Дом Джереми Коксона на Мэйда-Вэйл стоял в ряду таких же небольших симпатичных эдвардианских домов с садом, спускавшихся к каналу. Он выглядел как очень аккуратный детский кукольный домик, неожиданно выросший до взрослого размера. Палисадник, который даже в зимней сухой обнаженности хранил следы хорошо продуманных насаждений, разделяла надвое вымощенная камнем дорожка, ведущая к блиставшей лаком передней двери. На первый взгляд, как показалось Бентону, этот дом никак не ассоциировался с тем, что он знал о Робине Бойтоне или ожидал от его друга. Фасад дома отличала какая-то особая, женственная элегантность, и он вспомнил, как читал где-то о том, что викторианские и эдвардианские джентльмены именно здесь приобретали дома для своих любовниц. Вспомнив картину Холмана Ханта «Пробуждающаяся совесть», он представил себе тесно заставленную гостиную, молодую ясноглазую женщину, резко поднявшуюся от рояля, ее любовника, лениво расположившегося на стуле, держа одну руку на клавишах, а другую протянув к ней. В последние годы Бентон сам себе удивлялся, обнаружив, что увлечен жанровой живописью викторианской эпохи, однако это мещанское и вовсе для него неубедительное изображение раскаяния не входило в число его любимых вещей.

Они как раз открывали задвижку калитки, когда дверь дома распахнулась и оттуда мягко, но решительно была выпровожена молодая пара. За ними последовал пожилой мужчина, одетый с иголочки, словно манекен, с пышной седой шевелюрой и с таким загаром, какого никак не могло бы дать зимнее солнце. На нем красовался костюм-тройка, чьи преувеличенные полоски еще сильнее скрадывали и без того тощую фигуру этого человека. Казалось, он не замечает новоприбывших, но от двери до них ясно донесся его тонкий голос: «Не звоните туда. Предполагается, что это – ресторан, а не частный дом. Пусть ваше воображение работает. И, Уэйн, мой милый мальчик, усвойте же себе на этот раз. Вы называете свое имя и данные о заказе дежурному администратору, кто-то возьмет ваши пальто, затем вы последуете за человеком, вас встретившим, к заказанному столику. Дама идет впереди. Не проталкивайтесь вперед, чтобы выдвинуть стул для вашей гостьи, будто вы опасаетесь, что его кто-то захватит. Дайте этому человеку делать его работу. Он сам позаботится о том, чтобы ей было удобно сидеть. Так что давайте-ка проделаем это еще раз. И, дорогой мальчик, постарайтесь выглядеть уверенно. Бог ты мой, это же вы будете платить по счету! Ваше дело – позаботиться о том, чтобы ваша гостья получила еду, которая хотя бы делает вид, что стоит тех денег, какие вы за нее заплатите, и плюс к ней – счастливый вечер. Она ничего этого не получит, если вы не будете знать, что делать. Ну ладно, может быть, вам лучше вернуться, и мы еще порепетируем с ножами и вилками».

Пара исчезла в доме, и тут он снизошел до того, чтобы обратить внимание на Кейт и Бентона. Они подошли к старику, и Кейт раскрыла бумажник.

– Детектив-инспектор Кейт Мискин и сержант-детектив Бентон-Смит, – произнесла она. – Мы приехали увидеться с мистером Джереми Коксоном.

– Извините, что заставил вас ждать. Боюсь, вы приехали в неудачный момент. Еще много времени потребуется, пока эта парочка будет готова для «Клариджа». Да, Джереми говорил мне что-то про то, что ждет полицию. Вам лучше пройти в дом. Он наверху, в конторе.

Они вошли в холл. Через открытую дверь слева Бентон увидел столик, накрытый на две персоны, с четырьмя бокалами у каждой тарелки и целым набором разнообразных ножей и вилок. Молодая пара уже сидела за столиком, в отчаянии взирая друг на друга.

– Я – Элвин Брент. Если вы немного подождете, я сбегаю наверх и посмотрю, готов ли Джереми вас принять. Вы будете очень чуткими с ним, правда? Он ужасно расстроен. Он потерял дорогого, очень дорогого друга. Но, конечно же, вы все об этом знаете, ведь вы здесь именно поэтому.

