Погода стояла прекрасная, будто нарочно для поездки за город; в такую погоду Дэлглиш любил, не торопясь, исследовать уединенные проселочные дороги, время от времени останавливаясь, чтобы полюбоваться устремленными вверх стволами огромных деревьев, обнажившихся к зиме, черными руками суков, воздетыми к небу, и замысловатым сплетением тонких верхних ветвей на фоне безоблачной синевы. Осень была долгой, но сейчас он вел машину под ослепительно белым диском зимнего солнца, истончившиеся края диска таяли в голубизне такой же яркой, как в день жаркого лета. Свет солнца скоро начнет слабеть, но сейчас, в сиянии его лучей, поля, невысокие холмы и купы деревьев были четко очерчены и не давали тени.

Выбравшись наконец из лондонских пробок, они ехали быстро и через два с половиной часа были уже в восточном Дорсете. Свернув на придорожную площадку для стоянки, они съели свой пикник-ленч, и Дэлглиш сверился с картой. Через пятнадцать минут они подъехали к перекрестку, где указатель направил их в Сток-Шеверелл, а примерно в миле за деревней увидели столб с вывеской: «Шеверелл-Манор». Притормозили у кованых железных ворот, за которыми виднелась буковая аллея. Пожилой человек, кутающийся в длинное пальто, сидел у ворот с той стороны на чем-то вроде кухонной табуретки и читал газету. Он, не торопясь, аккуратно ее сложил и двинулся открывать высокие ворота. Дэлглиш подумал было, не выйти ли – помочь старику, но ворота, качнувшись, открылись довольно легко, и Дэлглиш проехал на въездную аллею. Кейт и Бентон последовали за ним. Старик запер ворота и подошел к машине.

– Мисс Крессет не любит, чтобы машины беспорядок на въезде устраивали, – сказал он. – Вам надо будет объехать восточное крыло.

– Мы так и сделаем, – пообещал Дэлглиш. – Но с этим можно подождать.

Все трое вытащили свои следственные чемоданчики из машин. Даже напряженность момента, сознание, что несколько человек ждут его – кто волнуясь в большей или меньшей степени, а кто и со страхом, – не помешали Дэлглишу приостановиться на считанные секунды, чтобы взглянуть на дом. Он знал, что этот дом считается в Англии одним из красивейших феодальных замков эпохи Тюдоров, и сейчас он открылся перед ним в совершенстве формы, в уверенной гармонии изящества и силы: дом, построенный для несомненных фактов бытия – для рождений и смертей, для обрядов перехода, знаменующих смену этапов в жизни его обитателей, построенный людьми, которые знали, во что верят и что делают. Дом, обосновавшийся в истории, выдержавший проверку временем. Перед Манором не было травянистой лужайки, не было статуй. Он представал перед глазами без украшений, с достоинством, не нуждавшимся в преувеличении. Дэлглиш видел его сейчас во всей красе. Ослепительное утреннее сверкание зимнего солнца смягчилось, отполировав стволы буков и омыв камни Манора серебристым светом, так что в минутной неподвижности вдруг показалось, что дом затрепетал и стал бесплотным, точно видение. Дневной свет должен скоро померкнуть: декабрь – месяц зимнего солнцестояния. Падут сумерки, за ними быстро наступит ночь. Дэлглиш и его группа будут расследовать деяние тьмы в зимней темноте. Для тех, кто любит свет, это станет одним из неблагоприятных моментов, как практически, так и психологически.

Когда Дэлглиш со спутниками направлялись к главному входу, дверь отворилась и оттуда навстречу им вышел какой-то человек. Он мгновение поколебался, не следует ли ему отдать честь, но просто протянул Дэлглишу руку и представился:

– Старший инспектор Кит Уэтстон. Вы быстро доехали, сэр. Шеф сказал, вам нужна будет группа оперативной поддержки. У нас только двое сейчас свободны, но они должны прибыть минут через сорок. Фотограф уже едет.

Дэлглиш подумал, что при взгляде на Уэтстона не может возникнуть никаких сомнений, что перед вами полицейский или военный. Он был тяжеловат, но подтянут и держался прямо. Грубоватое, но приятное лицо, румяные щеки, твердый взгляд наблюдательных глаз под волосами цвета старой соломы, подстриженными ежиком, и хорошей формы круглые, но очень большие уши. На нем были костюм из грубого твида и теплое пальто.

Когда группа была ему представлена, он спросил:

– А вам известно, почему Столпол берет это дело, сэр?

– Боюсь, что нет. Я так понимаю, вас удивило, когда заместитель комиссара позвонил?

