках, сжимая когти, углубляя и без того глубокие царапины.

— Не могу, — ответил он. — Если я хочу здесь остаться. Со мной тут обращаются хорошо, Мэтью. Здесь я человек.

— Ты всегда был человеком.

— Не. — Джеррод улыбнулся одними губами — глаза остались серьезными. — Я всюду был никто и звать никак.

Он еще недолго посмотрел на Мэтью. Из дергающегося в судорогах ягненка вытекла вся кровь, ведро наполнилось, ястребы копошились на перчатках, издавая жутковатый клекот. Джеррод отошел к стоящей на земле корзине и стал выбирать нож для себя.

Мэтью хотел подойти к Берри, чтобы сказать ей… а что сказать? — что-нибудь такое, чтобы в себя пришла, но вдруг Эванс схватил его за плечо, и окровавленной кистью, пахнущей как старый голландский медный дуит, мазнул по лицу: лоб, щеки, вокруг глаз, вокруг рта и вниз по подбородку.

Один из ястребов, самый крупный — тот, наверное, что разорвал в клочья кардинала в саду, — дергал головой в колпачке, издавая высокие и резкие тихие звуки.

— Они натасканы на цвет, — пояснил Чепел серьезным тоном лектора. — Много сотен полевых мышей и зайцев, окрашенных кровью, отдали ради этого свою жизнь. Они и запах чуют, что им помогает наводиться на цель, но зрение у них просто великолепное.

Он положил труп ягненка в черный ящик и тут же закрыл его, чтобы не сбивать птиц ложной целью. Лоуренс Эванс шагнул вперед с ведром, чтобы так же покрасить лицо Берри — она посмотрела на него как на безумца, попыталась ударить его ногой, потом лбом по голове, но не вышло — граф Дальгрен схватил ее за волосы и уперся кулаком в спину, грозя сломать ей позвоночник еще до начала игры.

— Вам дадут фору. — Чепел отошел к водопойной колоде помыть руки. Ребята расхаживали возбужденно в ожидании охоты. Они не смеялись, переговаривались только коротко, сдавленными голосами. — До первых рядов виноградника, — показал рукой Чепел на солнечное поле ярдах в семидесяти. — Потом я дам сигнал сокольничим пустить птиц. Долететь до вас им — секунды. Ваши окровавленные лица они примут за мелких зверьков, пусть даже непростых в охоте. Кажется, особенно они любят глаза. Потом в выбранный мною момент я пущу ребят. Упражнение для всех, опыт для всех. И укрепление у каждого связи с братьями. Вы понимаете?

Мэтью смотрел, как дернулась Берри, когда кисть разрисовала ее лицо так же, как его. Страшнее всего были круги около глаз. Билли Ходжес прыгнул навстречу смерти, чтобы избежать не только ножей, но еще когтей и клювов.

— А если нам все равно погибать, зачем нам бегать?

— Видите ли, из имения вам не выбраться — стена вокруг, как вы понимаете. Но были случаи, когда молодые люди убегали из виноградника в лес и прятались там день-другой. Иногда птицы отвлекаются или устают и сворачивают. Нам тогда приходится идти в лес на охоту. Очень хлопотно, но опять же — опыт. Итак: вы уверены, что хотите здесь стоять и умереть, не сопротивляясь? Я, конечно, рекомендовал бы вам не убегать в лес, поскольку это всего лишь отложит вашу неизбежную смерть, но если вы хотите, возможно, провести последнюю ночь перед уходом в общении со своим Создателем, или же цепляетесь за жизнь так, как это должно быть, вы нам покажете хорошее зрелище, не правда ли?

Мэтью посмотрел на группу юных убийц. Никогда ему еще не казалось, что девятнадцать — это так много. Может быть, призраки прошлых неудач влились в их ряды, в надежде исправить свои ошибки? Его внимание привлекло движение в окне верхнего этажа. Кто-то выглядывал, отодвинув занавеску. Кто-то из преподавателей? Там их квартиры?

— А, да. Еще одно. Мистер Гастингс! — На зов Чепела подошел крупный широкоплечий юноша лет семнадцати, с длинным узким ножом в руках. — Очистите, будьте добры, его карманы.

Добычу Гастингса составили несколько монет и серебряные часы, которыми тут же завладел Чепел.

— Я вам дам немного времени подготовиться, — сказал он, заводя свое приобретение.

Мэтью подошел и встал рядом с Берри. Она дрожала, слезы катились по кровавой маске, но из глаз ушла бессмысленная пустота. Она держалась.

— Послушай, — сказал он, глядя прямо ей в лицо. — У нас два варианта. — Резко вскрикнул один из ястребов. — Можем падать на землю и ждать, чтобы нас убили, а можем бежать. На нас выпустят ястребов, потом этих юнцов. Можем прорываться через виноградник в лес. Вон туда. — Он мотнул головой. — И можем успеть. Если мы найдем, где спрятаться…

— Где? — перебила Берри с желанной яростью в голосе. — Где спрятаться?

— Если найдем место, где спрятаться, пока не снимем с себя веревки. — Как это сделать без ножа, он не стал думать. — Тогда сможем перелезть через стену.

— Готовы, Мэтью? А вы, мисс? А вы, молодые люди?

Кое-кто из юнцов припал на одно колено по-индейски.

— Беги, — говорил Мэтью. — Не падай. — Он боялся, что она его не слышит — покачивается тяжело и тупо моргает. — Берри, слушай! — Он сам слышал в своем голосе первобытный, панический страх. Руки его конвульсивно напряглись в веревках, которые не ослабевали. — Беги вперед, ты меня…

— Время! — крикнул Чепел, и тут же мальчишки взвыли голосами режущими, как ножи в их руках.

Берри рванула с места, как олень, не успел Мэтью произнести слово «слышишь». Он побежал за ней и тут же рухнул на колени, споткнувшись, под грохот сумасшедшего ржания. Он встал, мысленно выругался, догнал ее. Она бежала быстрее и ловчее, чем он ожидал, волосы ее летели позади хвостом, лицо под кровавой маской было суровее могилы. Он догнал ее, и хотя она однажды споткнулась и влетела ему в бок, на этот раз никто из них не упал, и они вбежали на виноградник.

Вбегая в первый ряд лоз, Мэтью понял, что истинным урожаем этого адского виноградника служит вино запустения. Поле заросло бурьяном, серые гроздья сгнили и повысохли. Под солнцем от земли поднимался сладковато-тошнотворный запах, как на кладбище. Оглянуться назад Мэтью не осмеливался.

— Сюда! — крикнул он и побежал вдоль ряда к линии леса, зеленеющей в ста ярдах. Зацепившись ногой за извитой корень, споткнулся и полетел вперед, но все же не упал, сумел выровняться. Берри была рядом с ним, волосы ее хлестали его по лицу.

Над ними прошла тень, за ней еще одна, еще одна.

Еще восемьдесят ярдов до леса, решил Мэтью. Они все еще летели на полной скорости, и слабая искра надежды стала разгораться в нем. Мэтью оглянулся посмотреть, не пустились ли за ними в погоню юнцы, и тут ястреб, пикировавший на него, расправил крылья для удара.

Глава 47

Мэтью бросился в строну, и ястреб просвистел над правым плечом, хватанув когтями пустой воздух. С противоположной стороны налетел другой хищник, размытой полосой, и Мэтью сначала почувствовал режущую боль в левой щеке и лишь потом понял, что ранен.

Третий ястреб спустился почти лениво и вспорол Берри лоб. Она вскрикнула от боли, но не замедлила шага, только продолжала держать голову вниз, а еще один ястреб с визгом на высоких нотах лег на крыло, разворачиваясь для атаки.

Шестьдесят ярдов до леса. Вдруг в лицо Мэтью ударили перья, когти рванулись к глазам. Он поднял плечи, спрятал голову, когтистая лапа рванула левое плечо. Нельзя было терять времени — надо было бежать, и Берри тоже едва уклонилась от следующей атаки — она едва не лишилась левого глаза, сбавила темп, и у нее явно убавилось решимости выжить.

Еще две птицы пронеслись над самой головой Мэтью — одна справа, другая сзади. Третья с визгом метнулась вниз и на сей раз ударила слева в лицо Берри. Птица взмыла в воздух, Берри споткнулась и упала на колено, Мэтью стоял над ней, крича «Пошел вон! Пошел вон!» следующей налетающей птице, прошедшей на бреющем над головой Берри. Девушка встала, тяжело и отрывисто дыша, — тут Мэтью обернулся и увидел, что приближаются юнцы.

Солнце играло у них на ножах. Трое самых молодых и быстрых уже добежали до первого ряда лоз. Сзади смотрел Саймон Чепел, стоя между Лоуренсом Эвансом и графом Дальгреном. Еще четверых взрослых Мэтью не узнал — трое мужчин в сюртуках и треуголках и женщина под темно-синим зонтиком от солнца. Преподаватели вышли посмотреть на учеников в действии. Желание жить полыхнуло у Мэтью пламенем. Если бы только освободить руки…

Берри снова вскочила и бежала дальше, к лесу. Трудно было сказать, где у нее над левым глазом кровь ягненка, а где — ее собственная. Мэтью бежал за ней. Ястреб промелькнул мимо лица с шумом, похожим на шкварчание сала на сковороде. В тот же миг пара когтистых лап скребанула по лицу, и резкая боль сказала, что его здесь на открытом месте разрежут на куски. Перед глазами плыл красный туман, и если Мэтью ему поддастся, упадет, он уже покойник. Высокий крик ястреба резанул уши, но Мэтью успел наклонить голову, избегая дальнейших ран.

Сорок ярдов, с каждым шагом лес все ближе.

Мэтью мог себе представить, что сделали ястребы с Билли Ходжесом. Трое на одного — это была резня еще до того, как подбежали ребята с ножами…

Вдруг самый большой ястреб оказался прямо над ним — непонятно, с какой стороны подлетел. Просто оказался рядом, расправив крылья, будто хотел завернуть Мэтью в них. Мэтью инстинктивно отвернулся и зажмурился — только это спасло его от слепоты, когда когти впились в лацканы сюртука и крючковатый клюв, нацеленный выколоть левый светильник, разорвал кожу на полдюйма от него. Когти хищника вырвали клок сюртука, сквозь прищуренные глаза Мэтью увидел вихрь бьющих крыльев, мелькнули красные глаза и щелкающий клюв. Удар в щеку точно под правым глазом, потом будто палкой огрели по затылку, и когти впились в волосы. Он услышал собственный крик боли и невероятного ужаса и сделал тогда единственное что мог: рухнул головой вперед в лозы с отчаянием обреченного. Покатившись по земле, он чувствовал, что ястреб все еще цепляется за одежду и старается выклевать глаз. Мэтью отчаянно вертел головой туда-сюда, ссутулив плечи, крепко зажмурив глаза. Вдруг птица ухнула как человек и едва ли не пискнула — Мэтью открыл глаза и увидел, как ястреб отлетает прочь от удара ботинка Берри.

— Вставай! — крикнула она, поддела его ногой под мышку и помогла встать. Мир завертелся, солнце палило отчаянно, но одним хищником в воздухе стало меньше, потому что ястреб валялся у корней лоз, дергая переломанным крылом.

Берри бросилась бежать, Мэтью следом. Еще двадцать ярдов. Оглянувшись, он увидел блеск пота на лицах первых трех преследователей, отставших ярдов на пятьдесят, остальные шестнадцать бежали за ними.

Лес, предлагающий не безопасность, но некоторое укрытие от атаки сверху, был уже рядом, но тут одна из оставшихся птиц снова спикировала на Берри с яростью разбушевавшейся стихии. Ястреб ударил девушку в лоб, Берри вскрикнула и согнулась, прикрывая лицо, но продолжала бежать вперед. Ястреб запутался у нее в волосах и чуть не поднял ее с земли, вырываясь на свободу, потом все же вырвался и снова взмыл в воздух. Мэтью уклонился от внимания второго ястреба, и тот заорал возмущенно, когда преследуемые скрылись в лесу.

Но на солнечных пятнах поляны остановиться было нельзя — крики преследователей стали ближе. Бежать было труднее, надо было перебираться через выступающие корни и острые камни. Мэтью подумал, нельзя ли острым краем перерезать веревки, но не было времени ставить эксперименты, когда девятнадцать убийц дышат в затылок.

— Сюда! — крикнул он, резко сворачивая направо, между двумя массивными дубами. Берри не отставала. Мэтью не очень понимал, куда направляется: единственной мыслью было оставить как можно большее расстояние между собой и ножами за спиною. Глянув вверх, он увидел над головой парящих над верхушками деревьев ястребов. Преследователям достаточно было только следить, куда они летят, чтобы знать все о передвижении своих будущих жертв.

Впереди показался овраг. Мэтью побежал вдоль края, выискивая глазами стену имения. Но как на нее, черт побери, взобраться, даже если она рядом? Он нырнул под низкие ветви, Берри за ним, и вдруг мимо лица мелькнул ястреб. Мэтью продолжал уходить в чащу, лианы и колючки рвали сюртук. Еще один ястреб спустился сквозь ветви, вскрикнул так пронзительно и громко, что наверняка позвал юных убийц. Мэтью сообразил, что даже если им с Берри удастся найти укрытие, ястребы либо нападут сами, либо выдадут их. Останавливаться нельзя.

Слева послышался треск, но никого пока не было видно. Этот чертов ястреб вдруг кинулся на него с криком, когти полоснули волосы бритвами.

И тут лес стал редеть, раздаваться, и Мэтью с Берри оказались на дороге, ведущей из виноградника к центральному зданию. Пока Мэтью стоял, гадая, в какую сторону броситься, оба ястреба почти крыло в крыло пролетели над ними, заставив Берри отшатнуться от нового пореза на щеке. Ястребы поднялись выше, закружились для новой атаки. Мэтью посмотрел в сторону виноградника, потом в сторону дома. Вспомнилось, как Чепел спросил у Лоуренса Эванса: «Кто сегодня на воротах?»

