В тот же вечер, к восьми часам, Дэлглиш успел принять душ и переодеться, и уже задумывался над тем, что приготовить себе на ужин, когда заметил приближающийся автомобиль. Машина подъехала к дому почти бесшумно. Первым, что привлекло его внимание, был свет фар за оконными шторами. Открыв входную дверь, Дэлглиш увидел, что у противоположной обочины останавливается «ягуар». Фары погасли. Несколько секунд спустя через дорогу к нему навстречу уже спешила Эмма. Она была в толстом вязаном жакете и дубленке-безрукавке до колен, с непокрытой головой. Как только она вошла – молча, не произнеся ни слова, он импульсивно обнял ее и прижал к себе, но ее тело не откликнулось на объятие. Казалось, она даже не осознает его присутствия, а ее щека, на миг коснувшаяся его щеки, была холодна как лед. Дэлглиша охватил страх. Случилось что-то ужасное, несчастный случай, возможно – трагедия. Иначе она не приехала бы вот так, без предупреждения. Когда он вел расследование, Эмма ему даже ни разу не звонила – не потому, что он этого не хотел, так решила она сама. Не было случая, чтобы она когда-нибудь хоть как-то нарушила ход расследования. Ее приезд мог означать лишь одно – случилась беда.

Он снял с Эммы дубленку и усадил у огня, ожидая, чтобы она заговорила. Но она сидела молча, и Дэлглиш пошел на кухню, включил электричество под флягой с кофе. Кофе был горячий, и уже через несколько секунд Адам налил его в кружку, добавил молока и отнес ей. Сняв перчатки, Эмма обвила пальцами теплые бока кружки.

– Прости, что не позвонила, – сказала она. – Я не могла не приехать. Мне надо было увидеть тебя.

– Дорогая моя, что случилось?

– Энни. На нее напали. Изнасиловали. Вчера вечером. Она шла домой после урока – учила английскому двух иммигрантов. Это одно из ее благотворительных дел. Она в больнице, и там считают, что она выздоровеет. Под этим они, я думаю, подразумевают, что она не умрет. Но я не представляю, как она сможет выздороветь, во всяком случае – полностью. Она потеряла много крови, и одна из ножевых ран прошла сквозь легкое. Нож чудом не задел сердце. Кто-то в больнице сказал, что Энни – везучая. Везучая! Надо же такую нелепость сказать!

Дэлглиш чуть было не спросил «А как Клара?», но, прежде чем сформировались эти слова, осознал, что такой вопрос будет не только глупым, но и бесчувственным. А Эмма уже смотрела прямо ему в глаза – впервые с приезда. Глаза ее были полны боли. Она измучилась от гнева и горя.

– Я была не в силах помочь Кларе. Оказалась совершенно для нее бесполезной. Я ее обняла, но ведь ей нужны были не мои – другие объятия. От меня же ей нужно было только одно – добиться, чтобы ты сам взялся расследовать это преступление. Вот почему я здесь. Она тебе доверяет. Она может с тобой говорить. И она знает, что ты – самый лучший.

Разумеется, именно поэтому она и приехала. Не за тем, чтобы он ее утешал и успокаивал, разделив с ней ее горе, не ради того, чтобы его увидеть. Ей что-то от него было нужно, и это что-то он дать ей не мог. Он сел напротив нее и сказал очень мягко:

– Эмма, это невозможно.

Она поставила кружку на каминную плиту, и он заметил, что руки у нее дрожат. Ему хотелось взять ее руки в свои, но он побоялся, что она отшатнется. Хуже этого он ничего представить себе не мог. А она ответила:

– Я так и думала, что ты это скажешь. Я пыталась объяснить Кларе, что это может оказаться не по правилам, но она не понимает. Ну, понимает не полностью. Я не так уж уверена, что сама это понимаю. Она знает, что здешняя жертва, женщина, которую убили, была значительнее, чем Энни. Ведь ваша спецгруппа для таких дел и создавалась, не так ли? Чтобы расследовать преступления, совершенные над людьми значительными и важными? Но Энни очень важна для Клары. Для нее и для Энни изнасилование страшнее, чем смерть. Если бы ты вел расследование, она могла бы быть уверена, что человек, который это сделал, будет пойман.