– Я знаю, что начальник управления посчитал это довольно странным, но нам ведь работу искать не приходится. Вы, наверное, слышали про те аресты на побережье. Парни из таможни и акцизного управления так и кишат вокруг. В Ярде говорят, вас устроит констебль-детектив. Я оставлю вам Малколма Уоррена. Он у нас тихий, но соображает неплохо и знает, когда надо язык за зубами держать.

– Тихий, надежный и рассудительный, – сказал Дэлглиш. – Кто бы стал возражать?! А где он сейчас?

– У дверей палаты, труп охраняет. Все домашние – ну, я хочу сказать, шестеро самых главных, как я считаю, – ждут в Большом зале. Это мистер Джордж Чандлер-Пауэлл, владелец этого дома; его ассистент – мистер Маркус Уэстхолл – он хирург, так что они его мистером называют, а не доктором; его сестра – мисс Кэндаси Уэстхолл; мисс Флавия Холланд, старшая сестра; мисс Хелина Крессет – она здесь вроде экономки, секретаря и главного администратора, насколько я смог разобраться, и миссис Летиция Френшам, которая занимается счетами.

– Ну и память у вас, старший инспектор. Это просто подвиг.

– На самом деле – нет, сэр. Мистер Чандлер-Пауэлл здесь совсем недавно, но большинство местных жителей знают, кто есть кто в Маноре.

– А доктор Гленистер уже приехала?

– Час назад, сэр. Она выпила чаю и обошла сад, перекинулась словечком с Могом – он у них вроде садовника: сказала ему, что он слишком сильно обрезал вибурнум. А сейчас она в зале, если только снова не пошла прогуляться. Я бы сказал, эта дама очень на воздухе прогуливаться любит. Ну, все-таки перемена, не все же ей трупной вонью дышать.

– А вы сами когда приехали? – спросил Дэлглиш.

– Через двадцать минут, как телефонный звонок получил от мистера Чандлера-Пауэлла. Я готовился действовать как старший офицер по расследованию, когда начальник управления позвонил и сообщил мне, что Ярд берет это дело на себя.

– Какие-нибудь соображения, инспектор?

Вопрос Дэлглиша был задан отчасти из вежливости. Эта накладка – не его вина. Со временем может выясниться – или не выясниться, – почему вмешалось министерство внутренних дел, но то, что Уэтстон, по всей видимости, согласился с таким вмешательством, вовсе не означало, что старшему инспектору это пришлось по душе.

– Ну, я бы сказал, это внутреннее дело – кто-то из своих, сэр. Если так, то у вас ограниченное число подозреваемых. Только это, по моему опыту, нисколько дела не облегчает, и раскусить его будет не так-то просто. Не просто, если они способностей соображать не потеряют, а этих способностей тут у большинства хоть отбавляй, как я понимаю.

Они подошли к главному входу. Дверь тотчас открылась, будто кто-то специально следил, чтобы приурочить это к самому их появлению. Сомнений в том, кто этот человек, отступивший в сторону, чтобы дать им пройти, быть не могло. Лицо его было серьезным, напряженным и каким-то серовато-бледным, как у человека, перенесшего сильный шок, но при этом не утратило властности. Это – его дом, и он владел не только домом, но и собой. Не протянув никому из них руки и не взглянув на спутников Дэлглиша, он проговорил:

– Джордж Чандлер-Пауэлл. Остальные собрались в Большом зале.

Следом за ним они прошли через квадратный холл к двери на его левой стороне. Их удивило, что тяжелая дубовая дверь закрыта. Чандлер-Пауэлл ее открыл. Интересно, подумал Дэлглиш, он что, намеренно сделал так, чтобы зал при первом взгляде так театрально предстал глазам новоприбывших? Сам он пережил необычайный момент, когда архитектура, цвета, формы и звуки, высоко вознесенный потолок, огромный гобелен на правой стене, ваза с осенними листьями на дубовом столе слева от двери, ряды портретов в золоченых рамах – некоторые предметы, увиденные четко даже при первом взгляде, другие, вероятно, всплывшие в памяти из детства или из собственного воображения, – все слились в одну яркую картину, тут же отпечатавшуюся у него в мозгу.

Пять человек, ожидавшие их по обе стороны камина и обратившие лица к Дэлглишу, образовали некое подобие живой картины, хитроумно сгруппированной, чтобы придать этому залу подлинность и одушевленность. Наступила странная минута неловкости, пока Дэлглиш и Чандлер-Пауэлл коротко представляли своих коллег. От Чандлера-Пауэлла это вообще вряд ли требовалось. Единственный другой мужчина среди собравшихся был, несомненно, Маркус Уэстхолл, бледная женщина с неординарными чертами лица – явно Хелина Крессет, женщина поменьше ростом, с темными волосами и единственная со следами слез на лице – сестра Флавия Холланд. Чандлер-Пауэлл почему-то забыл представить высокую пожилую женщину, стоявшую с самого края группы. Теперь она спокойно подошла к Дэлглишу, пожала ему руку и произнесла:

– Я – Летиция Френшам. Веду счета.