«Енох Спек, сэр», — был ответ.

«Скажите на выходе мистеру Спеку, что может принять участие в игре, когда запрет ворота».

Ворота, подумал Мэтью. Они сейчас без охраны.

В привратницкой есть окна.

Стекло.

— Пошли! — крикнул он Берри, у которой лицо — как и у него — было все исцарапано под маской из крови ягненка.

Он бросился бежать со всех ног к дому, колени подкашивались. Слышно было дыхание Берри сзади вплотную — или это дышал он сам? Дорога сворачивала направо. Взгляд назад — шайка еще не выбежала из лесу. За поворот, и вновь ястребы налетели на них, и снова самый большой выбрал целью Мэтью. Он налетел яростно, как сам дьявол, целя клювом в глаза. Может быть, Мэтью снова получил удар или рваную рану, но все от подбородка до волос болело неимоверно, и он знал, отворачиваясь, что лишь вопрос времени, когда клюв или коготь если не ослепят его, то один глаз вырвут. Ястребы вновь набрали высоту под собственные жуткие выкрики.

Еще три шага — и Мэтью увидел на дороге навозную кучу, в которую вступил, когда его вели. Он остановился так резко, что Берри влетела ему в спину.

Отчетливо вспомнились издевательские слова Осли: «Такой рожей стервятников можно пугать, Корбетт!»

Ястребы кружили над ними, тени их росли.

— Ты что делаешь? — спросила Берри, с трудом шевеля разбитыми и распухшими губами. Ярко-синие глаза смотрели из красных колец.

«Они натасканы на цвет», — сказал Чепел.

— Верь мне, — услышал Мэтью собственный дрожащий голос. Он рухнул на колени, сжал губы, плотно закрыл глаза. И сунул лицо в кучу. Когда он поднялся, на лице у него была маска из навоза.

— Ты с ума сошел! — попятилась от него Берри.

— Проверим, — сказал Мэтью, глядя вверх, на спускающихся ястребов.

Берри поняла, что он задумал. Ястребы с криками спускались вниз, были уже почти рядом.

— А, ч… — Она не договорила, встала на колени, как он только что, подалась вперед и с приглушенным стоном сделала и себе такую же травянистую коричневую маску.

Первым бросился большой ястреб, вытягивая когти. Мэтью не сдвинулся с места, глядя прищуренными глазами, готовый нырнуть в сторону, если его стратагема окажется в буквальном смысле дерьмовой.

Хищник расправил крылья, готовый ударить. Блеснули красные глаза. Мэтью напрягся, сердце стучало молотом.

За несколько футов от лица Мэтью ястреб внезапно втянул когти и взмыл вверх. Мэтью обдало воздухом от мощных крыльев. Второй ястреб тоже проплыл над головой Мэтью, но когти втянул. Берри поднялась с земли, и кровь на ее лице была скрыта темным навозом. Оба ястреба закружились в поиске неровными кругами, а потом, как любой практичный убийца, объявили конец охоты. Они полетели обратно к винограднику, к своему птичнику.

Если юнцы ориентируются в выборе направления на ястребов, то какое-то время это даст, но очень небольшое.

— Привратницкая, — сказал Мэтью, и две грязные вороны полетели вдоль дороги к единственному выходу наружу.

Возле привратницкой не было никого. Над лилиями пруда порхали стрекозы, и вода манила вымыть лицо, но Мэтью и Берри знали, что нет времени останавливаться. Они пробежали мимо пруда, оба покрытые потом, легкие у каждого горели огнем. Еще сто ярдов — и вот привратницкая, с ее окнами в переплетах. Ворота заперты на железный засов. Мэтью тронул дверь — она распахнулась. Внутри были письменный стол, стул, на стене несколько крючьев для одежды. На одном крюке висел коричневый сюртук, с другого свисала фляга на кожаном ремне. Мэтью подумал, как лучше разбить ближайшее окно — мысли ворочались болотной тиной. Верхнее веко левого глаза распухло, губы будто разорваны в клочья.

— Встань спиной к спине со мной и держись твердо, — велел он Берри.

В этой позе он ткнул ногой в стекло, стараясь не выбить все осколки снизу. Стекло разлетелось с грохотом, и наверняка шайка убийц бросилась сюда, но Мэтью крикнул Берри:

— Наводи меня! — И она стала направлять его, пока он дергался всем телом, пытаясь краем стекла перерезать веревки.

Работал он со спешкой и не без боли — стекло резало не только веревку, но и кожу. Если он перережет себе артерию, все будет зря, но пока что он все же не нанес себе таких ран, чтобы пришлось остановиться. Он только стиснул зубы, изменил позу и продолжал пилить.

— Есть! — сказала Берри. — Перерезал!

Еще нет. Черт бы побрал эти шнуры, они крепче дыхания Хадсона Грейтхауза.

«Что будешь делать, бледная немочь?»

— Я тебе сейчас покажу, что буду делать, — сказал он, и Берри переспросила, но он только мотнул головой, думая лишь о том, что делает. Какая-то дрянь заползла в рот Берри, и она энергично сплюнула.

— Следи! — сказал он ей, но думал — надеялся, — что юнцы все еще ищут их в лесу. Плечи готовы были выскочить из суставов, но тут он ощутил, что давление стало чуть легче и принялся пилить с яростью маньяка. Кажется, шнуры распались с легким треском, но слышал он этот треск или только придумал, не важно, потому что вдруг руки оказались развязаны. Кровь хлынула в затекшие кисти, и он тут же принялся резать веревки на Берри, хотя пальцы были кусками мертвого мяса.

Шнуры упали с Берри, она всхлипнула и чуть было не зарыдала, но Мэтью поймал ее красивое грязное лицо за подбородок.

— Прекрати, нет времени.

Она прекратила.

Он потянулся за фляжкой, налил немного себе в ладонь, но это была не вода. Ром, понял он, попробовав. Очевидно, небольшая премия за охрану ворот. От одного глотка ум прояснился, и Мэтью протянул флягу Берри. Хотя горлышко было вымазано конским дерьмом, девушка сделала глоток. Мэтью заставил себя отказаться от мысли обыскать карманы сюртука и ящики стола.

— Пойдем, — сказал он и вывел Берри к воротам. Железный засов был не так тяжел, чтобы кто-нибудь из старших юношей не мог справиться с ним в одиночку. Мэтью распахнул ворота.

— На дорогу не выходи, — сказал он Берри, глядя ей в глаза. — Иди не останавливайся. Во что бы то ни стало иди. Я тебя догоню, как только смогу.

— Ты же тоже идешь, — сказала она, и это не был вопрос.

— Еще нет. Я должен вернуться за блокнотом.

— Мэтью, ты с ума сошел! Они тебя…

— Молчи, — велел он. — Не теряй времени.

И он толкнул ее наружу новообретенными и очень ценимыми руками.

— Тебе нельзя возвращаться! Если он…

— Я оставлю ворота открытыми. Они это увидят и решат, что мы ушли вдвоем. Вот почему я тебе и говорю не выходить на дорогу — они пошлют всадников. Иди!

Она колебалась всего пару секунд, а потом побежала быстрее, чем заяц от ястреба.

Но зайцам иногда случается удрать, подумал Мэтью, возвращаясь в привратницкую. Особенно если заяц сможет сделать нечто непредвиденное.

Он отхлебнул еще рома и увидел звезды. Просмотрел карманы сюртука и ящики стола, но ничего не обнаружил ценного — например, многоствольного смертоносного пистолета, который, по словам Эштона Мак-Кеггерса, придумали в Пруссии. Кажется, он для своей профессии родился лет на пятьдесят раньше, чем нужно — но уж если родился, то родился.

Если Чепел уничтожит блокнот — а он это сделает, как только решит, что Мэтью и Берри сбежали, — то единственное, что может Мэтью предъявить Гарднеру Лиллехорну — безумца в подвале.

Быстро войти, выломать дверь кабинета и быстро уйти. Сторожит ли кто-нибудь дом? Или все в игре? А женщины, которые готовили еду для пира? Ладно, стоять здесь и придумывать вопросы, на которые не знаешь ответы, можно до самой смерти.

Мэтью было хотел допить напиток храбрости, но вместо этого выплюнул кусок дерьма и побежал навстречу своей судьбе.

Глава 48

Перед тем как войти в особняк, Мэтью все же остановился возле пруда с лилиями, нагнулся и напился воды. Потом он сунул лицо в воду, потому что кровь с дерьмом привлекала мух. Сколько удалось, он с себя смыл. Пальцы нащупали рану от клюва и царапины от когтей, левый глаз заплывал и грозил закрыться, порез на правой щеке — оставленный, очевидно, когтем, — доходил, похоже, до кости. Неплохой шрам в коллекцию. При таких темпах ему скоро придется на публике маску носить.

Но зрение сохранилось, и он был жив, причем не настолько сильно ранен, чтобы хотеть умереть. Руки свободны и это счастье. Быстро вбежать и быстро выбежать, и молиться Богу, чтобы не успели кого-нибудь из мальчишек оставить на воротах.

Но оставаться на открытом месте было смертельно опасно. Вдали справа слышались перекрикивающиеся голоса — мальчишки прочесывали лес, однако уже скоро они найдут открытые ворота. И в любую секунду кто-нибудь может прибежать по дороге с ножом в руке и занять позицию на ступенях. Мэтью поднялся — сердце стучало так, что сотрясало все тело, — поднялся по ступенькам и попробовал дверь. Ни Чепел, ни Эванс ее не заперли, выходя на игру, и Мэтью вошел в дом. Закрыл за собой дверь.

В доме было тихо. Мэтью побежал по коридору в столовую, всеми чувствами готовый уловить любое движение или звук. Одна только дверь отделяла его от кабинета Чепела и последнего блокнота.

Конечно, он видел, как ее запирали, но по человеческой привычке не верить своим глазам попробовал ручку. Была заперта, и сейчас заперта.

И что делать?

Только применить грубую силу. Мэтью собрался и ударил в дверь ногой изо всех сил. Потом еще раз, но двери было все равно. Похоже, колониальный дуб не слабее, чем его английская разновидность. Эту штуку так легко не открыть, а возня с ней поднимет столько шуму, что восстанут безглазые ошибки с кладбища Чепела.

Мэтью в отчаянии огляделся. Вот — высокие подсвечники, которые лили столько света на блистающее столовое серебро. Ножки у них вроде бы достаточно крепкие. Мэтью поднял один — руки напряглись от его тяжести. Вот сейчас и посмотрим, что может эта бледная немочь. Ладно, он не сэр Ланцелот, но он отступил почти на длину комнаты, ухватив ножку подсвечника, как мог бы средневековый рыцарь держать рукоять копья. Либо дверь вылетит, либо ребра ввалятся внутрь.

Он разбежался, ударил дверь под ручку импровизированным копьем — секунду ему казалось, что он сам себя на это копье насадил. Это ребра у него лопнули с таким треском?

Нет, это вылетела дверь — распахнулась и ударилась в стену, безжизненно повиснув на одной петле. Точно так же сорванным с петель чувствовал себя Мэтью после эскапады с леди Ле-Клер, которая, как он помнил, осталась спящей не-так-чтобы-красавицей наверху в кабинете.

Кто-то захлопал в ладоши.

Мэтью, не дыша, обернулся, не выпуская подсвечник из рук.

— Чудесный пример, как разломать отличную дверь, сэр, — произнес Саймон Чепел. Рядом с ним и чуть позади стоял граф Дальгрен. Лицо его было бесстрастным, но зеленые глаза блестели. — Вы это сделали с какой-то целью или же просто так?

Мэтью чувствовал, что язык у него присох к гортани.

— А, понимаю, — сказал Чепел, быстро усмехнувшись — в усмешке этой не было ничего веселого. — Понимаю. За блокнотом вернулись? Конечно же. Без него у вас ведь ничего нет? И даже мистер Нэк это понимает. — Топазовые глаза за квадратными стеклами очков глянули вправо-влево. — А ваша подруга? Где она?

— Ушла, — ответил Мэтью. — Через ворота.

У Чепела едва заметно дернулся рот:

— Через ворота? — Он взял себя в руки, как и положено честолюбивому сыну бедного жестянщика. — Ну, что ж, до города далеко. И до ближайшей фермы тоже. Мы ее найдем. — Он оглядел Мэтью от грязных ботинок до спутанных и прореженных когтями волос. — Может быть, вас все-таки следует отправить в ту деревню в Уэльсе, Мэтью. Профессора не может не заинтересовать эскапист такого масштаба. Да вы и веревки сняли! Потрясающе. Но тут несколько ребят прямо перед зданием, и ножи у них очень голодные, так что скажите мне, как вам удалось сбить со следа моих птиц? А мы тем временем…

Но его прервали — и грубо — крики и вопли перед домом. Даже Мэтью услышал, что это орут не одержимые жаждой убийства юнцы. В голосах взлетала вверх паника, как взлетают ястребы прочь от грешной земли.

— Это еще что? — спросил Чепел у графа Дальгрена, но ответил ему не пруссак, а щелчок пистолетного выстрела снаружи.

— Сэр! Сэр! — Это кричал прямо из дверей Лоуренс Эванс. — К нам ворвались! — верещал он высоко и тонко, охваченный страхом. — Там всадники!

Чепел задрожал, в секунду его лицо стало бледным, будто он замерз насмерть.

— Мистер Чепел! — вскрикнул Эванс еще раз, и теперь через открытую дверь и коридор доносились стук копыт, панические крики — и второй выстрел, от которого хозяин имения затрясся — его мирок сшибло с неба кометой Инкриза Мэзера.

Чепел повернулся с природной силой дикого зверя, пусть и раненого, ухватил Дальгрена за лацканы бежевого сюртука, чтобы оттолкнуть в сторону, но тут его взгляд упал на Мэтью, и слюна показалась в уголках рта. Из-под маски джентльмена выглянула морда бешеного пса.