Он собрался было пойти вверх по лестнице, но в этот момент на верхней площадке появился мужчина. Он был высокого роста, очень худой, с гладко зачесанными назад черными волосами, с бледным, напряженным лицом. На нем с продуманной небрежностью сидел дорогой костюм, что – вместе с драматической позой – придавало ему вид фотомодели-мужчины, позирующего перед камерой. Черные, в обтяжку брюки сидели на нем безупречно. Бронзового цвета пиджак был такого покроя, какой Бентон сразу узнал и пожалел, что не может себе позволить такой же. Крахмальная сорочка у горла была расстегнута, открывая шейный платок. Лицо мужчины хмурилось от беспокойства, но теперь черты его разгладились.

Сойдя вниз – поздороваться, он сказал:

– Слава Богу, вы приехали. Извините за такой прием. Я просто с ума схожу. Мне же ничего не говорят, совершенно ничего. Только – что Робина нашли мертвым. И конечно, раньше он сам позвонил мне, сказать про смерть Роды Грэдвин. А вот теперь – Робин. Вы бы сюда не приехали, если бы его смерть наступила от естественных причин. Я должен знать – что это? Самоубийство? Он оставил записку?

Кейт и Бентон шли вслед за ним вверх по лестнице. На площадке он отступил в сторону и указал им на комнату с левой стороны. Она была загромождена мебелью и явно служила и гостиной, и кабинетом. У окна стоял большой стол на козлах, на нем – компьютер, факс и подставка с выдвижными ящичками для бумаг. Три столика поменьше – эти красного дерева – тоже были заставлены: на одном – принтер, в весьма ненадежной позиции, и фарфоровые безделушки, на других – множество брошюр, справочники. У одной из стен расположился большой диван, однако им вряд ли пользовались, так как он был весь занят картонными ящиками с документами. И все же, несмотря на захламленность, какие-то попытки навести чистоту и порядок здесь делались. В комнате стоял только один стул, у письменного стола, и еще небольшое кресло. Джереми Коксон оглядел все вокруг, словно ожидая, что еще одно вот-вот материализуется, затем перешел через площадку и вернулся, неся стул с плетеным сиденьем, который он поставил перед письменным столом. Все сели.

Кейт сказала:

– Никакой записки не было. А вас удивило бы, если бы это было самоубийство?

– Господи, да конечно же! У Робина были трудности, но он не выбрал бы такой способ от них избавиться. Он любил жизнь, у него много друзей, людей, которые всегда помогали ему в крайних ситуациях. Конечно, у него бывали моменты депрессии, но разве у нас у всех их не бывает? Зато у Робина они никогда долго не длились. Я спросил про записку только потому, что любая другая альтернатива еще более немыслима. У него не было врагов.

– И никаких особых трудностей в настоящий момент тоже не было? – спросил Бентон. – Ничего такого, что могло довести его до отчаяния?

– Ничего. Он явно был раздавлен смертью Роды, но отчаяние – не то слово, которое я употребил бы, говоря о Робине. Он был Микобер,[33] всегда надеялся, что хоть что-нибудь да подвернется, и так оно обычно и случалось. И у нас тут дела шли довольно прилично. Конечно, проблемой, как обычно, был капитал. Это всегда проблема, когда начинаешь бизнес. Но Робин говорил про какие-то свои планы, про то, что он надеется получить деньги – большие деньги. Он не сказал откуда, но был очень возбужден, выглядел счастливее, чем за все предыдущие годы, что я его знал. Стал совсем другим, чем когда вернулся из Сток-Шеверелла три недели назад. Тогда он выглядел подавленным. Нет, вы можете исключить самоубийство. Но, как я уже сказал, мне никто ничего не говорил. Только – что Робин умер и мне надо ждать прихода полиции. Если он оставил завещание, он, вероятно, назвал меня в качестве душеприказчика, он всегда указывал меня как своего ближайшего родственника. Я не знаю никого, кто еще мог бы распорядиться его вещами, которые он здесь оставил, или его похоронами. Так зачем такая секретность? Не пора ли вам расколоться и сказать мне, как он умер?

– Мы сами еще не знаем точно, мистер Коксон, – ответила Кейт. – Мы сможем узнать больше, когда получим результаты аутопсии. Они должны поступить только попозже.

– Ну ладно, так где его нашли?

– Его труп нашли в неиспользуемой морозилке, – сказала Кейт, – в коттедже, соседнем с гостевым, где он жил.

– В морозилке? Вы имеете в виду такие прямоугольные, как сундуки, морозильные камеры для длительного хранения продуктов?

– Да. В неиспользуемой морозилке.

– А крышка была открыта?

– Крышка была закрыта. Нам пока неизвестно, как случилось, что ваш друг там оказался. Это мог быть несчастный случай.