А Чандлер-Пауэлл сказал:

– Я полагаю, вы уже знакомы с доктором Гленистер.

Дэлглиш подошел к ее креслу, они пожали друг другу руки. Только она одна из всей группы осталась сидеть, и по сервизу, стоявшему на столике рядом с ней, можно было судить, что ей подавали чай. На ней была та же одежда, что он помнил с их последней встречи: брюки, заправленные в кожаные сапожки, и пиджак из твида, казавшийся слишком тяжелым для этой маленькой женщины. Широкополая шляпа, которую она обычно носила, кокетливо сдвинув набекрень, сейчас покоилась на подлокотнике кресла. Без шляпы ее голова, где сквозь коротко стриженные седые волосы проглядывала кожа, выглядела беззащитной, как у ребенка. У нее было изящной лепки лицо, но такое бледное, что порой казалось, что перед вами тяжелобольной человек. Однако она отличалась необычайно крепким здоровьем и твердостью характера, а глаза ее, темные, почти черные, словно принадлежали гораздо более молодой женщине. Дэлглиш, как всегда, предпочел бы доктора Кинастона, своего давнего коллегу, но тем не менее был рад увидеть доктора Гленистер, которая ему нравилась, вызывала глубокое уважение и с которой ему уже приходилось работать. Она считалась одним из самых высококомпетентных патологоанатомов в Европе, была автором замечательных учебников по своему предмету и непобедимым экспертом-свидетелем на судебных процессах. Но ее участие в расследовании служило нежеланным напоминанием о заинтересованности дома Номер Десять. Блистательная доктор Гленистер обычно привлекалась, когда в дело вмешивалось правительство.

Легко, словно молодая, поднявшись с кресла, она сказала:

– Мы с коммандером Дэлглишем – давние коллеги. Что же, может быть, начнем? Мистер Чандлер-Пауэлл, мне хотелось бы, чтобы вы прошли с нами наверх, если у коммандера Дэлглиша нет возражений.

– Никаких, – ответил Дэлглиш.

Сам он, вероятно, был единственным офицером полиции, кого доктор Гленистер приглашала высказать свое мнение, когда она выносила решение. Он прекрасно понимал, какая возникла проблема. Существовали некоторые медицинские подробности, о чем мог сообщить только оперировавший хирург, но были и такие вещи, о которых доктор Гленистер с Дэлглишем не захотели бы рассуждать над трупом в присутствии Чандлера-Пауэлла. Чандлер-Пауэлл должен был считаться подозреваемым: доктор Гленистер это понимала, понимал это и сам Чандлер-Пауэлл.

Они прошли через квадратный передний холл, поднялись по лестнице: Чандлер-Пауэлл и доктор Гленистер возглавляли процессию. Их шаги по не покрытому ковром деревянному полу звучали противоестественно громко. Лестница привела их на площадку. Дверь на правой стороне площадки была открыта, и Дэлглиш мельком увидел длинное, низкое помещение с замысловатой формы потолком.

– Длинная галерея, – пояснил Чандлер-Пауэлл. – Сэр Уолтер Рэйли[16] танцевал здесь, когда приезжал в Манор погостить. Здесь поменялась только мебель, все остальное – как было в те времена.

Никто на его слова не прореагировал. Второй, более короткий лестничный пролет привел их к двери, за которой открылся устланный ковром коридор с дверями комнат, выходящих на восток и на запад.

– Здесь располагаются палаты пациентов, – сообщил Чандлер-Пауэлл. – Номера из гостиной и спальни, с душем и туалетом. Непосредственно под этим коридором длинная галерея оборудована под общую гостиную для пациентов. Большинство пациентов предпочитают оставаться в своих палатах или время от времени спускаются в библиотеку на первом этаже. Комнаты сестры Холланд – в начале коридора, напротив лифта, они выходят на запад.

Не было необходимости указывать палату, которую занимала Рода Грэдвин. Молодой полицейский в форме, сидевший у ее двери, увидев их, быстро вскочил на ноги и отдал честь.

– Вы – констебль-детектив Уоррен? – спросил Дэлглиш.

– Да, сэр.

– Сколько времени вы на посту?

– С того момента, как старший инспектор Уэтстон и я сюда прибыли, сэр. В пять минут девятого. Дверь была уже опечатана липкой лентой.

– Указание опечатать дверь дал мне инспектор Уэтстон, – пояснил Чандлер-Пауэлл.