— Изруби его в куски! — бросил он Дальгрену.

Чепел бросился из комнаты в коридор, и Дальгрен вдруг двинулся быстро, как ртуть — схватил рапиру из экспозиции рядом с камином.

Мэтью глянул в сторону дверей, ведущих на террасу и в сад. Они были завешены винного цвета портьерами. Он подумал, что пытаться прорваться сквозь них — значит быть заколотым в спину. И если даже он прорвется, то просто умрет среди цветов.

Дальгрен наступал. Звуки схватки за стенами никак на него не действовали: он получил приказ.

Требовалось действовать. Мэтью сделал выпад подсвечником, метя Дальгрену в грудь. Граф ловко отступил в сторону, схватил рыцарское копье свободной рукой и вырвал его у Мэтью, в то же время направляя смертельный удар рапиры ему в живот.

Мэтью попятился, Дальгрен за ним, с прусской презрительностью отбросив подсвечник. Вдруг Мэтью обнаружил, что прижимается спиной к выставке клинков на своей стороне камина. Рука нашла рукоять рапиры раньше, чем мозги сообщили, что это глупость, но он уже выхватил оружие из ножен. Тут же Дальгрен встал в боевую стойку, тело его сделалось тонким, свободная рука сзади как румпель, колени согнуты не слишком сильно, ноги расставлены для равновесия, рука крепко сжата на рукояти, большой палец в замке. Вся эта чертова наука, которой учил Грейтхауз, мрачно подумал Мэтью.

Он знал, что у него шансов не больше, чем у снежинки на плите. Как только Дальгрен поймет, что перед ним бледная немочь, гравер может начинать писать имя на могильном камне.

Но снаружи кто-то есть. Всадники, сказал Эванс. Сколько? Два пистолетных выстрела, хаос схватки. Если кто-то прискакал на выручку, значит, надо прожить столько, чтобы его успели выручить.

Единственная возможность — блеф.

Он повторил стойку Дальгрена. Куда смотрит этот гад? На оружие? Нет, в глаза. Читает в них страх? Мэтью тоже уставился в глаза Дальгрена, где теперь светилась искра интереса. Из всех пор лил пот, но Мэтью медленно сдвигался влево, ожидая следующего выпада.

Дальгрен нанес удар — нет, финт. Слишком поздно: Мэтью стал парировать и потерял равновесие. Клинок зашипел, дернулся, ударил Мэтью в лицо змеиным жалом. Мэтью отдернул голову, отшатнулся на шаг назад, но Дальгрен наступал, улыбаясь, как безглазый череп.

Мэтью в панике метнул клинок как копье, не успев подумать, что это действие тут же выдаст в нем притворщика. Дальгрен своим клинком небрежно отбил летящую рапиру. Она звякнула, упав на стол посреди серебра, и сразу Мэтью, метнувшись обратно к выставке оружия, выхватил себе другую. Дальгрен был почти рядом, острие клинка направлено Мэтью в горло. Мэтью согнул ноги — черт с ними, с правилами — и отбил острие в сторону. Рука Дальгрена повернулась с невозможной скоростью, и вновь блеснуло острие, направленное Мэтью в грудь. Он увернулся, но недостаточно быстро, и лезвие пропороло верх правого рукава. Лезвие появилось снова, и на нем была кровь, но Мэтью уже не чувствовал боли. Он шагнул вперед, стиснув зубы, лицо свело маской ужаса. Выпад был направлен в лицо Дальгрена, но в ту же секунду рапира сломалась пополам — и запястье Мэтью чуть не сломалось вместе с ней.

Он выхватил третью рапиру. Когда он повернулся лицом к врагу, острие рапиры графа чуть не проткнуло ему нос. Мэтью поднырнул, отскочил, стараясь освободить себе место — Дальгрен за ним.

Мэтью сжался — нервы его вопили. Дальгрен сделал быстрый финт вправо, но Мэтью реагировал медленно и не успел поддаться. Дальгрен чуть сильнее согнул колени, и Мэтью знал, что сейчас будет еще одна атака. Он попятился — и наткнулся на стол.

Рапира Дальгрена медленно сдвинулась справа налево, завораживая взгляд.

Мэтью позволил себе оглянуться на стол. Дальгрен бросился вперед, но Мэтью уже увидел и схватил левой рукой серебряное блюдце с перцем и метнул его содержимое в лицо противнику.

Дальгрен вскрикнул, закрыл глаза рукой, выпад ушел далеко в сторону над правым плечом Мэтью, который вдруг ясно увидел перед собой шахматную доску и понял, что следующий ход должен быть атакующим. Измерив дистанцию, он сделал быстрый выпад. Острие рапиры пробило ткань и вошло в грудь Дальгрена справа. Ощущение было совсем не то, что при протыкании соломенного чучела — скорее как будто тычешь ножом в бифштекс. Дальгрен пятился прочь от Мэтью, рапира его мелькала сверкающей полосой влево, вправо, вверх, вниз, а свободной рукой он прочищал себе глаза.

Мэтью бросился на него, замахнулся изо всей силы, метя Дальгрену в висок. Раздался лязг, когда клинки встретились, и снова половина сломанной рапиры полетела через комнату. Дальгрен часто-часто мигал, но его глаза, хотя и налитые кровью, прояснились. Он ударил Мэтью наотмашь, и тот снова налетел на стол, пятясь, зажав в руке восемь дюймов от своей рапиры.

Дальгрен вычихнул из ноздрей перец, грудь его судорожно ходила вверх-вниз. Он выплюнул на пол струйку яркой крови и встал в боевую стойку.

Мэтью бросил сломанный клинок, схватил серебряную тарелку с куриными костями и метнул в противника. Тарелка пролетела мимо головы и ударила в кирпичи камина. Вторая тарелка отскочила от плеча. Мэтью еще раз протянул руку и схватил на этот раз нож, блестящий от куриного жира.

Дальгрен отступил к ближайшей выставке клинков и выхватил вторую рапиру.

Мэтью тупо смотрел на обломок у себя в руке. Пальцы разжались, обломок упал на стол, а Мэтью подобрал свою первую рапиру, валявшуюся среди объедков.

Пруссак наступал, описывая двумя остриями тесные круги. Снаружи прогремел третий пистолетный выстрел, в коридоре слышался шум драки: смачный удар во что-то мягкое и пронзительный крик боли.

Дальгрен надвигался как Джаггернаут, сосредоточившись, и только струйка крови свисала у него с нижней губы.

Выпад — одна рапира метила высоко, другая низко. Первую Мэтью парировал, даже не потеряв оружия, но вторая метила ему в пах, и уйти от нее можно было только на крыльях. Он извернулся и испытал почти облегчение, когда острие вошло в мякоть левой ляжки. Он уже думал, что боли не чувствует, но эта чуть его не парализовала. Стон вырвался из его губ, свежая испарина выступила на лбу, и он своей рапирой ударил пруссака в лицо. Дальгрен уклонился, но рана в легких сказывалась: кончик рапиры Мэтью пронзил ему правое ухо. Граф резко втянул в себя воздух и шагнул назад. Клинок Мэтью ушел от раненого уха, рапира графа вышла из пронзенного бедра.

Дальгрен принялся кружить вокруг Мэтью, выискивая очередную возможность. Спина его была обращена к открытой двери кабинета Чепела. Он делал обеими рапирами обманные движения, ожидая, чтобы Мэтью среагировал. Штанина Мэтью пропитывалась кровью, он пятился, боясь, что его сила проживет недолго, и он вместе с нею.

Дальгрен подпрыгнул приставным шагом к Мэтью, скрестив рапиры, но тут кто-то с черным распухшим лицом вылетел из дверей у него за спиной, охватил его за плечи в мучительной мольбе.

Граф стал отбиваться от обезумевшей мисс Ле-Клер, и Мэтью увидел свой шанс. Сделав корпус тонким, как учил его Грейтхауз, он сделал выпад, как только мог, хотя одна ляжка ощущалась как дыня. Дальгрен, даже вырываясь из лап Чарити Ле-Клер, небрежно отбил клинок в строну. Лезвия зазвенели, мисс Ле-Клер завопила, как ошпаренная кошка. Мэтью наносил удары высоко и низко, снова высоко и снова низко, и хотя всегда его рапира встречала рапиру противника, Дальгрен не мог ни сменить позицию, ни атаковать с повисшим на нем грузом. Потом он отбросил один клинок и схватил женщину. С криком, который мог быть прусским ругательством, он пронзил ее насквозь, равнодушно столкнул сапогом с рапиры и успел отбить следующий удар Мэтью. Мисс Ле-Клер пошатнулась, упала на Мэтью, который как раз наносил удар наотмашь по голове Дальгрена — клинок выбило у него из руки, и он сверкнул в воздухе, а леди рухнула сперва на колени, потом ткнулась в пол остатками былой красоты.

Лицо Дальгрена свела судорога, на сюртуке выступила кровь. Стремясь прикончить противника, он налетел на Мэтью не с холодной логикой фехтовальщика, а с яростью дикого зверя. Лезвие мелькнуло у ребер Мэтью, он ушел от зловещего острия, схватил Дальгрена за руку, держащую оружие, и вогнал кулак ему в лицо. Изо рта брызнула кровь, и противники сцепились в рукопашной. Прямо перед собой Мэтью увидел зеленые глаза, подсвеченные красным пламенем, снова вогнал кулак в рот Дальгрену, рассек ему верхнюю губу и сам получил сокрушительный удар в левый висок рукоятью рапиры.

В этой беспорядочной и отчаянной драке, когда колени у Мэтью грозили подломиться и он цеплялся за руку противника из последних сил, свободная рука Дальгрена полезла под жилет, и Мэтью понял.

Рука не успела выйти обратно, как Мэтью ударил Дальгрена апперкотом в подбородок. Голова графа мотнулась назад, но Мэтью достался очередной удар рукоятью рапиры. Красным туманом заволокло глаза, он полетел через стол, увлекая за собой серебро джентльмена в хаосе гремящих тарелок, блюд и суповых мисок. Он лежал на полу среди обломков, руки зажаты под ним, и когда он сел — в голове звенели колокола и рычали звери, — Дальгрен обходил стол, шатаясь, занося рапиру для смертельного удара. Изо рта стекала кровавая слюна.

Мэтью встал. Толкнул стул навстречу пруссаку, тот отбил его ногой. Мэтью бросился навстречу как раз под выпад рапиры — она проткнула сюртук, но не тело, к счастью. Снова он ухватил противника за руку с оружием, снова пошла драка лицом к лицу. Мэтью молотил Дальгрена по голове, тот пытался нанести удар рукоятью рапиры и вцепиться в лицо Мэтью другой рукой. Они перевалились через стол и покатились по полу.

Сражаясь за свою жизнь, Мэтью все время помнил одно.

То, что говорил Хадсон Грейтхауз.

«Наступит время, и ты скрестишь оружие с негодяем, который постарается всадить тебе в брюхо короткий клинок. Когда ты увидишь этого негодяя, ты его узнаешь».

Мэтью узнал.

Левая рука Дальгрена ушла под жилет. Мэтью схватил ее за запястье, но удар рукоятью рапиры затмил ему зрение. Где рука Дальгрена? Мэтью охватила паника. Где…

Внезапно рука появилась, и у нее было шесть пальцев — шестой из смертельной и острой стали.

С мощным выдохом, с дьявольской силой граф вогнал свой спрятанный кинжал прямо в живот Мэтью.

Очень громкий сухой треск. И ничего больше.

Дальгрен вскрикнул, как женщина, упал на спину, кинжал повис в сломанной руке и выпал. Рапира тоже звякнула об пол. Глаза графа вылезали из орбит от болевого шока, но вылезли, наверное, еще больше, когда Мэтью вытащил из-под собственного жилета серебряный фруктовый поднос — размером с открытую ладонь. Он сунул его туда для защиты от удара кинжала, который Грейтхауз с мудростью опыта научил его предвидеть.

Одно можно сказать о Дальгрене, подумал Мэтью. Этот человек умел держать большой палец в замке.

Дальгрен тряс головой, мокрые светлые пряди торчали, как рога. Мэтью воспользовался случаем и вмазал подносом ему в лицо. Когда Дальгрен отступил на несколько шагов, пошатнулся, прижимая к груди сломанную руку, Мэтью повторил удар. И третий раз, и пруссак налетел на винного цвета шторы, свисающие над дверями в сад, но этот гренадер не мог позволить себе упасть. Тогда Мэтью бросил поднос обратно в груду серебра, откуда взял, сорвал портьеры с крючьев и обмотал ими голову противника. Потом, медленно и осторожно от боли, но вполне целеустремленно, с трудом поднял стул и от всей души влепил графу Антону Маннергейму Дальгрену последний удар, от которого фехтовальщик, высадив двери, перевалился с террасы в бассейн с золотыми рыбками, беспорядочно дергаясь в своих пеленах.

Мэтью рухнул на колени.

Наверное, все-таки не очень много прошло времени, пока он снова смог двигаться, потому что хотя смятение перед домом стихло, еще раздавались кое-где крики и иногда проклятия. Мэтью подполз к Чарити Ле-Клер и по стонам определил, что она еще жива, и если она проживет достаточно долго, то свое назначение в мире ей наверняка придется пересмотреть.

Он встал, на нетвердых ногах прошел через весь коридор.

В дверях валялся Лоуренс Эванс с огромным чернеющим кровоподтеком посреди лба. Нос тоже был разбит в лепешку, на полу возле его правой руки лежал нож. Неподалеку, прижимая руку к кровавому пятну на рубашке, сидел Диппен Нэк с белым пластырем на носу и подбитыми глазами — работа кулака Мэтью. Рядом с ним лежала черная дубинка, отдыхая после хорошо сделанной работы.

