Итак, любезный князь, я достиг вершины своих чаяний. Его Величество Император только что согласился на то, чего я желал больше всего на свете, а именно, чтобы Шарль воспользовался Вашими милостями и получил счастье принадлежать величайшей из государынь и величайшей из империй[1221]. Потрудившись сим летом в качестве инженера на возведении наших укреплений, он отправится припасть к ногам Ее Величества Императрицы и броситься в Ваши отеческие объятия: ибо Вы желаете облагодетельствовать его как истинный отец. Лишь бы только Господь уберег Вас в этот час от его длинного носа.

Если у вас случится война, то я стану его адъютантом в Вашей армии, прежде чем он станет моим у нас, и мы охотно погибнем, если понадобится, по Вашему приказу и ради Вашей славы.

Мой строгий старик француз[1222] с физиономией Цицерона только и говорит, что о России и о Вас, мой князь, он привязался к Вам на всю жизнь, ибо это милейший и чрезвычайно благодарный человек. Нас обоих спрашивали, уж не околдовали ли Вы нас, таким восторгам мы предаемся. Я отдал ему свои мраморные и гипсовые изваяния и свои эстампы. К нему приходят, чтобы смотреть на них, а он толкует, как если бы сам поднимался на утес[1223].

По-прежнему из чуткости (помните, любезный князь, Вы так говорили, заставляя меня умирать со смеху) я не осмеливался ответить раньше на Ваше любезное письмо и на другое, написанное прекраснейшей, сильнейшей и могущественнейшей рукой, которое я так часто целую[1224].

Я рискну передать это письмо, если Вы, прочитав его, соблаговолите это сделать. Я не забываю ни Петербурга, ни Москвы. Мне все кажется, что Вы дадите мне хрустальное яблоко. Я непрестанно думаю о бывшем и еще будущем счастье.

Стоило проехать три тысячи миль, чтобы встретить душу, подобную Вашей, что внушает мне нежную и почтительную преданность, которую я буду испытывать к Вам, дорогой князь, при жизни и после смерти.

Брюссель, 15 февр. 1781 года.