Вот теперь Коксон смотрел на них в полнейшем изумлении, которое на их глазах тотчас же сменилось ужасом. Наступило молчание. Потом Коксон произнес:

– Давайте проясним это. Вы говорите мне, что труп Робина был обнаружен в захлопнутой морозилке?

– Да, мистер Коксон, – терпеливо пояснила Кейт, – но нам пока неизвестно ни как он туда попал, ни причина смерти.

Он переводил взгляд широко открытых от ужаса глаз с Кейт на Бентона и обратно, словно проверяя, можно ли каждому из них верить. Когда он заговорил, голос его был напряженным, в нем вот-вот готовы были прорваться истерические ноты.

– Тогда я скажу вам вот что. Никакой это не несчастный случай. Робин всерьез страдал клаустрофобией. Он никогда не летал на самолетах, не ездил на метро. Он не мог с удовольствием поесть в ресторане, если сидел не около двери. Он старался побороть этот страх, но безуспешно. Ничто не убедило бы и никто никогда не заставил бы его забраться внутрь морозилки.

– Даже если бы крышка была откинута и закреплена? – спросил Бентон.

– Он ни за что бы не поверил, что она не упадет и он не окажется там, внутри, в ловушке. Вы расследуете не что иное, как убийство.

Кейт могла бы возразить, что, вполне вероятно, смерть Бойтона последовала в результате несчастного случая или других естественных причин, а потом некто, с неизвестными целями, поместил его труп в морозилку. Однако она не собиралась обмениваться предположениями с Коксоном. Вместо этого она спросила:

– То, что у него клаустрофобия, знали все его друзья? Это было широко известно?

Коксон стал теперь несколько спокойнее, но по-прежнему переводил взгляд с Кейт на Бентона и обратно, как бы заставляя их ему поверить.

– Я думаю, некоторые, наверное, знали или догадывались, только я никогда не слышал, чтобы кто-то об этом упоминал. Это было что-то такое, чего он стыдился, особенно того, что не может летать. Поэтому мы с ним никогда не отдыхали за границей, если нельзя было ехать поездом. Я не мог бы затащить его в самолет, даже если бы в баре накачал его спиртным до умопомрачения. Чертовское неудобство! Если он об этом и говорил кому-нибудь, то скорее всего Роде, а Рода умерла. Послушайте, у меня нет никаких доказательств. Но вы должны поверить мне хотя бы в одном: Робин никогда не забрался бы в морозилку живым.

– А его двоюродные или кто-то еще в Шеверелл-Маноре знают, что он страдал клаустрофобией? – спросил Бентон.

– Да откуда же, черт побери, я могу это знать? Я ни с кем из них не знаком и никогда там не был. Вам надо у них самих спрашивать. – Коксон вдруг утратил все свое самообладание. Казалось, он вот-вот разрыдается. Он пробормотал: «Простите меня, простите» – и замолк. Примерно с минуту он сидел недвижимо, делая глубокие, равномерные вдохи так, будто это были упражнения на овладение собой, потом сказал: – Робин вдруг повадился чаще ездить в Манор. Я думаю, это могло прозвучать в каком-нибудь разговоре, если они говорили об отдыхе или о том, какой ад творится в лондонской подземке в часы пик.

– Когда вы узнали о смерти Роды Грэдвин? – спросила Кейт.

– Днем в субботу. Робин позвонил примерно в пять часов.

– И как он звучал, когда сообщал вам эту новость?

– А как он должен был звучать, по-нашему, инспектор? Он ведь звонил вовсе не справиться о моем здоровье. Ох, Боже мой! Я не то хотел сказать, я и правда хочу вам помочь. Дело в том, что я все пытаюсь осознать это. Как он звучал? Сначала он даже говорить разборчиво не мог. Мне пришлось несколько минут его успокаивать. А потом… ну, вы сами можете выбрать прилагательное: потрясенно, испуганно, удивленно. Главным образом потрясенно и испуганно. Естественная реакция – ему только что стало известно, что его близкого друга убили.

– Он именно это слово употребил – убили?

– Да, именно это. Я бы сказал – вполне резонное предположение, когда приезжают полицейские и ему говорят, что его станут опрашивать. И не какие-нибудь, из местного УГРО, – Скотланд-Ярд. Ему не требовалось разъяснений, что эта смерть вовсе не результат естественных причин.

– Он говорил вам что-нибудь о том, как мисс Грэдвин умерла?