Мэтью стало понятно, что ему слишком сильно досталось по голове, раз он видит то, чего нет. Проморгавшись, он посмотрел снова.

— Ты на что это уставился, черт тебя побери? — буркнул Диппен Нэк.

Мэтью вышел на солнце, переступив через тело Эванса.

Битва, бушевавшая перед домом, уже закончилась, хотя в воздухе еще висела пыль, поднятая башмаками и копытами. Ясно было, кто победил и кто потерпел поражение. С поднятыми руками стояли юнцы — по крайней мере те, кто не валялся на траве, зажимая свои раны, — и победителями вокруг них, с тесаками, дубинами и шпагами стояли те самые констебли, которых Мэтью считал профессионально непригодными дебилами. Их он насчитал восемь — нет, вот еще двое идут и ведут пятерых юнцов, наставив клинки и мушкеты. Из дюжины лошадей некоторые тревожно фыркали, другие спокойно паслись, безразличные к войнам людей.

Вглядевшись сквозь завесу пыли, Мэтью увидел миниатюрного человечка в канареечно-желтом сюртуке и треуголке. В опущенной руке он держал пистолет, стоя над чьим-то телом.

Когда Мэтью подошел, Гарднер Лиллехорн поднял на него страдающие глаза. В ярком свете дня лицо его было мертвенно-бледным, крашеные волосы, скорее синие, нежели черные, убраны назад и связаны желтой лентой. Он снова посмотрел на тело, и когда заговорил, голос у него был совершенно убитый:

— Мне пришлось стрелять — он шел на меня, не останавливаясь. Он… он ведь жив?

Мэтью наклонился. Пуля вошла возле самого сердца Джеррода Эдгара. Глаза юноши были открыты, но пламя в нем погасло. В правой руке он все еще сжимал большой нож.

Мэтью встал, вздрогнув от резкой боли в раненом бедре.

— Он мертв.

— Я так и думал. Я просто… я не… — Он замолчал, потом начал снова: — Я никого не хотел убивать.

— Чепел, — сказал Мэтью. Мысли мешались от потери крови — и от странной иллюзии, что он сочувствует главному констеблю. — Что с Чепелом? — Он потер лоб рукой. — И как вы тут оказались?

— Кирби, — ответил Лиллехорн. — Он мне все рассказал. Я собрал всех констеблей кого мог и приехал сюда. Бог мой, Мэтью! — Он тяжело заморгал, оглядел мальчишек, которым велено было сесть, скрестив ноги и положив руки за голову. — Они же такие еще дети!

Были когда-то, подумал Мэтью, но не сказал вслух. Давным-давно. Лишения, жестокость, черствость этого мира начали их образование, Осли и Чепел его продолжили, профессор Фелл пристроил к делу. Как сказал Джеррод Эдгар: «Здесь я человек, а там я был никто и звать никак».

— А где Кирби? — спросил Мэтью.

Главный констебль равнодушно махнул рукой в сторону дороги к винограднику.

Мэтью двинулся туда и вскоре увидел тело Саймона Чепела, распростертое на брюхе в дорожной пыли. Возможно, его перехватили по пути к конюшне за лошадью, подумал Мэтью. Как Диппен Нэк перехватил Лоуренса Эванса на пути к последнему блокноту или даже более важным документам в картотеке. На левом виске Чепела красовался черный кровоподтек длиной дюйма три, лицо его было серьезно деформировано либо кулаками, либо, что вероятнее, парой башмаков. Очень непривлекательное зрелище, и у Мэтью тошнота подступила к горлу при виде того, во что можно превратить лицо человека. Но лужи крови возле горла не было и, судя по нечленораздельным звукам из разбитых губ, Чепел еще не покинул земную юдоль.

— Я его убить хотел, — сказал Кирби, сидящий у дороги в тени дерева. Неподалеку паслась вороная лошадь с белой мордой. Кирби сидел, подтянув колени к подбородку, с дубинкой в руках. — Свой нож я отдал Лиллехорну, когда мы сюда ехали. Но я мог здесь взять нож у любого из этих мальчишек. И запросто перерезать ему глотку.

Мэтью подошел к нему — хотя бы чтобы не видеть больших зеленых мух, кружащих над кровавой маской бывшего лица Чепела.

— Поллард мне его описал, — продолжал Кирби. — Так что я его узнал. Понимаешь… я за тобой шел от нашей конторы. Хотел пойти с тобой, к Лиллехорну. Потом увидел, как тебя остановили Поллард и еще кто-то. И когда я увидел, как Поллард взял блокнот… тогда я все понял. Я за ним пошел следом обратно в контору, и там мы поговорили.

Кирби закрыл глаза, прислонился спиной к дереву. На лбу и на щеках у него блестел пот.

— И где он сейчас?

— Душка Джоплин? Мой милейший собутыльник? Ну, сперва… до того, как мы поговорили, он пролетел целый пролет крутой лестницы. А потом… уже после нашего разговора, мой добрый приятель разбил себе вдребезги обе коленные чашечки о пару каминных щипцов. — Он открыл глаза и уставился на беспомощного Чепела. — Я постарался добраться до него первым, раньше всех, потому что я хотел его убить. Забить до смерти, если надо будет. Но остановился. — Он наморщил лоб, задумался. — Мэтью, почему я его не убил?

Мэтью тоже сперва подумал и лишь потом ответил:

— Потому что ты знал: теперь Фемида отлично видит Саймона Чепела и его преступления. Убивая его, ты бы только убил себя чуть больше.

— Да, — ответил сын миссис Свенскотт. Кивнул. — Наверное, так.

Мэтью опустился в тени на землю. Его неудержимо тянуло спать после таких передряг. Где Берри? Как она? Он этого не знал, приходилось верить, что все хорошо. А мальчишки? Поймали всех? Что с преподавателями? Есть ли такое место, где их всех можно держать до суда? Это же будет сущий кошмар для Лиллехорна… если он сумеет избавиться от другого кошмара: убийства юноши, который в душе наверняка приветствовал облегчение, дарованное смертью.

Странное место этот мир, построенный людьми. И этот Новый Свет еще более странен, чем Старый.

Светило летнее солнце, пели птицы, порхали желтые бабочки и гудели зеленые мухи.

Мэтью лег в тени на траву, закрыл глаза и дал себе немного отдохнуть.

Глава 49

Доктора стояли и ждали.

Один стоял собранно и спокойно, другой нервозно затягивался трубкой. Кто знает, что это может дать? Но попробовать надо, и оба врача с этим согласились.

Свет золотого дня лился в открытое окно, Королева Бедлама в своем лиловом кресле с высокой спинкой, хрупкая в этом просторном розовом халате, сидела, как обычно, созерцая сад, ничего не говоря и не меняя выражения лица.

В комнату вошел Мэтью Корбетт.

Он был одет для долгой верховой поездки от Нью-Йорка сюда — светло-коричневые панталоны, белая рубашка и чулки — все новое, с иголочки. Новые темно-коричневые сапоги для верховой езды, пошитые на заказ сапожником Булливером Мартином. Иметь хорошо оплачиваемую работу в Нью-Йорке — это совсем неплохо. К сожалению, получить десять шиллингов с Эстер Деверик не удалось, потому что хотя Мэтью и положил конец похождениям Маскера и Указу о чистых улицах, не было выполнено условие, чтобы ее проинформировали первой. Но Мэтью предпочитал быть живым, чем чтобы эти десять шиллингов бросили на его могилу.

Обидно, конечно, что раскрытие тайны Маскера и появление всей истории в «Уховертке» означало, что вдова Деверик не успеет достаточно быстро упаковаться для возвращения в Англию. Конечно, жители Голден-хилла весьма уважают деньги, но предосудительно относятся к заговорам с целью убийства — во всяком случае, раскрытым и позорно опубликованным для всех, и знатных людей, и даже простолюдинов. И потому — «Прощайте, миссис Деверик!» — так было озаглавлено некоторое письмо в следующей «Уховертке»:

Возьмите свои черные платья, купленные на еще более черные деньги, и покиньте нас, чтобы здесь снова можно стало дышать, и пусть честные коммерсанты нашего города увидят, что получается, когда испорченность души и жадность возводят на пьедестал более высокий, чем законы Бога, Страны и Королевы.

Молю нашего Создателя как можно скорее и надежнее доставить вас к месту вашего последнего назначения.

Искренне ваша,

Несколько сурово, конечно, и не учитывая, что миссис Деверик абсолютно ничего не знала о темных делах своего супруга. Но миссис Деверик была самым яростным из ветров, желавших выдуть преподобного Уэйда из церкви Троицы, а без ее макиавеллиевских бурь этот корабль вряд ли тронется в путь.

Что же касается долгого страдальца Роберта Деверика — это совсем другая история.

Мэтью подошел к миссис Свенскотт. Он несколько щадил левую ногу, но воспаление от раны вовремя перехватили и вылечили, опухоль спала, и доктор Вандерброкен — который решил, что уход на покой, игра на скрипке и прочая муть не отвечают его пламенной натуре, — объявил, что опасности нет, и дал Мэтью подзатыльник за то, что тот вообще заставил его думать об ампутационной пиле. О других ранах Мэтью даже много говорить не стоило, если не считать большого пластыря, прикрывавшего жуткий разрез у левого глаза. Ну и еще два пластыря, поменьше, на щеках, царапины, ссадины и синяки, а также сильный запах окопниково-чесночной мази на заживающих порезах под пластырем на лбу. Останутся ли у него боевые шрамы? На этот вопрос очень умелый, но вспыльчивый доктор сверкнул очками и ответил так: «Хотите боевых шрамов, молодой человек? Так вот, если вы насчет шрамов не заткнетесь, не будете держать раны в чистоте и пользоваться той мазью, что я вам назвал, я устрою вам такой бой, какого вы в жизни не видели».

А самую сильную боль, если уж об этом зашла речь, доставлял не порез от шпаги на правой руке — к счастью, он был неглубок и внимания не стоил, но рана на левом плече под мокрой повязкой из чеснока и окопника — рана от ястребиного когтя, вспоровшего сюртук и показавшего, как в долю секунды от кардинала остался только вихрь красных перьев. Эта рана тоже заживала, но Вандерброкен именно ее проверял чаще других, поскольку она доходила до кости, и Мэтью приходилось стискивать зубы, когда она болела, как последняя сволочь, обычно среди ночи. Та самая рука, которую так тщательно смял Одноглазый три года назад.

А в остальном здоровье у него было тип-топ.

Он только боялся, как бы эта масса пластырей, царапин и синяков, называемая обычно «лицом», не напугала бедную женщину до окончательной потери дара речи. Мэтью оглянулся на врачей. Рэмсенделл кивнул, а Хальцен озабоченно пыхнул дымом из трубки.

— Миссис Свенскотт! — негромко позвал Мэтью.

Королева Бедлама моргнула, но не отвела глаз от цветов и бабочек. Мэтью знал: больше у нее ничего не осталось.

— Мадам Эмили Свенскотт! — повторил он. — Вы меня слышите?

Она слышала, он это знал. Это у нее цвет лица поменялся, едва заметно? Действительно чуть порозовела кожа, начиная от ушей?

— Эмили?

Мэтью осторожно положил руку ей на плечо.

Женщина резко повернула голову. Глаза были мокрые, и неизвестно, куда они на самом деле смотрят. Рот открылся, но слова не пошли. Женщина закрыла рот, сделала долгий-долгий вдох, и Мэтью понял, что где-то в самой глубине ее существа голос здравого смысла сказал так: «Я задам этот вопрос в последний раз, в самый последний раз — и потом уйду навсегда».

По правой щеке Королевы скатилась слеза.

Лицо ее было бесстрастным, царственным. Открылся рот, будто нечеловеческим усилием воли.

— Молодой человек, — сказала она сдавленным шепотом, — прибыл уже «Ответ короля»?

— Да, мадам, — ответил Мэтью. — Он прибыл.

И по его сигналу в комнату матери вошел Тревор Кирби.

Он снова стал красивым, в сером сюртуке в черную полоску, в сером жилете. Костюм успешного адвоката, выданный агентством «Герральд». Черные до блеска начищенные туфли того же происхождения. Хадсон Грейтхауз бился в припадке, но Мэтью был тверд как алмаз. А когда такое с ним случается, время прекращает свой ход на серебряных часах, которые он вернул себе, сняв с избитого Саймона Чепела. Часам тоже слегка досталось, но…

…но они работали.

Ванна, бритье, стрижка, нормальное питание и несколько суток отдыха уменьшили, если не убрали совсем огонь лихорадочной одержимости из глаз Тревора и остроту скул при запавших щеках. С расчесанными густыми волосами, вычищенными ногтями, с решительной походкой, он выглядел совершенно цивилизованно — похожий на троекратного убийцу не больше, чем Саймон Чепел на ректора университета.

Но шагающий решительной походкой Тревор запнулся, войдя, вопреки своим прежним намерениям, остановился, нерешительность облаком затуманила его лицо. Он нашел взглядом Мэтью, и только Мэтью мог понять глубину стыда и муки, какие прочел в глазах Тревора.

Миссис Свенскотт ахнула, уставившись на это видение за плечом Мэтью. На миг ее позвоночник будто окаменел, руки сжимали и отпускали подлокотники, сжимали и отпускали.

Потом она очень медленно отпустила свой трон и начала вставать.

Она встала. Из глаз хлынула влага, сдерживаемая ранее плотиной необходимости, и миссис Свенскотт очень отчетливо произнесла:

— Мальчик мой.

Рэмсенделл и Хальцен шагнули вперед, чтобы подхватить ее, если она будет падать, ибо дрожала она так, что этого испугались все. Но она стояла ровно и твердо, как ива, которая гнется и гнется, но никогда, никогда, никогда не позволяет себя сломать.

Без единого слова Тревор прошел разделяющее их расстояние, и Мэтью навсегда запомнил, как это было близко и как невозможно далеко.