– Эмма, важность жертвы не имеет для спецгруппы первостепенного значения, – возразил Дэлглиш. – Для полиции убийство есть убийство – уникальное преступление, оно никогда не рассматривается только с одной стороны, расследование его никогда не считается провалившимся, только – как незавершенное к настоящему моменту. Ни одна жертва убийства никогда не считается не важной. Ни один подозреваемый, каким бы могущественным он ни был, не может купить себе судебный иммунитет. Но бывают дела, с которыми лучше справляются небольшие, специально созданные группы, дела, где в интересах правосудия и справедливости необходимо как можно быстрее достичь результатов.

– Клара не верит в правосудие. Не верит в справедливость. Во всяком случае, теперь. Она считает, что ты смог бы, если бы захотел. Что, если бы ты попросил, ты мог бы настоять на своем – по правилам или не по правилам.

Адам чувствовал, что совсем неправильно то, что они сидят так далеко друг от друга. Ему очень хотелось ее обнять, но это казалось ему слишком легким утешением, чуть ли не оскорблением ее горя. И вдруг бы она высвободилась из его объятий или, вздрогнув от неприязни, дала бы ему понять, что это не облегчает, а лишь усиливает ее муку? Что же он сейчас воплощает в себе, на ее взгляд? Смерть, насилие, увечье, разложение? Разве его работа не ограждена со всех сторон барьером с надписью «Не входить!»? И ведь ее проблему не решить поцелуями и ласковым шепотом, что все обойдется, – это не для них. Ее проблему не решить даже рациональным обсуждением, но для них двоих это всегда был единственно приемлемый способ. Разве он не гордился, горько подумал Адам, что они всегда могут говорить друг с другом обо всем? Но не сейчас и не обо всем. Он спросил:

– Кто из офицеров возглавляет расследование? Ты с ним разговаривала?

– Это детектив-инспектор Э.Л. Хауард. У меня где-то есть его карточка. Он, разумеется, уже поговорил с Кларой и приходил к Энни в больницу. Сказал, что сержант-детектив, женщина, должна обязательно поговорить с Энни до того, как ей дадут наркоз. Думаю, на случай ее смерти. Энни оказалась слишком слаба, смогла произнести лишь несколько слов, но, видимо, они были очень важными.

– Энди Хауард хороший детектив, у него сильная группа, – сказал Дэлглиш. – Это не такое дело, которое невозможно раскрыть добросовестной полицейской работой, большая часть которой – трудоемкая расследовательская рутина. Но они своего добьются.

– Клара не увидела в нем сочувствия – настоящего понимания, думаю, потому что он – не ты. А женщина-сержант… Клара ее чуть было не ударила. Она спросила, не было ли у Энни недавно секса с мужчиной, до того, как ее изнасиловали.

– Эмма, но она ведь должна была задать этот вопрос. Это означает, что они надеются найти ДНК преступника, и если бы это удалось, у них в руках оказалось бы важное преимущество. А я не могу взять на себя расследование, которое ведет другой офицер, не говоря уже о том, что сам веду сейчас расследование, которое далеко не закончено, и раскрыть дело об изнасиловании мое участие нисколько не помогло бы, даже если бы оно оказалось возможным. На этом этапе оно только помешало бы. Мне жаль, что я не могу поехать с тобой и сам объяснить все Кларе. Прости, пожалуйста.

– О, я надеюсь, она поймет рано или поздно, – грустно сказала Эмма. – Все, что ей сейчас нужно, – это кто-то, кому она может доверять, а не чужие люди. Мне кажется, я заранее знала, что ты скажешь, и мне нужно было суметь объяснить ей все это. Жаль, что я приехала, извини. Я приняла неверное решение.

Она поднялась на ноги, и Адам, встав, подошел к ней.

– Я не могу жалеть ни об одном твоем решении, если оно приводит тебя ко мне.

И вот теперь он ее обнял – она вся содрогалась от рыданий. Ее лицо, уткнувшееся ему в щеку, было мокро от слез. Адам молчал, не разжимая объятий, пока она не успокоилась, потом сказал:

– Моя дорогая, тебе обязательно возвращаться сегодня? Дорога такая долгая. А я могу прекрасно переночевать в этом кресле.