– Он не знал. Он был здорово зол, что никто не счел нужным зайти к нему и сообщить эту новость. Он понял, что что-то случилось, когда прибыли полицейские машины. Я до сих пор не знаю, как она погибла, и даже не надеюсь, что вы сейчас мне об этом скажете.

– Мистер Коксон, нам очень нужно, чтобы вы рассказали нам все, что сможете, об отношениях Робина с Родой Грэдвин и, разумеется, с вами, – объяснила Кейт. – У нас на руках две подозрительные смерти, они могут быть связаны между собой. Как долго вы были знакомы с Робином?

– Около семи лет. Мы встретились на вечеринке после спектакля школы драматического искусства, в котором Робин играл не очень выдающуюся роль. Я пошел туда с приятелем – он преподает фехтование, а Робин привлек мое внимание. Ну, вы понимаете, с ним всегда так – он привлекает внимание всех вокруг. Мы с ним тогда еще не разговаривали, но вечеринка затянулась, и мой приятель, у которого была назначена другая встреча, ушел еще до того, как была допита последняя бутылка. Погода в тот вечер стояла отвратительная, лил дождь, и я заметил, что Робин, одетый явно не по погоде, ждет на остановке автобуса. Я подозвал такси и предложил его подбросить. Так началось наше знакомство.

– И вы стали друзьями? – спросил Бентон.

– Мы стали друзьями, а позже и деловыми партнерами. Ничего официально не оформляли, просто вместе работали. У Робина были идеи, у меня – практический опыт и хотя бы какая-то надежда на заработок. Не ломайте себе голову, я сам отвечу вам на вопрос, который вы хотите задать потактичнее. Мы были – друзья. Не любовники, не заговорщики, не однокашники, не собутыльники. Друзья. Он мне нравился, и мне представляется, что мы были полезны друг другу. Я сказал ему, что получил наследство – чуть больше миллиона – от своей незамужней тетушки, которая недавно скончалась. Тетушка была вполне настоящая, да только у нее, бедняжки, ни гроша за душой не водилось. На самом деле мне здорово повезло в лотерее. Сам не пойму, зачем я вам все это рассказываю, впрочем, вы ведь все равно рано или поздно это раскопаете, если зададитесь вопросом, не заинтересован ли я, с финансовой точки зрения, в смерти Робина. Нет, не заинтересован. Сомневаюсь, что он мог оставить что-нибудь, кроме долгов и кучи вещей, в основном одежды, которую он здесь в беспорядке бросил.

– Вы когда-нибудь говорили Робину о вашем выигрыше в лотерее?

– Нет, никогда. Я думаю, что неразумно рассказывать людям о большом выигрыше. У них сразу возникает идея, что, раз вы сами ничего не сделали, чтобы заслужить такое везение, вы просто обязаны поделиться с такими же ничем его не заслужившими людьми. Робин поверил в историю о тетушке-богачке. А я вложил больше миллиона в этот дом. Это была его идея, что нам надо открыть курсы обучения этикету для новых богачей или для тех, что стремятся подняться вверх по социальной лестнице и не желают попадать в неловкое положение каждый раз, когда устраивают прием для начальства или приглашают девушку в приличный ресторан.

– А я считал, что очень богатых все это совершенно не заботит, – сказал Бентон. – Разве не они сами устанавливают правила?

– Мы не надеемся привлекать миллиардеров, – ответил Коксон, – но можете мне поверить, большинство людей это заботит. Наше общество устремлено вверх. Никто не хочет оставаться социально неблагополучным. И дела у нас идут хорошо. Сейчас у нас уже двадцать восемь клиентов, они платят пятьсот пятьдесят фунтов за четырехнедельный курс. Занятия идут не полный рабочий день. Получается, в общем, недорого. Это единственный из планов Робина, который обещает приносить хоть какой-то доход. Пару недель назад его выставили из квартиры, так что он жил здесь, в одной из комнат в задней части дома. Он не проявляет… не проявлял… особого такта, гостя в моем доме, однако, по сути, это устраивало нас обоих. Он присматривал за домом и всегда был на месте, когда наступала его очередь вести занятия. Вам, вероятно, трудно будет поверить, но он был хорошим преподавателем и знал свой предмет. Клиентам он нравился. Проблема в том, что Робин – ненадежен… был ненадежным и переменчивым. На какой-то момент бывает охвачен бешеным энтузиазмом, а в следующий уже занят каким-нибудь другим безрассудным планом. Он мог кого угодно вывести из себя, но мне никогда не хотелось его бросить. Такое мне даже в голову никогда не приходило. Если вы можете объяснить мне, какие химические процессы соединяют людей, в корне отличных друг от друга, я с интересом послушаю.