Сын судорожно обнял мать, и мать положила голову ему на плечо — и заплакала. И Тревор заплакал вместе с ней, без стыда и страха, и если бы кто-нибудь сейчас сказал, что все равно они не родные, Мэтью бы тут же дал этому человеку в глаз, будь он хоть сто раз Хадсон Грейтхауз.

Ему пришлось отвернуться, подойти к окну, выглянуть в сад, который так долго был спасением старой женщины. Королевы Бедлама не стало, да упокоит ее Господь.

— Я думаю, — сказал Рэмсенделл, подойдя к Мэтью, — что надо бы всем чаю принести.

Тем временем Тревор помог матери сесть в кресло рядом с кроватью и подтянул второе кресло для себя. Держа ее руки в своих, он слушал ее сны наяву.

— Твой отец, — сказала она, — вышел погулять. Ненадолго. — У нее выступили слезы снова. — Он последнее время очень волнуется, Тревор. Из-за… из-за… — Исхудалая рука вспорхнула ко лбу бабочкой. — У меня… у меня сегодня мысли немножко путаются, Тревор. Прости меня, ради бога.

— Все хорошо, — ответил Тревор с бесконечной добротой и еще большим терпением в голосе. — Это я прошу прощения. За то, что не приехал, когда обещал. Ты меня простишь?

— Прощу… тебя? — спросила она, будто сама подобная мысль вызвала недоумение. — Что мне прощать? Ты ведь уже здесь… ох. В горле пересохло. Говорить трудно, так пересохло.

— Чаю, — сказал Рэмсенделл, протягивая каждому из них чашку.

Миссис Свенскотт посмотрела на доктора и нахмурила брови, пытаясь понять, кто это такой. Потом взгляд ее обвел комнату, и даже Мэтью понимал, что какой-то образ у нее в мозгу сдвинулся и стал разворачиваться из свитка, подобно длинной нитке с клубка в темном и неизвестном коридоре. Чтобы вернуться к тому, что ей было знакомо, она просто стала смотреть на Тревора и пить чай маленькими глотками.

— Твой отец, — начала она снова, допив чай, — скоро вернется. Он на прогулке. Ему многое нужно обдумать.

— Да, я знаю.

— А ты посмотри на себя, ты же просто красавец! — На губах появилась улыбка, хотя она и не согнала печали. — Как же ты красив! Расскажи, как Маргарет?

— Очень хорошо, — ответил он.

— Прекрасный сегодня день. — Она отвернулась еще раз взглянуть на сад. — Младенец похоронен прямо здесь. Мой маленький. Ой…

Что-то глубоко ее потрясло — она опустила голову, плечи согнулись, будто под невероятным, сокрушающим бременем. Так она и сидела недвижно, и все, кто был в комнате, ждали.

— Оставайтесь на местах, — посоветовал Рэмсенделл, стараясь говорить будничным тоном.

Прошло пятнадцать или двадцать медленных секунд. Вдруг миссис Свенскотт резко вздохнула, будто вспомнила, что надо дышать, подняла голову и улыбнулась сыну — выжженными пустыми глазами.

— Твой отец вышел погулять. Скоро придет, очень скоро. И ты ему все расскажешь про Маргарет. Ах да! — Мэтью подумал, что сейчас случится еще один приступ страдания, но миссис Свенскотт всего лишь тронула Тревора за колено. — Путешествие! Как ты его перенес? «Ответ короля» — достаточно комфортабельно судно?

— Вполне комфортабельное.

— Я рада. Ты ехал навестить… у меня мысли путаются, Тревор. Я уже такая старая, что меня придется в ящик положить.

— Мама. — Он взял у нее чашку, отставил в сторону, снова взял ее руки в свои. — Послушай меня.

— Хорошо, — согласилась она. Но он молчал, и она спросила: — О чем?

— Обо мне, мама.

— Хорошо.

Он подался к ней поближе.

— Я не смогу остаться надолго. Мне нужно будет отлучиться. По делу. Дело, мама, понимаешь?

— Дело? Нет, не очень понимаю. Твой отец в делах разбирается. — Очевидно, она снова попала на больное место, потому что замолчала на несколько секунд. — Ты юрист, — сказала она наконец. — Твой отец очень, очень тобой гордится.

— А я горжусь вами, всей своей семьей. Тем, чего мы все вместе достигли. Мы же большой путь прошли, правда?

— Большой путь? Да, он гуляет долго. Но скоро придет.

Тревор посмотрел на докторов, ища подсказки, но они стали такими же немыми свидетелями, как Мэтью. Сыну миссис Свенскотт предстояло самому искать дорогу домой.

— Отец может прийти поздно.

Она не ответила.

— Он… он может не вернуться. — И Тревор быстро добавил: — Еще долго.

— Он вернется. Конечно же, он вернется!

— Мама… могло что-то случиться. Что-то очень… очень плохое. Быть может, несчастный случай. Я не знаю, я только предполагаю. Могло случиться.

Ее палец лег поперек губ Тревора.

— Тс-с! — сказала она. — Ты же не знаешь, а ты спроси кого хочешь. Гордона спроси, он тебе расскажет. Когда Николас уходит гулять, это потому что… ему надо подумать. Насчет какой-нибудь проблемы. Неприятной проблемы, да. Он ушел гулять, потому что… — она проглотила слюну, — потому что были неприятности.

— Да, — ответил Тревор. — А ты знаешь какие?

— Я… нет, я не знаю. Что-то было… вино… — Она затрясла головой, стараясь избавиться от воспоминания. — Николас последнее время очень волнуется. Здесь был адвокат. Этот самый мистер Примм. Я думаю… да, он остался обедать. Он говорил… — Тут она вздрогнула, как от физического удара, и не сразу смогла продолжать. — Он говорил, что мы должны это доказать. Доказать. Очень важно. — Она вдруг посмотрела на руки, расставила пальцы. — Боже мой! Мне надо кольца почистить!

— Мама, посмотри на меня. Пожалуйста.

Она опустила руки, на которых не было колец, и посмотрела на него.

— Видишь вот этого молодого человека? — Тревор показал на Мэтью.

— Да. — Миссис Свенскотт подалась ближе к сыну и прошептала: — Бывают же такие несчастья!

— Его зовут Мэтью Корбетт. Он мой друг, мама. Я уже сказал, что какое-то время буду очень занят. Очень… связан. И не смогу тебя навещать так часто, как мне хочется. Может быть, я даже не смогу сюда приехать, — по ее лицу пробежала рябь отчаяния, и он быстро добавил: — …неизвестно, сколько времени.

— Ты очень занятой и успешный юрист, — сказала она. — Ты сам знаешь, что тебе делать.

— Мэтью будет навещать тебя время от времени. Он будет рядом с тобой и будет слушать, когда ты захочешь говорить, и будет говорить, когда тебе захочется слушать, или будет читать тебе вслух, если ты пожелаешь. — Он сжал ее руки в ладонях. — Я хочу, чтобы ты знала: когда рядом с тобой сидит Мэтью, я тоже рядом. Когда он читает тебе, читаю я, и когда он говорит с тобой, я слышу. Ты понимаешь?

— Я понимаю, что у тебя мозги немного съехали после далекой морской дороги. — Она высвободила руку, погладила его по щеке. — Но ты этой жизнью доволен, и ты так занят — так что да. Мы с отцом ничего не имеем против, чтобы твой друг время от времени приходил к нам в дом. Не пожелает ли он остаться к обеду?

— Да, мадам, с удовольствием.

— Он не из любителей дарового угощения? — Произнесенный шепотом вопрос был адресован Тревору.

— Нет, вполне респектабельный джентльмен.

— Что ж, так и должно быть, ведь он же твой друг? — Она погладила его по щеке, как гладила, наверное, когда он был маленьким умным предприимчивым мальчишкой, и она видела открывающиеся перед ним возможности. — Сейчас ведь уже поздно, не правда ли? — спросила она.

— Поздно?

— Для меня поздно. Я такая уже стала глупая старуха. Но перед тобой… перед тобой теперь чудесный путь. Твоя карьера, Маргарет. И дети, дети, не забывай. Ах, каким ты можешь стать, Тревор! Тем, кем ты и должен вырасти. Ты знаешь, твой отец так во многом еще мальчишка. Я думаю, он никогда уже не повзрослеет. Как получилось, что вы с ним так похожи?

— Я не знаю, — был ответ. — Я только знаю, что любил… и люблю отца, и тебя, мама. И я всегда буду любить вас обоих, и выше вас никого не будет в моем сердце.

— Ну-ну! — Она игриво взяла его за подбородок. — Так говорят все сыновья, пока у них свои сыновья не появляются.

Тревор на секунду наклонил голову. Мэтью понял, как этот человек сумел скрыться за маской Эндрю Кипперинга, который скрывался за Маскером: когда Тревор поднял голову, он улыбался лучезарно, как человек, у которого нет ни малейшего огорчения на всем Божьем свете. Он поцеловал ее в щеку, и она сказала:

— Наверное, мне лучше пойти уже и лечь. Я так от всего этого устала.

Чего «всего этого», она не объяснила, но Тревор помог ей лечь на глазах у двух докторов. Когда сын ее уложил и укрыл одеялом, она улыбнулась и протянула ему руку.

— Обещай мне, — сказала она.

— Что обещать?

— Обещай мне… что пойдешь на кухню и скажешь Присцилле, чтобы налила тебе куриного супа до того, как ты уйдешь.

— Ну, я же не уйду без куриного супа Присциллы, правда ведь?

— Даже и не думай, — ответила миссис Свенскотт уже уплывающим голосом. — Когда я проснусь, все… все будет уже лучше, правда?

— Да, мама, конечно. Намного лучше.

— Человек может только надеяться, — услышал Мэтью ее шепот. Потом она вздохнула, выпустила руку Тревора и тут же погрузилась в забытье.

Рэмсенделл и Хальцен подошли к кровати, но только чтобы посмотреть, как она дышит, и проверить, что ночная ваза в пределах досягаемости. Рэмсенделл поскреб затылок.

— Долгий путь, зато мы хоть знаем теперь, в какую сторону идти.

Тревор встал:

— Она поправится? В смысле… будет она такая, как была?

— Сложный вопрос. Я лично просто не знаю. Но начинать нам придется медленно, конечно. Прежде всего надо будет дать ей понять, где она находится и кто такие мы. Потом мы доведем до ее сознания весть об утрате мистера Свенскотта, но лишь когда будем уверены, что она выдержит. И это может оказаться для нас всех долгой и трудной работой. Но я думаю, что, если мистер Корбетт будет приезжать ее навещать, все пройдет весьма удачно. Этих посещений она будет ждать, и рассматривать их как… как ваши посещения, как вы столь красноречиво сказали.

Тревор кивнул. Он отвернулся от кровати и с суровой решимостью поглядел на дверь. Потом сказал:

— Ладно. Я готов.

Он еще раз поцеловал мать в лоб и вышел, сопровождаемый Мэтью.

Снаружи ждал фургон. В кремовом костюме для верховой езды с ярко-красным жилетом стоял у коновязи Гарднер Лиллехорн рядом со своей лошадью. Данте, конь Мэтью, также стоял привязанный к коновязи. На фургоне готовы были принять заключенного кучер и констебль по имени Урия Блаунт. Лиллехорн держал в руке наручники с цепью. Они звякнули у него в руке, когда он шагнул навстречу Кирби, будто ставя тяжелую точку.

— Могу я попросить не заковывать мистера Кирби? — спросил Мэтью, когда Тревор протянул руки.

Маленькие черные глазки сердито блеснули:

— Почему, сэр? Щадя вашу чувствительную душу?

— Нет, потому что, я думаю, в этом нет необходимости. Мистер Кирби обещал не причинять беспокойства. Я думаю, мы должны верить ему на слово.

— И потому он был закован на пути сюда, сэр? Потому что мы поверили ему на слово?

— Сделайте мне одолжение, — ровным голосом попросил Мэтью.

Лиллехорн хмыкнул, начал замыкать тяжелые браслеты вокруг запястий Тревора, но нахмурился и отступил, не застегнув их.

— Я уже сделал вам одолжение, как вы выразились, разрешив этот совершенно не официальный визит. Теперь арестованный сядет в фургон. Мистер Блаунт, помогите ему. И все время держите пистолет наготове.

— Есть, сэр!

— Мэтью, спасибо тебе, — сказал Тревор, прежде чем залезть в фургон, где его будут сторожить всю дорогу до Нью-Йорка. — Спасибо, что согласился ее навещать. И хочу спросить: ты думаешь, ей ничего грозить не будет?

— Думаю, что не будет. Никакой прибыли от нанесения ей вреда и никакого урока подручным. Так что я думаю, ей ничего не грозит.

— Поехали, джентльмены! — Лиллехорн сел на коня. — Или нам сейчас ввалиться в ближайшую таверну и слезами разбавлять пиво?

По дороге Мэтью подъехал на Данте к лошади Лиллехорна. Процессия шла шагом.

— Я очень ценю ваши одолжения, — сказал он. — Оба.

— Избавьте меня.

— Я только хотел сказать вам, что для Тревора очень важно было увидеть свою…

— Да что вы привязались со своим Тревором? Он ваш лучший друг? Вы вообще помните, что он убил троих, переломал ноги еще одному и четвертого тоже мог забить насмерть?

— Я помню, что он сдался вам и спас мне жизнь. Может, и не лучший, но друг.

— Вы мне еще в том проклятом имении все уши об этом прожужжали, — буркнул Лиллехорн мрачно.