Как-то раз ему уже пришлось ночевать так раньше, припомнил он, когда они впервые встретились. Это было после убийства в колледже Святого Ансельма. Она расположилась в соседней комнате, а он устроился в кресле в своей гостиной, чтобы она могла чувствовать себя спокойно в его постели, когда попытается заснуть. Интересно, вспоминает ли и она сейчас об этом?

– Я поеду осторожно, – ответила Эмма. – Мы же собираемся пожениться через пять месяцев. Я не хочу рисковать и расстаться с жизнью до этого срока.

– А чей у тебя «ягуар»?

– Джайлза. Он сейчас в Лондоне, на конференции, приехал на неделю. Позвонил – восстановить контакт. Он собирается жениться, и я думаю, захотел сообщить мне об этом. Когда он услышал про Энни и узнал, что я еду к тебе, предложил мне свой «яг». Кларе нужна ее машина, чтобы ездить к Энни, а моя – в Кембридже.

Дэлглиш был выбит из колеи неожиданной вспышкой ревности, настолько же сильной, сколько и нежелательной. Эмма порвала с Джайлзом еще до того, как встретилась с ним самим. Джайлз сделал ей предложение и был отвергнут. Вот и все, что знал Дэлглиш. Он никогда не чувствовал угрозы со стороны чего бы то ни было в прошлом Эммы, как и она – в его. Так с чего бы вдруг столь примитивная реакция на то, что на самом деле являлось заботливым и благородным жестом? Ему не хотелось думать о Джайлзе ни как о заботливом человеке, ни как о благородном, хотя тот теперь заведовал кафедрой в каком-то далеком северном университете, благополучно уйдя с дороги. Так чего же ему там-то не сидится? И он обнаружил, что с горечью думает, как Эмма легко и с полным правом может утверждать, что комфортно чувствует себя, ведя «ягуар», – в конце концов, это будет не в первый раз: ведь она водила и его, Дэлглиша, «яг».

Взяв себя в руки, он сказал:

– У меня тут есть суп и ветчина. Посиди пока у огня. Сделаю сандвичи и принесу все сюда.

И даже сейчас, глубоко расстроенная, уставшая, с припухшими глазами, Эмма была красива. То, что такая мысль, с ее эгоистичностью, с пробуждением желания, могла так внезапно возникнуть, вызвало у Дэлглиша гнев и отвращение к себе. Эмма приехала к нему за утешением, а единственного утешения, которого она так ждала, он дать ей не смог. Так не был ли этот приступ гнева, смешанного с отчаянием из-за собственной беспомощности, вызван атавистической мужской заносчивостью, требовавшей сказать ей, что мир жесток и опасен, но ведь у тебя есть моя любовь и я могу тебя защитить? Не была ли его сдержанность в том, что касалось работы, продиктована не столько ее нежеланием включаться в его дела, сколько его стремлением оградить ее от наихудших реалий ожесточенного мира? Но ведь даже ее мир, мир науки, казавшийся таким обособленным, не был свободен от жестокостей. Благословенный покой Тринити-Холла – иллюзия. «Нас безжалостно затягивает мир, полный крови и боли, и лишь немногим удается умирать с тем достоинством, на которое мы надеемся, о котором некоторые из нас молятся. Независимо от того, предпочитаем ли мы воспринимать жизнь как обетованное счастье, нарушаемое лишь неизбежными горестями и разочарованиями, или как вошедшую в поговорку долину слез с краткими вкраплениями радости, боль неминуемо приходит к каждому, за исключением тех немногих, чьи омертвевшие чувства делают их неспособными ощущать ни радость, ни горе», – думал он.

Они ужинали вместе, почти молча. Ветчина была нежной, и Дэлглиш щедро накладывал ее на хлеб. Он ел суп, почти не ощущая вкуса, только смутно сознавая, что суп хорош. Эмме удалось заставить себя поесть, и через двадцать минут она была готова двинуться в путь.

