Вы видите сами, дорогой князь, что я великий человек, ибо распознал в Вас себе подобного. Ваша славная матушка Природа пустила Вас в свет, чтобы блистать в нем, но не предназначила поприща, и оттого одна сила влечения делает Вас способным ко всему. И вот, пренебрегая общими путями, Вы стали тем, кем желали быть: например, героем войны, не размышляя об этом много в мирный час; и выдающимся политиком, избегая участвовать в чужих интригах; и выдающимся управителем, не прислушиваясь к голосу рассудка, который обычно всему вредит, и следуя лишь велениям своего доброго сердца и здравого смысла.

Фортуна не так слепа, как о том думают. Она кладет свою повязку Вам на глаза, как Вы повязываете себе голову, когда полагаете, что у Вас болит голова. И если бы я не находил изображения аллегорий и апофеозов несколько скучными, я бы изобразил, как природа представляет Вас фортуне, которая, как я сказал, ясно видит и представляет Вас славе, а та ведет Вас за руку через Фокшаны, Херсон, Тавриду, Очаков, Аккерман[1292] и Бендеры[1293] к подписанию мира неведомо где.

Если ныне, дорогой князь, Вы будете столь же рассудительны в отношении себя, сколь рассудительны в отношении других, если дадите отдых своей голове, которая беспрестанно трудится, и, прогнав тревогу, которую порождает деятельность прекраснейшей души, станете заботиться о своем здоровье, сколь счастлива будет Ваша жизнь и сколь многие успехи Вас ожидают! Через некоторое время я приеду взглянуть на Ваше поведение и желаю, чтобы лишь я мог вызвать у Вас досаду разговорами об архитектуре, живописи, поэзии, скульптуре, языках, этимологиях и мануфактурах. Вы научили меня придерживаться Вашего мнения насчет войны, больших прожектов и их осуществления. У меня нет лучших средств, чтобы возразить Вам, как доказать свое равенство на бильярде и превосходство в шашках.

Время от времени я заглядываю в большой шкаф и смотрю с умилением на 5 своих русских мундиров. Отчего же расстояние между нами столь велико! Вы, равно как и я, уже множество раз замечали, особенно с тех пор, как мы удалились друг от друга, что до нас еще не бывало людей, созданных никогда не разлучаться.

Даже если бы дела не говорили за Вас, у меня здесь есть дражайший принц Ангальтский, который доказывает всем, что я вовсе не лгу на Ваш счет, и я могу отдать ему должное, ибо он подтверждает мои слова. Я едва не задушил в объятиях мельчайшего Чорбу[1294], ведь он недавно видел Вас.

Я прибыл из своего Сербского королевства, оставив там крепкий кордон в Чуприи, Ягодине, Лешнице и моем Белграде и прочих местах. И вот я в Вене, откуда меня торопят отправиться в Нидерланды, хоть это еще и не решено, не столько надежда на успех, сколько усердие лично услужить императору. В тех краях, равно как и в Галиции, слишком силен Герцбергов дух[1295], чтобы мы могли надеяться на счастливую и спокойную долю. Чтобы мой разум вновь был счастлив и покоен, я стану думать о милостях любезнейшего князя, о невыразимом счастье увидеть его вновь, едва только смогу, хотя в таком случае не обойдется без слез. Но сколь сладки такие слезы, когда их проливает чувствительное и признательное сердце!

Чорба отправляется сию минуту. У меня есть лишь время, чтобы вновь и вновь поклясться Вам в верности, почтении, нежности, преданности, уважении и восхищении.

Вена, 5‐е число.