Мэтью придержал язык. Гарднер Лиллехорн возвращался в свое обычное состояние. Конечно, его можно было понять, потому что он влип в жуткое болото. Тюрьма переполнена, временную тюрьму устроили в холодной, правоохранительные силы Нью-Йорка разрывались на части от такого огромного числа преступников, которых надо где-то держать да еще и кормить. Вся сцена превратились в веселую катастрофу — мальчишки выбрасывают в окна содержимое грязных ведер и мочатся на всех, кто неосторожно подойдет к решеткам. И двое арестованных, будто решивших воплями и поливом через решетку проложить себе путь к свободе, были Карвер и Бромфилд, схваченные на пути за Диппеном Нэком. Они столкнулись с Лиллехорном, Кирби и констеблями, и Кирби узнал в Бромфилде человека, который был с Поллардом. Тут же за ними бросились в погоню, и лошадь сбросила Бромфилда в заросли шиповника, а Карвер предпочел остановиться сам, когда мимо его уха свистнула пуля.

К этим веселостям добавить еще и осложнения — с загадками — папок и документов, найденных в кабинете Чепела, и можно будет не удивляться, что Лиллехорн сделался вспыльчив, как огниво. Пришлось оповещать прокуроров Чарльз-тауна, Филадельфии и Бостона плюс еще множество городков и местечек поменьше о невероятном количестве поддельных контрактов и купчих крепостей, о планах поджогов, вымогательств, похищений и даже изготовлении фальшивых денег, уже осуществляемых или только задуманных к осуществлению с помощью этих мальцов — и молодых людей, — обученных в университете преступников и внедренных в эти города в ожидании сигнала. Полиция и судейские метались как в горячке от необходимости действовать по тридцати с лишним крупным преступлениям на разных стадиях планирования по всему Атлантическому побережью, при этом имея на руках двадцать пять уголовников, часть которых нуждалась в медицинской помощи. И еще некоторые вроде Чепела и Полларда привязаны к кроватям в больнице на Кинг-стрит. Так что Мэтью отлично понимал и прощал Лиллехорну дурное расположение духа, поскольку ситуация действительно была отчаянная.

Но Мэтью считал, что его работа — поймать преступников. А дальше с ними что-то делать — работа Лиллехорна.

— Гарднер, — сказал Мэтью, держась рядом с Лиллехорном. — У меня есть идея насчет центрального здания для констеблей. Помните, говорили на встрече с лордом Корнбери? Если такую станцию построить, ее можно соединить с новой тюрьмой. Современной, и будут там, скажем, двадцать камер. С кухней, чтобы еду можно было готовить на месте. Знаете, можно даже небольшой лазарет там сделать, чтобы раненых заключенных не увозить в…

— Молчать! — рявкнул Лиллехорн. — Ты как меня назвал?!

— Простите?

— Я спрашиваю: как ты меня назвал?

Мэтью вспомнил:

— Гарднер. Вашим именем.

— Так вот, сэр! Вы не имеете права называть меня как-либо иначе, нежели главный констебль Лиллехорн или же мистер Лиллехорн. И уж точно не… как это вы себе позволили. Наглый щенок! Уж не думаете ли вы, что из-за… ну, того, что было там, в имении, из-за моей секундной растерянности вы можете говорить со мной как с равным? — Безупречная черная бородка Лиллехорна даже затряслась малость. — Я — лицо официальное и облеченное властью, Корбетт! А вы — частный гражданин, и ненамного выше простого клерка, если хотите знать мое мнение — что бы вы ни воображали о себе с этим вашим агентством, которое наверняка обернется оглушительным провалом! Это мой город, Корбетт! Вам понятно? Он никак не ваш и не этого громогласного идиота Грейтхауза, и уж если вы думаете, что будете подрывать мой авторитет, поливая меня грязью перед лицом лорда Корнбери, то честью клянусь, вас ждет бой! Слышали? Настоящий бой! А если вы думаете, что Гарднер Лиллехорн хоть раз в жизни уклонился от боя, то я прямо вам в глаза скажу…

Мэтью решил дать волю потоку констеблева красноречия — все равно не в его силах было заткнуть этот фонтан. Было понятно, что когда он минут через пять снова начнет слушать, Лиллехорн все еще будет разливаться соловьем. Глядя внимательно на трясущееся красное перо на шляпе Лиллехорна, он лениво думал, почему ястреб никогда не появляется тогда, когда он нужен.

Глава 50

Всходило и заходило солнце, плыла по небу луна, меняя форму каждую ночь. Поднимались приливы и уходили отливами. Лето кончилось, наступил сентябрь.

Мэтью посмотрел на часы — уже девять, пора домой. Завтра утром надо будет записывать дело в книгу, а потом два часа фехтовальной тренировки с Хадсоном Грейтхаузом. Нельзя сказать, что он ждал этих часов с нетерпением, но ценный урок следования голосу опыта он усвоил.

— Твой ход.

— Да, я догадываюсь.

Мэтью протянул руку и глотнул сидра, заставляя Ефрема подождать еще немного. Шахматная доска на столе давала пример истребления, которое бывает, когда равные противники решают играть агрессивно. У игравшего белыми Мэтью остались на сосновом поле боя два коня, две ладьи и шесть пешек, готовых жертвовать жизнью ради своего короля и выигрывать войну. Черное воинство Ефрема насчитывало слона, коня, две ладьи и шесть пешек. Король Ефрема стоял на d7, король Мэтью забился в угол h1. Мэтью пил медленно, потому что ему не нравилось, какой оборот принимала игра.

— Очевидный же ход, — сказал Ефрем.

— Тогда ладно.

Мэтью был совсем не так уверен. Ладья Ефрема на h8 готова была побить белую пешку на h3 независимо от хода Мэтью. И слишком открытой получается позиция короля. Ладно, что-то делать все равно надо. Мэтью передвинул ладью с a1 на e1, и ладья Ефрема обрушилась на беззащитную пешку. Их осталось пять.

Игра шла при свете ламп таверны «С рыси на галоп». Мэтью пришел по приглашению Ефрема с ним пообедать, с удовольствием съел отлично пропеченную рыбу, жареную картошку и зеленую фасоль, запив двумя чашками терпкого и вкусного сидра. Он теперь осторожно пил в тавернах — особенно вино из только что распечатанных бочонков, хотя и понимал, что невозможно всю жизнь жить и думать, что каждый твой глоток может быть отравлен белладонной. Понимал, но все равно от этой мысли трудно было избавиться.

Он сделал ход другой ладьей, и Ефрем без колебаний взял белого коня на h2 ладьей.

«Ах ты черт!» — подумал Мэтью. Кажется, надо было уйти раньше. Уже сыграно было две партии — первую выиграл Мэтью отвлекающим маневром в центре и атакой на королевском фланге, вторая закончилась вничью, а вот эта выходила неудачной. Ефрем явно прогрессирует. Впрочем, сам Мэтью прогрессирует в фехтовании. Вот смеху-то будет, если он станет хорошим фехтовальщиком и посредственным шахматистом!

«Но не сегодня, друг мой Ефрем, не сегодня!»

Мэтью взял королем агрессивную ладью, ища выхода из западни, которую поставили на него черный конь и оставшаяся черная ладья. Нет, не сегодня.

Кое-что из случившегося мешало ему сосредоточиться.

Здоровье его было в порядке, в общем, и это было в плюс. Повязки все сняли, кроме той, что возле левого глаза и под рубашкой на левом плече. От него по-прежнему пахло чесноком и окопником, но все понимали причину.

А вот что не давало ему покоя в числе прочего — убийство Саймона Чепела и Джоплина Полларда.

Оно произошло в больнице на Кинг-стрит две недели назад. Чепела уложили поправляться после грубой и жуткой перекройки лица. К этому добавилось заражение и воспаление, и он под бинтами молчал на все вопросы главного констебля Лиллехорна. Точно так же молчал и Джоплин Поллард — раздробленные колени заставляли его всякий раз закусывать палку, стоило доктору Вандерброкену к ним прикоснуться. Если бы он прожил достаточно, то к веревке палача ехал бы на тележке.

Поскольку Поллард и Чепел были единственными пациентами в этом отделении — так называемом тюремном, — за двумя запертыми дверями, и оба они получали сильно одурманивающие лекарства, чтобы хотя бы чуть-чуть заснуть, их кончину можно было, очевидно, организовать относительно тихо. Что только придавало ей зловещую загадочность. Их нашел мертвыми первый пришедший санитар — молодой человек, уроженец Нью-Йорка, известный своей тщательностью в уходе за больными. Из отчета Эштона Мак-Кеггерса следовало, что смерть наступила между двумя часами ночи и тремя утра и была причинена тонким и длинным лезвием, проникшим в мозг через правый глаз каждого из убитых. Взломщик замков оставил лишь легкие царапины на двери.

Мэтью это очень беспокоило, и не только потому, что Чепел и Поллард избежали петли и унесли свое знание о профессоре Фелле с собой в могилу, но и потому еще, что среди мальчишек, захваченных в тот памятный день, не было мистера Рипли.

Черный конь сделал ход, заняв позицию для атаки.

— Слишком просто, — сказал Мэтью, делая ход королем.

— Да, — согласился Ефрем. Постучал, задумавшись, пальцем по подбородку. Карие глаза казались больше за стеклами очков. — Пожалуй, так.

И еще кое-что не давало покоя мыслям Мэтью. Власть профессора Фелла требовать верности была такова, что у Лоуренса Эванса могло бы вообще языка не быть — на вопросы он не отвечал. Он сидел в тюремной камере, не произнося ни слова, и на лице его воцарилось вечное выражение молитвенного покоя. Он тоже думал, что покинет сцену раньше, чем прозвучит приговор судьи? Если да, то он был готов к путешествию.

Бромфилд и Карвер — это были мулы: они выполняли приказы и ничего не знали. Как и перепуганные говорящие по-голландски женщины, которые готовили еду и искренне считали, что участвуют в масштабном эксперименте по организации образования. Чарити Ле-Клер, занимавшая койку в женском отделении на Кинг-стрит, растущая и убывающая, как луна, могла бы захотеть говорить в порядке мести, но когда ее понесло как в горячечном бреду, твердила она только об одном — как ее похитил Лоуренс Эванс в лондонском борделе в девяносто шестом, отмыл и одел и под действием всяких зелий заставил удовлетворять животные и жестокие — да, жестокие! — потребности такого количества обучаемых юных уголовников, что их бы хватило Нью-Йорк два раза перевернуть. В подробностях недостатка не было. Мэтью отметил, что Лиллехорн и Байнс очень внимательно относились к ее показаниям, и клерк два пера сломал. К сожалению, мисс Ле-Клер, хотя и обладала достаточно стойкой конституцией для женщины столь тяжелой профессии, вне этой профессии была бесполезна.

Ефрем сделал ход другой ладьей, пожал плечами и вздохнул, ставя ее на доску, будто ничего в ходе игры это не меняло. Мэтью понял, куда стремится эта ладья через два хода, и снова подвинул короля.

Он заметил, что сидит в глухой защите. Очень неудачное положение, если верить Грейтхаузу.

И еще. Налет на имение Чепела привел в сети закона еще двух человек — один за сорок, другой под шестьдесят, которых явно держали в преподавателях. Первый признал себя специалистом по шантажу — «прижимать пижонов», как говорил он, — и в различных методах вымогательства. Человек постарше был экспертом по финансам. Кажется, единственным его преступлением было умение рассуждать об иностранных валютах, обменных курсах и системах поведения на рынке что бекона, что редких драгоценностей, и рассуждать до тех пор, пока допрашивающему не захочется заткнуть ему пасть раскаленной кочергой. Оба они сознались, что видели в имении много убийств и показали Лиллехорну кладбище, где лежали тела, но история их найма была таким клубком, что распутать его можно было, только погрузившись в преступный мир Лондона, да и то не наверняка.

Проблема в том, думал Мэтью, глядя на доску, что видел он там четверых, которых счел инструкторами. О третьем мужчине и о женщине с синим зонтиком даже и слуху не было.

Ефрем допустил ошибку — простую, но характерную. Мэтью перепрыгнул конем через черного слона и увидел свет в конце туннеля.

— Ох ты! — замотал головой Ефрем. — Не надо было мне эту ладью двигать.

Диверсия, подумал Мэтью. Он хочет меня отвлечь на погоню за ладьей. Нет, не погонюсь, разве что деваться будет некуда.

И еще был граф Антон Маннергейм Дальгрен — еще один ноющий зуб, даже целая челюсть.

Оставив Тревора Кирби сидеть под деревом, Мэтью вернулся в дом, через разгромленную столовую вышел на террасу, где собирался спуститься вниз, вооружившись рапирой, и вытащить Дальгрена из пруда с золотыми рыбками.

Портьеры остались в пруду, а графа не было.

Мэтью с четырьмя констеблями обыскал весь дом, другие здания и конюшню — безрезультатно. Будто зловещий гренадер расправил кожистые крылья и улетел в Пруссию — настолько бесследно он исчез. Мэтью казалось это потрясающим, даже невероятным: как настолько избитый и израненный человек смог так быстро удрать. И снова всплывало слово «демонический».

Ефрем хотел двинуть ладью — и остановился.

— Знаешь, Мэтью, я тебя сюда пригласил для определенной цели.

— Знаю. Пообедать и сыграть в шахматы.

— Ну… не совсем. — Он двинул ладью, угрожающую теперь коню Мэтью. — Я хотел знать, вот если… если…

— Да выкладывай уже.

Ефрем откашлялся.

— Если я приглашу Берри Григсби на бал «Молодых львов» в следующую пятницу, как ты думаешь, она согласится?

— Чего?

— Берри Григсби, — повторил Ефрем. — На бал «Молодых львов». В следующую пятницу. Как ты думаешь?

Мэтью выпрямился:

— «Молодые львы»? Давно ты член клуба?

— Месяц назад вступил. Сразу, как мне исполнилось двадцать один. Да ладно, нечего на меня так смотреть, Мэтью! Вполне нормальные ребята, эти «Молодые львы». Там же сыновья ремесленников…

— Я знаю, кто там.

— И у них действительно танцы хорошие. Этот бал будет в «Док-хаус-инн».