– А что вы можете сказать о его отношениях с Родой Грэдвин?

– Ох, это гораздо труднее. Он не очень много о ней рассказывал, но было вполне очевидно, что ему нравится называть ее своим другом. Это добавляло ему престижа в собственных глазах. Не это ли самое важное для всех нас в конечном счете?

– Это было связано с сексом? – спросила Кейт.

– Да нет, вряд ли. Мне представляется, что эта дама – из аквариума, где рыба покрупнее, чем Робин. И сомневаюсь, чтобы он ей нравился как мужчина. Его так не воспринимают. Возможно – слишком красив, почти асексуален. Вроде как со статуей любовью заниматься. Для него секс не имел значения, а вот Рода – имела. Он как-то сказал мне, что может с ней говорить и получает в ответ правду или то, что может сойти за правду. Я часто думал, что она, вероятно, напоминает ему кого-то, кто на него сильно в этом смысле повлиял, школьную учительницу или еще кого-нибудь. И мать он потерял, когда ему всего семь лет было. Некоторым детям так и не удается до конца это пережить. Может, он замену матери в ней искал. Психотрепня, я понимаю, но что-то в этом все же есть.

Бентон же подумал, что ничего материнского он в Роде Грэдвин не увидел, но, в конце-то концов, что они на самом деле о ней знают? Разве отчасти не оттого ему так интересна его работа, что другие люди остаются непознаваемы? Он спросил:

– Робин говорил вам, что мисс Грэдвин должны были убрать шрам и где предполагалось провести эту операцию?

– Нет, и меня это вовсе не удивляет. То есть я хочу сказать – меня не удивляет, что он не рассказал мне об этом. Наверное, она просила его хранить это в секрете. Робин умел хранить секреты, если считал, что дело стоит того. Он мне сообщил только, что проведет несколько дней в гостевом коттедже в Сток-Шеверелле. Даже не упомянул, что там будет Рода Грэдвин.

– А в каком он был настроении? – спросила Кейт. – Казался ли он возбужденным или выглядел так, будто это рутинный визит?

– Ну, я ведь уже говорил, он был подавлен, когда вернулся после предыдущей поездки туда, три недели назад, но был возбужден, когда отправлялся в Сток-Шеверелл вечером в прошлый четверг. Я редко видел его более веселым. Он говорил что-то о том, что привезет мне хорошие новости, когда вернется, только я не принял это всерьез. Хорошие новости Робина обычно оборачивались плохими новостями или вообще их отсутствием.

– Кроме того первого звонка, говорил ли он еще с вами из Сток-Шеверелла?

– Да, говорил. Позвонил после вашего опроса. Сказал, вы обошлись с ним довольно грубо, были не очень тактичны с человеком, переживающим утрату друга.

– Мне жаль, что он так это воспринял, – сказала Кейт. – Однако он не подал официальной жалобы на плохое обращение.

– А вы подали бы на его месте? Только идиоты или люди могущественные решатся восстановить против себя полицию. В конце концов, вы ведь не то чтобы набрасывались на него с дубинками. Во всяком случае, он снова позвонил мне после того, как вы опросили его в коттедже, и я сказал, чтобы он ехал ко мне, и пусть полиция устраивает ему допрос с пристрастием у меня в доме, а я договорюсь с моим поверенным, чтобы он, если возникнет такая необходимость, при этом присутствовал. Я не был так уж бескорыстен. Мы очень загружены, и он был нужен мне здесь. А он сказал, что решил остаться на всю ту неделю, которую зарезервировал. Что-то вроде того, что не покинет Роду в смерти. Звучит театрально, но это ведь Робин. Конечно, к этому времени он уже знал гораздо больше и сказал мне, что ее нашли мертвой примерно в семь утра в субботу и что, похоже, это сделал кто-то из своих. После этого я несколько раз звонил ему на мобильный, но не получал ответа. Оставлял сообщения с просьбой позвонить, но он так и не откликнулся.

– Вы сказали, что, когда он позвонил вам в первый раз, его голос звучал испуганно. Вам не показалось странным, что он готов был там задержаться, при том, что убийца остался на свободе? – спросил Бентон.

– Да, конечно. Я стал нажимать, а он сказал, что у него там какое-то дело не закончено.

Помолчали.

– Дело не закончено? – В голосе Кейт не прозвучало ни малейшей заинтересованности. – А он никак не дал вам понять, что это за дело?

