Русский великий князь, с которым я, как ни странно, был в столь же хороших отношениях, что и с его матерью, и которого я всегда упрекал за то, что он не старается с ней достаточно сблизиться, ибо всегда принимает в ее присутствии вид впавшего в немилость придворного, говорил мне плохо о своем народе, утверждая, что императрицу всегда обводят вокруг пальца, и считал, что все, что мы делали и видели в Тавриде — не более чем выдумка. Я сказал ему: «Плутовали, конечно, но было и много подлинного. Как, впрочем, Вы хотите, чтобы женщина сама все распознала и стала разглядывать оборотную сторону картины?» — «Конечно, ответил он мне, это невозможно. Вот почему эти голодранцы, русские, хотят, чтобы ими правили только женщины». Великая княгиня[1175] опустила глаза, и мы втроем провели четверть часа в сильном смущении после того, как у него вырвались эти слова.

Однажды у него случилась желудочная колика, и он улегся на дно баркаса, в котором я вез его в находившиеся под моим командованием города на побережье австрийской Фландрии, в окружении огромной толпы, сопровождавшей нас по обоим бортам[1176]. Уже начинавшееся у него безумие внушило ему мысль, что я отравил его по приказу его матери.