— Чудесно.

Мэтью сделал ход королем.

— Глазам своим не верю! Как ты мог сделать такой ход?

Черная ладья сняла с доски последнего коня Мэтью.

— Да я пытаюсь в голове уложить, что ты вступил в клуб! Ты же всегда говорил, что это пустая трата времени!

— Нет, Мэтью, — ответил Ефрем. — Это ты говорил. Твой ход.

— Нет, погоди, минутку только. Ты хочешь пригласить Берри? Зачем?

Ефрем засмеялся:

— Мэтью, ты в своем уме?

— Был, когда садился за доску.

— Вот слушай. — Ефрем двинул вперед пешку. — Ты на Берри смотрел когда-нибудь? Ты с ней говорил? Она красавица, и она очень… очень… даже не знаю, как сказать, но мне это нравится. Она не такая, как все, Мэтью. Она… она за душу берет, наверное, это я хочу сказать.

— За душу, — повторил Мэтью, двигая свою пешку навстречу.

— Просто берет, и все. Я вот видел, как она сидит на молу и рисует. В то утро, когда я наступил на ту проклятую черную кошку и упал в бочку, спасибо тебе за смех, но именно это нас свело. Она мне помогла выбраться, и я сидел… то есть мы сидели и разговаривали, просто разговаривали. Мне нравится, как она смеется, нравится ее запах, нравится…

— Где, черт побери, ты ее нюхал?

— Да ладно, ты меня понимаешь. Иногда просто как-то донесет ветерком запах от волос или от кожи. Это прекрасно.

— Последний раз, когда я чуял ее запах, она совсем не так хорошо пахла.

— Прости?

— Ладно, ничего. — Мэтью попытался снова сосредоточиться на игре, и эта попытка жалко провалилась. Вдруг не стало никакой разницы между пешкой, ладьей и королем.

— Так вот, — напомнил Ефрем, — я спросил, как ты думаешь: пойдет ли она со мной на бал, если я ее приглашу.

— Не знаю. И откуда мне знать?

— Да ты же живешь в этом доме рядом с ней! Ты почти каждый день там завтракаешь и обедаешь у них на кухне, с ней за одним столом! Что это с тобой? — Он со стуком поставил ладью на доску: — Мат.

— Это не мат! — возразил Мэтью, но тут у него в глазах прояснилось, и он увидел треугольник из черной пешки, ладьи и коня, взявший его короля в плен. — Черт!

— Я думал ей цветы поднести, когда буду приглашать, — сказал Ефрем. — Как ты думаешь, ей понравится?

— Да не знаю я! Хоть бурьян ей поднеси, мне какое дело!

Но тут Мэтью посмотрел на Ефрема внимательно и понял, почему его друг ни с того ни с сего так разоделся в хороший темно-синий сюртук, белую рубашку с жилетом, почему каштановые волосы с седыми прядями не торчат вороньим гнездом, а расчесаны как следует, и вообще он похож на молодого льва, которому есть куда пойти и которого ждет будущее блестящего портного в Нью-Йорке.

Если Ефрем еще и не влюблен в Берри Григсби, то близок к этому.

— Фух! — Мэтью схватил кружку и допил ее залпом.

— Мэтью! Что-то ты совсем ничего не соображаешь. Я про цветы. Какие нужно дарить?

— Цветы — это цветы.

— Ну да, но я думал, может быть, она… может, ты знаешь, какие она любит. Розы, или гвоздики, или… — Он пожал плечами. — Я же понятия не имею. — Быстрым движением поправив очки, он наклонился вперед: — Ты бы какие подарил?

— Я в цветах ничего не смыслю.

— Ну подумай. Ведь должны же быть какие-то, которые ей нравятся.

Мэтью подумал. Это просто смешно — у него такое спрашивать. Абсурдно. Он потер лоб рукой и вздрогнул — шрамы еще чувствовались.

— Я думаю… я бы подарил… — Он спросил сам себя и ответил: — Полевые цветы.

— Полевые цветы?

— Да. Просто собери их где-нибудь на лугу. Я думаю, она их предпочтет и розам, и гвоздикам… и всем прочим.

— Колоссальная мысль! — Ефрем даже хлопнул по столу ладонью от восторга. — Значит, полевые цветы. И даже деньги не придется тратить. Слушай, а какой цвет ты бы предложил?

— Цвет?

— Цвет. Синие, желтые, красные… что ей может понравиться?

Мэтью подумал, что за все годы его знакомства с Ефремом такого странного разговора у них еще не было. Но по выражению лица друга — сияющий восторг — можно было понять, что Берри Григсби произвела на него впечатление и много для него значит. Каким бы не от мира сего он ни был. Эти двое — вместе! Пара! Танцующая на балу «Молодых львов»! И даже больше, милостью времени и купидонова лука.

— Так как ты думаешь? Идеи есть?

— Есть, — ответил Мэтью после минутного размышления. Он смотрел на доску, на фигуры, объявившие мат его королю, но видел пятьдесят футов сгнившего причала и солнце, льющее свет на бруклинские луга за рекой. — Ты смотрел когда-нибудь в кузнечный горн?

— Смотрел. Однажды у меня на глазу вскочил ячмень, и в этом случае очень полезен жар, чтобы он вскрылся. Если долго смотришь в огонь, чувствуешь, как этот ячмень… — Он остановился. — Слушай, а при чем тут горн?

— Вот такие должны быть цвета, — пояснил Мэтью. — Сердце земли.

— Что? — Ефрем сдвинул брови. — Знаешь, наверное, вторую чашку сидра тебе пить не стоило.

Вдруг на столе перед Мэтью оказалась изящная коричневая коробочка длиной десять дюймов, перевязанная белой лентой.

Глава 51

Удивленный Мэтью поднял взгляд к рубленому лицу с выдающимся носом и смоляными ямами глубоко посаженных глаз. Левую пепельного цвета бровь пересекал неровный шрам.

— Добрый вечер, мистер Грейтхауз, — сказал Ефрем. — Не окажете ли нам честь присоединиться?

— Нет, благодарю вас, мистер Оуэлс. Я просто мимо проходил. Поскольку я знаю твои привычные места, Мэтью, то и решил, что смогу тебя здесь застать за… — он с отвращением глянул на шахматную доску, — за тем занятием, за которым застал. А хотел я отдать тебе вот это. — Он кивком указал на коробочку.

Мэтью взял коробочку, повертел — что-то внутри сдвинулось.

— А что это?

— Подарок от миссис Герральд. Она купила это для тебя перед отъездом. Просила меня придержать до тех пор, пока не разрешится ситуация с леди — я имею в виду миссис Свенскотт. Я думаю, мне хотелось подождать и посмотреть, как ты разберешься со своей второй проблемой.

Мэтью кивнул. Что в коробочке, он понятия не имел, а вот вторую проблему знал — он решил загадку Клуба Вечных Дев и их кокосовых пирогов. По всей видимости, Вечные Девы сложились, чтобы купить невероятно дорогой «фараонов орех» — кокос, и лучшая повариха клуба — Бабуля Фаркасон — испекла из него два пирога. Пироги поставили на подоконник остыть, и — увы и ах! — они исчезли. Обвинили соседку, о которой шли слухи, что она съедает в день столько печенья, сколько весит сама. Мэтью же по намекам и крошкам проследил путь пирогов к бродячему трубадуру, устроившему лагерь в тени ветряной мельницы на Винд-Милл-лейн. Его ученая обезьянка научилась без ведома хозяина снимать с себя цепь и дебоширить в городе, пока хозяин спал. Одну из украденных ценностей она уже употребила, а недоеденную вторую спрятала в дупле бревна. Для «Дев» было устроено бесплатное представление с таким флиртом со стороны красавца-трубадура, что несколько дев постарше даже пересмотрели свои обязательства перед клубом, и все разрешилось наилучшим образом — насколько это возможно в деле, где участвуют деньги, мартышка и два кокосовых пирога.

Не очень серьезная проблема, но перекрыла ту, над которой работал Грейтхауз — куда более обыденная вещь: следить за женой богатого владельца причала, который заподозрил наличие молодого любовника. Но это работа и деньги, и Грейтхауз сказал Мэтью, что по мере того, как будет расходиться слух об агентстве, решающем проблемы, этих проблем будет становиться все больше, и будут они, даст бог, более интересными.

— Могу я это открыть? — спросил Мэтью.

— Можешь, но я думаю, миссис Герральд хотела бы, чтобы ты сделал это в одиночестве.

— Понимаю. — Он не понял, но ответил из вежливости.

— Вот такой ты и есть, — скривился Грейтхауз. — Главное — вежливо ответить.

— Тогда я ее открою, когда буду дома.

— И я бы тебе предложил выспаться получше. — Он оглядел обстановку «Рыси», где было слишком все мирно для его буйного нрава. — При всем том веселье, которое получаешь ты в этом склепе. — Он направился к выходу, остановился, потом вернулся к столу. — Да… Мэтью… я не слишком легко раздаю комплименты, но хочу сказать, что агентство очень гордится тобой в деле миссис Свенскотт. Я все равно считаю, что это был необдуманный риск, но… но ты натянул мне нос.

— У меня не было такого намерения.

— Не было, так не было. Я хотел бы также сообщить вам, сэр, что дело Маскера и Саймона Чепела я в полном объеме изложил в письме, которое только что отослал Кэтрин, и могу вам гарантировать, что она будет обсуждать это дело со своими партнерами и государственными чиновниками как в Англии, так и Европе, и таким образом ваше имя приобретет большую и заслуженную славу. — Грейтхауз осклабился: — Как тебе мой официальный стиль? Надо уметь так заливать, когда пишешь письма.

— Вам не идет.

— Я тоже так думаю. Именно поэтому я теперь писание всех писем свалю на тебя. Если не возникнет нужда нанять клерка, каковой пока нету. — Грейтхауз замолчал, но не отходил, и Мэтью понял, что сейчас последует продолжение: — Когда твое имя становится известным, в этом есть и хорошее, и плохое, — сказал он уже серьезнее. — И если ты еще не привлек к себе внимание определенного лица, то это все же произойдет.

— Я об этой возможности думал.

— Просто теперь ты будешь в курсе.

— Я планирую быть, — ответил Мэтью. — В курсе.

— И хорошо. Да, кстати: мы скоро начнем тренировки по рукопашному бою. В конце недели.

— Отлично. — Радость Мэтью не так чтобы сияла солнечным блеском. Сильно нужен ему был этот рукопашный бой, когда он дрался с той мартышкой в высокой траве. Но если вспомнить пару винно-красных портьер в пруду с золотыми рыбками… — И чем раньше, тем лучше.

— Ты бы мог зайти по дороге в аптеку и купить мази, — предложил Грейтхауз. — Ту, что от боли в натруженных мышцах. И кстати… возьми для меня тоже. Доброй ночи, джентльмены, — сказал он и потом — Мэтью через весь зал: — Не торчи тут до ночи, бледная… то есть не засиживайтесь слишком поздно, мистер Корбетт.

И вышел прочь.

Мэтью взял таинственную коробочку и встал. Обещал Ефрему, когда будет время, замолвить за него Берри доброе слово, последний раз посмотрел недобрым глазом на матующий треугольник фигур на доске и направился домой.

Вечер был прекрасен. Переливались мириады звезд, прохладный ветерок тянул с моря, обещая осень. Из соседней таверны доносились скрипка и смех, на улицах было довольно много прохожих, направляющихся куда-то по своим делам. Идя на восток через перекресток Краун-стрит и Смит-стрит, Мэтью увидел справа зеленый свет фонаря констебля, уходящего на юг, и вторую такую же лампу, идущую на север. И на каждом углу вдоль Смит-стрит стояли деревянные столбы с фонарями. Установка фонарей на всех углах города еще не закончилась, но каждая маленькая свечка немножко отодвигает большую тьму.

Потом он поднял взгляд на вывеску по левой стороне улицы — свеженарисованное объявление «Кафе на Краун-стрит». Окна еще были темные, но Роберт Деверик рассчитывал открыть его в ближайший месяц и работать каждый день допоздна. Приняв решение остаться в Нью-Йорке, он пошел против собственной матери, что требовало храбрости Персея. Насколько понимал Мэтью, Роберт счел, что его образование должно на что-нибудь пригодиться, и потому решил заняться импортом кофе в качестве партнера-представителя вместе с неким молодым человеком, приехавшим недавно из Лондона, у которого были весьма экстравагантные идеи о том, чтобы добавлять в кофе — можете себе представить? — ароматизированные сливки. Мэтью мысленно пожелал Роберту удачи, решив про себя когда-нибудь попробовать этот весьма новаторский напиток.

Он пошел дальше к гавани, свернул направо в сторону своего дома и тут увидел при свете углового фонаря на Краун-стрит, что к нему быстрым широким шагом приближается не кто иная, как сама Полли Блоссом. Одетая в пышное платье, поддерживаемое изнутри нижними юбками, шляпу с перьями и белые перчатки с кольцами на пальцах. Она шла, опустив голову, слегка ссутулив широкие плечи, будто раздумывая о своей роли в спасении души некоего проповедника.

— Добрый вечер, мадам, — сказал Мэтью с коротким кивком, поравнявшись с ней и слишком поздно заметив длинные локоны белого парика и несколько лошадиное лицо.

— Добрый вечер, сэр, — ответил лорд Корнбери, и быстрое клацанье высоких французских каблуков по твердым английским камням унесло губернатора Нью-Йорка, совершающего вечерний моцион.

Только напряжением всех сил Мэтью смог удержаться от комплимента: «Прекрасные туфельки!»

Пройдя еще несколько шагов, он остановился на гаванской улице, набрал полную грудь ночного воздуху и посмотрел на дома, лавки, таверны, на сверкающие огоньки фонарей.

И тут он понял, что настоящая Королева Бедлама — это город на острове между двумя реками.