– Нет. А я и не спрашивал. Как я уже сказал, Робин часто бывал театрален. Возможно, он намеревался принять участие в расследовании. Он в последнее время читал детективный роман – вы, вероятно, найдете книжку у него в комнате. Вам ведь, я думаю, надо осмотреть его комнату, не так ли?

– Да, – ответила Кейт. – Как только закончим беседовать с вами. Есть еще один вопрос. Где вы находились между четырьмя тридцатью дня в прошедшую пятницу и семью утра в субботу?

Вопрос нисколько не встревожил Коксона.

– Я так и думал, что вы к этому подойдете. Я преподавал здесь с трех тридцати до семи тридцати, трем парам, с перерывами между занятиями. Потом приготовил себе спагетти по-болонски, смотрел ТВ до десяти и отправился в паб. Благодаря тому что наше доброе правительство кое на что смотрит сквозь пальцы, мы можем пить допоздна, что я и сделал. Обслуживал сам хозяин, он может подтвердить, что я был там примерно до часа пятнадцати. А если вы сочтете возможным сказать мне, в котором часу умер Робин, уверен, я представлю вам столь же убедительное алиби.

– Мы пока не знаем, мистер Коксон, когда точно он умер, но случилось это в понедельник, вероятно, между часом дня и восемью часами вечера.

– Послушайте, мне кажется, что нелепо мне предоставлять алиби на время смерти Робина, но, думаю, вы обязаны об этом спрашивать. К счастью для меня, тут нет проблем. В половине второго я ел ленч вместе с одним из наших временных преподавателей, Элвином Брентом – вы встретились с ним у дверей. В три часа у меня были дневные занятия с двумя нашими новыми клиентами. Могу дать вам их имена и адреса, а Элвин подтвердит насчет ленча.

– В котором часу закончились дневные занятия? – спросила Кейт.

– Ну, они должны были закончиться через час, но у меня не было других срочных встреч, и я немного затянул урок. Когда клиенты ушли, было уже половина пятого. Потом я поработал здесь, в кабинете, до шести часов и пошел в паб – это «Прыгающий заяц», новый гастропаб на Непьер-роуд. Там встретил приятеля – могу дать вам его имя и адрес – и пробыл там вместе с ним почти до одиннадцати, оттуда пешком пошел домой. Мне надо посмотреть в записной книжке адреса и телефоны, но я могу сделать это прямо сейчас, если вы подождете.

Кейт и Бентон ждали, а Коксон перешел за письменный стол и, несколько минут полистав записную книжку, отыскал в ящике стола чистый листок бумаги, записал адреса и телефоны и передал листок полицейским. Потом попросил:

– Если будете связываться с ними для проверки, пожалуйста, как следует разъясните им, что я не являюсь подозреваемым. И без того тяжело привыкать к мысли, что Робина нет – это еще не в полную силу меня ударило, может, потому, что я никак не могу в это поверить, но ударит, не сомневайтесь, – и мне не очень-то по душе прослыть его убийцей.

– Если то, что вы нам рассказали, подтвердится, я думаю, вы никак не рискуете им прослыть, сэр, – успокоил его Бентон.

И действительно, если приведенные им факты точны, единственным периодом времени, когда Джереми находился один, были полтора часа между концом занятий с клиентами и его приходом в паб. Полутора часов ему не хватило бы даже на то, чтобы доехать до Сток-Шеверелла.

– Вот теперь мы хотели бы взглянуть на комнату мистера Бойтона, – сказала Кейт. – Я думаю, ее не заперли после его смерти?

– Она не запирается – там замка нет, – ответил Коксон. – Во всяком случае, мне даже в голову не приходило, что ее надо бы запереть. Если вы считали это нужным, вы бы, конечно, мне позвонили. Как я уже не раз повторял, никто ничего мне не говорил, пока вы сегодня не приехали.

– Не думаю, что это так уж важно. Я так понимаю, что туда никто не заходил со времени его смерти? – спросила Кейт.

– Никто. Даже я не заходил. Комната вызывала у меня депрессию, когда Робин был жив. А сейчас я просто не могу ее видеть.

Комната находилась в задней части дома, в конце площадки. Она оказалась большой и светлой, хороших пропорций, с двумя окнами, выходящими на садовую лужайку с центральной клумбой. За садом виднелся канал.