Помогая ей надеть безрукавку, Дэлглиш спросил:

– Ты позвонишь мне, когда доберешься до Патни? Не хочу тебе надоедать, но мне надо знать, что ты благополучно доехала до дома. И я поговорю с детективом-инспектором Хауардом.

– Я позвоню, – пообещала Эмма.

Он поцеловал ее в щеку, почти формально, и перешел на другую сторону улицы – проводить до машины. Потом стоял, глядя, как «ягуар» исчезает в конце переулка.

Возвратившись к камину, он постоял, глядя на языки пламени. Наверное, нужно было настаивать, чтобы она провела эту ночь здесь. Но слово «настаивать» не входило в лексикон, которым они пользовались в общении друг с другом. Да и удобно ли было это сделать? В доме только одна спальня, где спал он сам, но захотела ли бы она провести ночь там, отчужденная сложными эмоциями и невысказанными запретами, которые не позволяли им быть вместе, когда он работал? Захотела бы она встретиться с Кейт и Бентоном завтра утром, если уже не сегодня вечером? Однако его беспокоило, благополучно ли она доберется до Лондона. Водит она хорошо и, если устанет, остановится, чтобы отдохнуть, но мысль о ней, остановившейся подремать на придорожной площадке, пусть даже в запертой машине, его никак не утешала.

Дэлглиш встряхнулся. Нужно кое-что сделать, прежде чем вызывать к себе Кейт и Бентона. Первым делом – связаться с детективом-инспектором Энди Хауардом и получить от него свежую информацию. Хауард – опытный и разумный офицер. Он не воспримет его звонок как нежеланное вмешательство или, хуже того, попытку повлиять на ход расследования. Затем он должен позвонить или написать Кларе, добавив, что передать от него Энни. Однако телефонный звонок казался ему таким же неподобающим, как факс или e-mail. Некоторые вопросы следует выражать письмом, написанным от руки, словами, стоившими тебе какого-то времени и работы мысли, неизбитыми выражениями, дающими надежду, что хоть как-то смогут утешить. Но Кларе нужно было от него только одно, и как раз то, чего он дать ей никак не мог. Позвонить ей сейчас, чтобы она услышала эту дурную весть от него, оказалось бы невыносимым для них обоих. С письмом тоже лучше подождать до завтра, а тогда уже с Кларой снова будет Эмма.

Дозвониться до Д-И Энди Хауарда оказалось не так просто и потребовало некоторого времени. Хауард сказал:

– Энни Таунсенд приходит в себя, но ей, бедняжке, долго еще выздоравливать придется. Я видел в больнице доктора Лавенэм, она сказала мне, что у вас интерес есть к этому делу. Сам собирался связаться с вами, поговорить кое о чем.

– Поговорить со мной было не так уж важно, – ответил Дэлглиш. – Да и сейчас тоже. Не хочу вас долго задерживать, но мне надо бы получить более свежий отчет о том, что происходит, по сравнению с тем, что я смог услышать от Эммы.

– Что ж, новости у нас хорошие, если может быть хоть что-то хорошее в этой истории. Мы получили ДНК преступника. Если повезет, найдем его в базе данных. Не думаю, что на него нет досье. Нападение было яростное, но насилие оказалось незавершенным. Может, он слишком пьяный был. Да и она сражалась с ним необыкновенно мужественно – а ведь такая хрупкая женщина. Я вам позвоню, как только будет, что сообщить. И мы, конечно, постоянно связываемся с мисс Бекуит. Парень почти наверняка местный. Точно знал, куда ее оттащить. Мы уже начали сплошной обход всех домов. Чем скорей, тем лучше, ДНК там или не ДНК. А у вас дела как идут, хорошо, сэр?

– Не особенно. Пока еще нет четкой линии. – Дэлглиш не стал упоминать о новой смерти.

– Ну что ж, ведь дней пока мало прошло, сэр, – утешил его Хауард.

Дэлглиш согласился, что дней пока мало прошло, и, поблагодарив Хауарда, повесил трубку. Отнес на кухню тарелки и кружки, вымыл, высушил и позвонил Кейт.

– Вы поели?

– Да, сэр, как раз закончили.

– Тогда, будьте добры, приходите сразу.