В этом городе, где скоро будет больше пяти тысяч населения, есть губернатор, разгуливающий в женском платье, проповедник, всей душой любящий проститутку, печатник, раскалывающий лбом грецкие орехи, главный констебль, который застрелил мальчишку, магистрат, бывший когда-то чемпионом по теннису, прачка, коллекционирующая тайны, и коронер, коллекционирующий кости. Есть парикмахер, владелец белки по имени Сассафрас, есть портной, умеющий опознать мертвеца по часовому кармашку часов, и черная великанша, готовая на пару секунд отложить лиру, чтобы тебя убить.

Если город, как корабль, представлять себе женщиной,[70] то сидит она в царственной позе на своем троне, держа свои тайны в золотом кубке. Королева Бедлама, она может смеяться сквозь слезы и рыдать сквозь смех. Королева Бедлама, знающая коловращение человечества, знающая безумие его и мудрость. Королева Бедлама мечет кости, пьет беспробудно, совершает иногда жестокие поступки.

Но вот она — Королева Бедлама в своем платье ночи, расшитом желтыми алмазами фонарей. Вот она, безмолвная в своих мыслях и громогласная в своих желаниях.

Вот она, Королева Бедлама на самом краю нового мира.

Мэтью зашагал дальше.

Дом, где он жил, стал для него своим. В сарае, конечно, остался земляной пол, но зато он был почти весь укрыт новой красной дорожкой. Появился письменный стол, полка для нескольких книжек, куда можно поставить еще, удобная кровать, и симпатичное, хотя и сильно потрепанное коричневое кожаное кресло, где-то раздобытое Григсби. На стенах крючки для одежды, под овальным зеркалом — умывальник с водой и полочкой для туалетных принадлежностей. Конечно, места оставалось столько, что там мышь не повернется, хвостом не зацепившись, но мышей, слава богу, не было. Как и — подумать страшно — тараканов.

А вот что было — это новое окно.

Когда ставни были открыты — вот как сейчас, — через стекла видна была гавань, кусок освещенной луной реки, а днем — участок зеленого Бруклина. Григсби бесплатно поместил в «Уховертке» объявления каменщика, плотника и стекольщика, а Мэтью настоял, что часть платы внесет он из своего первого жалованья, заработанного решением проблемы Свенскоттов.

Не особняк, но свой дом. По крайней мере на какое-то время. Мэтью был слишком занят, чтобы подыскивать себе другое жилье, да и не мог пока себе этого позволить. И окно в мир меняло жизнь в корне. Следующий этап — оборудование очага, пусть даже карликового, потому что уютный летний дом — еще не комфортабельное зимнее жилище.

Сразу при входе Мэтью поднес спичку к двум свечам на стойке умывальника, рядом с дверью. Сейчас он второй спичкой зажег свечу на письменном столе и свечу на подоконнике, увидев, что в кухонном окне дома тоже горит свеча.

Он снял сюртук, повесил его на крючок, ослабил узел галстука и сел в кожаное кресло возле окна. Развязав белую ленту, он уже готов был открыть подарок от миссис Герральд, как в дверь постучали.

— Минутку!

Чтобы отложить коробочку, дойти до двери и открыть ее, потребовалось три секунды.

Берри держала в руке фонарь. Одета она была в свободный зеленый халат — очевидно, собралась ложиться спать. Свет играл в медных прядях волос, лицо сияло свежестью, в глазах посверкивали синие искорки. Царапины, синяки, порезы — кроме двух самых глубоких под пластырем на лбу — исчезли, как и у него, под благотворным влиянием времени. Но детишки в школе на Гарден-стрит, где она стала учительницей с первого сентября в помощь директору Брауну, страшно хотели знать, с какого это дерева она свалилась.

После того случая она с Мэтью не разговаривала неделю. На вторую неделю лишь изредка удостаивала его словом. Но Мэтью понимал, что, если девушке пришлось пять часов шляться по лесу с лошадиным дерьмом на лице, она может питать некоторую неприязнь к человеку, который стал тому причиной. Хотя на самом деле она смыла с лица навоз в пруду в миле от ворот Чепела. Голландский фермер Ван-Гуллиг хорошо знал английское слово «помощь».

— Привет! — радостно поздоровался Мэтью.

— Привет. Увидела твою свечу. — Она протянула ему кувшин.

— Спасибо.

Мэтью привык ночью брать воду в ближайшем колодце, но иногда бывало, что Берри уже набрала кувшин, как вот сегодня.

— Ты к ужину не пришел, мы тебя ждали.

— А, да. Мой приятель, Ефрем Оуэлс. Ты ведь его знаешь?

— Это который наступил…

— …на кошку. Случайно. Он меня позвал ужинать, я прямо из конторы туда пошел.

— Из конторы. Как это официально звучит!

— Так и должно быть. В общем, мы заигрались в шахматы… ты же знаешь, как бежит время, когда ты рисуешь? Тут так же.

— Понимаю.

— Ага. — Мэтью кивнул, не очень понимая, куда девать глаза.

Берри тоже кивнула. Потом сказала:

— Какой прекрасный вечер сегодня. — И едва заметно на секунду нахмурилась. — У тебя все хорошо?

— Да, у меня…

— Мне просто показалось, что у тебя вид…

— …все хорошо, абсолютно…

— …будто тебя что-то…

— …в порядке.

— …беспокоит. Что-то не так у тебя? — спросила она.

— У меня? Не так? Нет, все более чем в порядке. Как ты сама только что сказала, прекрасный вечер.

— Ну, ладно, — сказала она.

— Все дело вот в чем, — ответил он, приподнимая кувшин и улыбаясь самой идиотской улыбкой, когда-либо появлявшейся на человеческом лице.

— Мэтью! — Она взяла его за плечо. Не за раненое, она помнила.

— Послушай… — начали они одновременно.

— Давай ты, — предложил он.

— Нет, ты.

— Даму пропускают вперед.

— Ладно, слушай. — Берри выставила подбородок, собираясь сказать что-то важное. — Раз ты согласился быть моим… ну, опекуном и так… в общем, хорошо эту работу сделал, я бы хотела тебя спросить. — Она замолчала, Мэтью ждал. — Тут вечеринка будет в следующую пятницу. Я хотела бы спросить, не хочешь ли пойти? Как мой опекун.

— Вечеринка? Постой… в следующую пятницу, говоришь?

— Деда печатает афиши. У Салли Алмонд.

— А, у Салли Алмонд. В следующую пятницу. — Он прикусил нижнюю губу, зная, что Берри внимательно за ним наблюдает. — Я… ты же знаешь, что я не танцую. Ну совсем.

— Я же не сказала, что это танцы. Вечеринка. Встретиться с людьми, познакомиться. Музыка, наверное, будет. Но танцы? Не знаю. — Она слегка наклонила голову набок: — А почему ты не танцуешь?

— Никогда не мог научиться.

— Это совсем не трудно. Просто делаешь то, что все вокруг.

— Ага, ты это моим ногам расскажи. — Он вздохнул. — Берри, честное слово, не могу. В следующую пятницу — никак. Мне надо будет, похоже, уехать в пятницу утром и вернуться только в субботу.

— Уехать? Куда?

— Наверное, пора мне снова навестить миссис Свенскотт.

— Понимаю, но почему именно в следующую пятницу?

— Единственный день в ближайшее время, когда я смогу вырваться. — Он опустил взгляд, тут же подумал, что она может принять этот жест за попытку прикрыть неправду, и посмотрел прямо ей в глаза: — Правда.

— Правда?

— Куча работы навалится, — вздохнул он.

— Я огорчена, — созналась Берри, — но я знаю, что у тебя работа. Как ты думаешь, прилично мне будет пойти одной? Хочется познакомиться с кем-нибудь моего возраста.

— А? Да… хотя постой… вот есть Ефрем.

— Ефрем?

— Ефрем. И кстати, если ты любишь танцевать… — Что-то перехватило ему горло. Он понятия не имел, что это, но надо было продолжать говорить, чтобы не задохнуться: —…я случайно знаю, что он член клуба «Молодые львы» и у них как раз в тот самый день будет танцевальный вечер в «Док-хаус-инн». Вот. Так что если вы с Ефремом… — снова тот же спазм в горле, — сперва пойдете на тот вечер, то потом можете успеть на танцы. Разумно?

Берри уставилась на него. Потом глаза ее загорелись, лицо осветилось улыбкой.

— Еще как! Но каким манером мне заставить Ефрема меня сопровождать?

— Ты забываешь, — ответил Мэтью, — что я зарабатываю себе на жизнь решением проблем.

— Ладно тогда. Но ты отведешь меня на следующий вечер, и пожалуйста, пожалуйста, пожалуйста, обещай мне, что позволишь мне научить тебя танцевать.

— Обещаю, что позволю тебе попытаться. Когда-нибудь.

— Вполне справедливый уговор. — Она всмотрелась в его лицо. Он не мешал ей, хотя и не знал, что она там ищет. Что бы это ни было, ясно, что этого она не нашла. — Да! А что ты хотел у меня спросить?

— Знаешь, — ответил он, — я что-то так устал, что мозги спотыкаются. Наверное, что-то не очень важное.

— Может быть, потом вспомнишь.

— Наверняка, — согласился он.

Она кивнула. Легкий порыв ветерка шевельнул ей волосы, донес до него едва слышный аромат — чего? Что это было? Травянистый запах полевых цветов? Она чуть мотнула головой в сторону своего дома:

— Пойду я уже спать.

— Да, мне тоже пора.

— Тогда спокойной ночи. Утром придешь завтракать?

— Ни свет ни заря, — улыбнулся он.

Берри отступила от двери, повернулась и пошла к дому. Он смотрел ей вслед и думал, не похоже ли это ощущение на рапиру в сердце. Но почему? Они же друзья, и все. И только.

Она снова обернулась к нему.

— Мэтью? — спросила она с заботой в голосе. — Ты уверен, что все у тебя в порядке?

— Уверен, — ответил он, невероятным усилием сохраняя ровный голос. — Абсолютно.

— Я хотела убедиться. Спокойной ночи тебе и приятных снов.

— И тебе тоже, — ответил он, посмотрел, как она входит в свой дом, и тогда только закрыл дверь. И запер.

Снова достал коробочку, вернулся в свое кожаное кресло перед окном и открыл ее.

В коробочке лежал предмет длиной примерно восемь дюймов, обернутый синим бархатом. И письмо.

Дорогой Мэтью!

В агентстве «Герральд» есть освященная временем традиция. Ее создал Ричард, и я ее продолжаю. Если ты читаешь эти строки, это значит, что ты прошел свое вступительное испытание. Ты успешно справился с одной задачей из первых своих трех. Я приветствую тебя — уже не младшего помощника, но полноправного агента, имеющего в своем распоряжении все уважение и всю силу имени моего мужа. С его именем и с теми способностями, которые ты проявил, перед тобой откроются такие двери, само существование которых тебе и не снилось. Прими этот подарок как знак моей веры в тебя, и пусть с его помощью ты увидишь мир еще даже яснее, чем раньше.

С полным к тебе уважением и восхищением,

Развернув синий бархат, Мэтью увидел увеличительное стекло. Его хрустальная прозрачность напомнила ему о цели миссис Герральд, а шероховатая деревянная рукоять — о предстоящей фехтовальной тренировке с Грейтхаузом. И о маленьком кусочке оконного стекла, подарке от старого директора Стаунтона, который привез его когда-то в приют и открыл ему чудеса чтения и образования, дисциплины самоконтроля и самопознания. Тогда, как и сейчас, подарок был ясным окном в мир.

Настало время ночного отдыха, но оставалась еще одна вещь.

Мэтью встал, подошел к письменному столу и открыл первый ящик. Вытащил оттуда окровавленную карточку, подсунутую под дверь ночью три дня тому назад в простом белом конверте, запечатанном красным сургучом. Он подошел к креслу, уселся опять и повертел карточку в пальцах.

Конверт из магазина мистера Эллери. Мэтью туда заходил. Карточку он не стал показывать, но был уверен, что вряд ли она куплена в этом магазине.

Простая изящная белая карточка с кровавым отпечатком пальца в середине. И все.

Обет смерти.

Уйдут на то недели или месяц, год или десять лет…

«Профессор Фелл не забывает».

Он все вертел в руках карточку. Мелочь. Сущий пустяк.

Вопрос был вот в чем: кто подсунул это под дверь? Если не профессор, то кто-то, им уполномоченный. Названый сын? Дочь? Кто?

Мэтью знал, что высматривает Берри у него в лице. Знал, что он там все время скрывает — но он не мог дать ей это увидеть. Никогда. Потому что если он разрешит себе любить кого-то, если осмелится разрешить… убить двоих не дороже, чем убить одного, потому что убить душу можно, как и тело. Попроси Кэтрин Герральд рассказать о Ричарде.

Берри чуть не убили в имении Чепела. И никогда больше, никогда он такого не допустит. И держать ее будет на расстоянии вытянутой руки. Друзья. И только.

И только.

Не больше.

Он взял увеличительное стекло и рассмотрел через него отпечаток при свече.

Интересно, если сравнить эту карточку с той, что получил магистрат Пауэрс, совпадут ли отпечатки? Но нет, очень уж долго вытягивать эту цепь. Магистрат сейчас в колонии Каролина, его жена Джудит и сын Роджер устроились в городе возле табачной плантации лорда Кента работать у его старшего брата Дирхема. Его ведет Бог, и Бог защищает добрых людей.

Но профессор Фелл, рука смерти, не забывает никогда.

Мэтью поднес лупу к отпечатку и прищурился.

Как лабиринт, подумал он. Как неизвестные улицы и переулки чужого города. Вьются и кружат, кончаются здесь и возникают там, змеятся и петляют и перерезаны чертой.

Усиленный лупой взгляд Мэтью шел этим лабиринтом глубже и глубже, еще глубже.

И еще глубже, в самый его центр.