Не входя в комнату, Коксон сказал:

– Простите, что там такой беспорядок. Робин переехал ко мне всего две недели назад и все свои пожитки свалил здесь, кроме тех вещей, что отдал в «Оксфам»[34] или продал в пабе, только я не думаю, что нашлось много желающих.

Комната и вправду выглядела непривлекательно. Слева от двери здесь стоял односпальный диванчик, на который высокой кучей была навалена нестираная одежда. Дверцы гардероба красного дерева были раскрыты, демонстрируя сорочки, пиджаки и брюки, тесно висящие на железных плечиках. У одной из стен Кейт и Бентон увидели с полдюжины больших квадратных ящиков со штампом компании-перевозчика, поверх которых разместились три раздувшихся полиэтиленовых мешка черного цвета. В правом от двери углу – пачки книг и картонный короб с журналами. Между окнами – двухтумбовый письменный стол с ящиками и шкафчиком с каждой стороны, на нем – ноутбук и регулируемая настольная лампа. В комнате неприятно пахло грязной одеждой.

Коксон пояснил:

– Ноутбук – новый. Это я его купил. Предполагалось, что Робин станет помогать нам с корреспонденцией, но он так до этого и не добрался. Мне представляется, что ноутбук – единственная вещь в комнате, которая чего-то стоит. Робин всегда был отвратительно неряшлив. У нас из-за этого даже произошла небольшая ссора перед его отъездом в Дорсет. Я посетовал, что он мог хотя бы вычистить свою одежду до переезда. А сейчас, конечно, чувствую себя подлейшим негодяем. Думаю, никогда уже от этого чувства не избавлюсь. Понимаю – это иррационально, но куда ж теперь денешься?… Во всяком случае, насколько я знаю, здесь, в комнате – все, что у него есть, и что касается меня, то вы можете копаться во всем этом, сколько вам заблагорассудится. Родственников, которые могли бы возражать, у него нет. Правда, он упоминал как-то об отце, но, как я понял, они не поддерживали никакой связи друг с другом с тех пор, как Робин был мальчишкой. Вы обнаружите, что два ящика стола заперты, но у меня нет от них ключа.

– Не пойму, зачем вам винить себя? – удивился Бентон. – В комнате и правда беспорядок. Ему, разумеется, надо было хотя бы в прачечную зайти, прежде чем к вам переезжать. Вы всего лишь сказали ему правду.

– Но ведь неряшливость не такое уж большое преступление против морали. И, черт побери, какое это все имело значение? Разве стоило из-за этого орать? Ведь я же прекрасно знал, какой он. Наверное, следовало простить другу такую слабость.

– Но нельзя же выбирать слова, исходя из того, что друг может умереть, прежде чем мы успеем исправить свою ошибку, – возразил Бентон.

Кейт подумала, что пора действовать дальше, а Бентон явно склонен развивать тему. Только дай ему шанс, и он устроит квазифилософскую дискуссию об относительности дружеских обязательств и истине. И она сказала:

– У нас ведь есть связка его ключей. Возможно, ключ от ящиков тоже там. Если в них окажется много бумаг, нам понадобится пакет или сумка, чтобы их унести. Я выдам вам квитанцию.

– Вы можете унести хоть все, что тут есть, инспектор. Пошвыряйте все в полицейский фургон. Наймите тачку. Сожгите дотла. Эта комната вызывает у меня жуткую депрессию. Позовите меня, когда соберетесь уходить.

Голос у него сорвался, казалось, он вот-вот разрыдается. Не сказав больше ни слова, он исчез. Бентон подошел к окну и широко распахнул створки. Свежий воздух потоком ворвался в комнату.

– Вам так не будет слишком холодно, мэм? – спросил он у Кейт.

– Нет, Бентон, пусть остается открытым. Разве может хоть кто-то жить таким образом? Похоже, он ни малейших усилий не делал, чтобы комната стала пригодной для жизни. Будем надеяться, что у нас есть ключ от письменного стола.

Определить тот, что им был нужен, не представило трудностей. Он оказался много меньше, чем все остальные на кольце, и легко входил в замки обоих ящиков. Сначала они занялись левым, и Кейт пришлось с трудом вытягивать ящик, застрявший из-за скомкавшейся в дальнем его конце бумаги. Когда же она его с усилием выдернула, на пол посыпались старые почтовые открытки, счета, давний ежедневник, неиспользованные рождественские карточки и целое собрание писем. Бентон открыл шкафчик: он тоже оказался набит до отказа раздувшимися папками, старыми театральными программками, сценариями, рекламными фотографиями; в большом несессере, когда его открыли, они обнаружили старый сценический грим.

– Не станем сейчас разбираться во всем этом, – решила Кейт. – Давайте посмотрим, может быть, нас второй ящик хоть чем-то порадует.

Второй ящик поддался на ее усилие гораздо легче, чем первый. В нем лежали коричневая картонная папка и какая-то книжка. Книжка – старая, в мягкой обложке – оказалась романом Сирила Хэара «Несвоевременная смерть», а папка содержала только один лист бумаги, исписанный с обеих сторон. Это была копия завещания, озаглавленного «Последняя Воля и Завещание Перегрина Ричарда Уэстхолла», с указанием даты прописью на оборотной стороне: «Засвидетельствуйте мою руку сего седьмого дня июля, две тысячи пятого года». К завещанию была приложена квитанция об уплате пяти фунтов, выданная Холборнским отделением Высокого суда по наследственным делам. Документ был целиком написан от руки, черными чернилами, прямым, без наклона, почерком, достаточно твердым, хотя в последнем абзаце местами уже слабеющим. В первом абзаце П.Р. Уэстхолл назначал своего сына, Маркуса Сент-Джона Уэстхолла, и дочь, Кэндаси Доротею Уэстхолл, а также своих поверенных – фирму «Кершо Прайс-Несбитт», душеприказчиками. Во втором он выражал желание, чтобы его кремировали в присутствии лишь его семьи, без соблюдения религиозных обрядов и – впоследствии – без поминальных служб. В третьем параграфе, где почерк стал несколько крупнее, говорилось:

«Я отдаю и завещаю все мои книги Уинчестер-колледжу. Все те, что Колледжу не понадобятся, следует продать или распорядиться ими иным образом, как того пожелает мой сын, Маркус Сент-Джон Уэстхолл. Я отдаю все остальное, чем я владею – деньги и личное движимое имущество, – в равных долях моим двум детям, Маркусу Сент-Джону Уэстхоллу и Кэндаси Доротее Уэстхолл».

Завещание было подписано, и подпись удостоверена двумя свидетелями: Элизабет Барнс, назвавшейся домашней работницей и указавшей свой адрес – «Каменный коттедж в Сток-Шеверелле», и Грейс Холмс, медсестрой, проживающей в Розмари-коттедже, в Сток-Шеверелле.

– На первый взгляд – ничего, что могло бы заинтересовать Робина Бойтона, – сказала Кейт. – Но он явно приложил много усилий, чтобы достать эту копию. Думаю, нам лучше прочитать эту книжку. Вы быстро читаете, Бентон?

– Довольно быстро, мэм. Да ведь она и не очень толстая.

– Тогда лучше возьмитесь за нее прямо в машине, а я поведу. Попросим сумку у Коксона и отвезем все эти бумаги в Старый полицейский коттедж. Не думаю, что во втором шкафчике есть что-то интересное, но все же посмотрим.

– Даже если мы обнаружим, что не один друг, а многие имеют к Бойтону претензии, – заметил Бентон, – я все же никак не могу представить себе, чтобы какой-то его враг отправился в Сток-Шеверелл, чтобы его убить, проникнув в дом Уэстхоллов, а потом засунул труп в их морозилку. Но копия завещания несомненно должна что-то означать, если только он не хотел всего лишь получить подтверждение, что старик ничего ему лично не оставил. Интересно, почему завещание написано от руки? Элизабет Барнс уже нет. И Грейс Холмс больше не живет в Розмари-коттедже. Дом продается. Но зачем Бойтон пытался с ней связаться? Впрочем, дата завещания вызывает интерес, не правда ли?

– Не только дата, – медленно произнесла Кейт. – Давайте-ка выбираться из этого хаоса. Чем скорее мы доставим это к А.Д., тем лучше. Но нам ведь было сказано – повидать литагента мисс Грэдвин. У меня такое чувство, что это не займет много времени. Напомните-ка, Бентон, как ее зовут и где она находится?

– Элайза Мелбери, мэм. У нас с ней встреча в три пятнадцать. Ее контора – в Кэмдене.

– Вот черт! Совсем не по дороге. Надо будет проверить, не захочет ли А.Д., чтобы мы еще что-то сделали здесь, пока мы в Лондоне. Ему обычно бывает нужно что-нибудь забрать из Ярда. Потом мы с вами найдем, где можно быстро поесть, и поедем выяснять, что Элайза Мелбери может нам сообщить – если там имеется, что сообщать. Но в любом случае, это утро у нас не пропало зря.