Дэлглиш сорвал липкую ленту и вошел в гостиную. Кейт и Бентон последовали за ним. В комнате ощущался сильный запах рвоты, странно диссонировавший со строгой корректностью ее обстановки. Дверь в спальню находилась слева. Она была закрыта, и Чандлер-Пауэлл тихонько ее толкнул: она открылась, хотя ей мешали валявшийся на полу поднос, разбитые чашки и чайник, лежавший на боку; его крышка откатилась в сторону, а чай растекся по ковру темным пятном. В спальне стояла тьма, нарушаемая лишь падавшим из гостиной дневным светом.

Чандлер-Пауэлл сказал:

– Я все тут оставил в том виде, в каком обнаружил. Никто не входил в эту комнату с тех пор, как сестра Холланд и я отсюда вышли. Я полагаю, этот беспорядок можно будет убрать, когда унесут тело.

– Не раньше, чем обыщут место преступления, – ответил Дэлглиш.

Спальня была не такой уж маленькой, но сейчас, когда в ней оказались пять человек, она вдруг показалась заполненной до предела. Она была чуть меньше гостиной, но обставлена с элегантностью, лишь усиливавшей беспросветный ужас от того, что лежало на кровати. Они подошли к трупу, Кейт и Бентон держались позади. Дэлглиш зажег светильник у двери, потом повернулся к прикроватной лампе и увидел, что лампочка в ней отсутствует, а шнур с красной кнопкой вызова закинут высоко над кроватью. Все они стояли у мертвого тела, храня молчание, Чандлер-Пауэлл чуть поодаль, понимая, что его здесь, возможно, только терпят.

Кровать стояла напротив окна, которое было закрыто и шторы задернуты. Рода Грэдвин лежала на спине, обе ее руки со сжатыми кулаками были неловко подняты над головой, как бы театральным жестом удивления, темные волосы рассыпались по подушке. Левую сторону лица закрывала хирургическая накладка, закрепленная липким пластырем, а та часть повернутого чуть вправо лица, которая оставалась видна, была ярко-вишневого цвета. Правый глаз, потускневший в смерти, был полностью открыт, левый, частично невидимый из-за толстой накладки, – полузакрыт; он придавал трупу странный и пугающий вид, будто мертвая женщина злобно подглядывает за ними еще не умершим глазом. Простыня прикрывала тело до самых плеч, словно убийца стремился специально продемонстрировать свою работу в обрамлении двух тонких белых полосок – полотняных бретелек ее ночной сорочки. Причина смерти была очевидна: Рода Грэдвин задушена человеческой рукой.

Дэлглиш хорошо знал, что оценивающие взгляды, устремленные на мертвое тело – его собственный взгляд в том числе, – резко отличаются от взглядов, устремленных на живого человека. Даже у профессионала, приученного к виду насильственной смерти, всегда возникает, хотя бы и ослабленное, чувство жалости, гнева или ужаса. Лучшие патологоанатомы и офицеры полиции, стоя так, как они теперь здесь стояли, никогда не теряют уважения к умершему, уважения, порожденного общими эмоциями, какими бы кратковременными они ни были, безмолвным признанием общей принадлежности к роду человеческому, неизбежностью общего конца. Но все человеческое, все личностное угасает с последним вздохом. Тело, уже обреченное на необратимый процесс разложения, сводится до уровня экспоната, изучаемого с серьезным профессиональным вниманием, на нем фокусируются эмоции, которые уже не могут быть общими и не могли бы более его волновать. Теперь единственно возможным физическим общением с ним станет общение при помощи затянутых в резиновые перчатки, обследующих тело рук, зондов, термометров, скальпелей, вскрывающих это тело, словно тушу животного. Труп Роды Грэдвин был не самым ужасным из тех, что Дэлглишу пришлось видеть за годы его работы в уголовной полиции, но сейчас на нем словно сфокусировались та жалость, тот гнев, то чувство бессилия, что накопились за всю его карьеру детектива. И он подумал: «Я, видимо, устал от убийств».

Комната, где Рода Грэдвин лежала, как и гостиная, через которую они прошли, несмотря на очевидный комфорт, была слишком тщательно обставлена, что создавало впечатление продуманного совершенства: это делало ее неприветливой и безличной. Предметы обстановки, которые Дэлглиш мельком увидел, проходя через гостиную к кровати, уже успели расставиться по местам у него в памяти: георгианский письменный стол, два современных мягких кресла перед облицованным камнем камином, в котором установлен электрический обогреватель, книжный шкаф и бюро – оба красного дерева и поставленные так, чтобы подчеркивать достоинства друг друга. И все же он в этих комнатах никогда не смог бы чувствовать себя как дома. Они напомнили ему об отеле в бывшем поместье, где он один раз – только один раз – останавливался: постояльцам, переплачивавшим за свои номера, очень тонко давали почувствовать, что, судя по их вкусам, они социально гораздо ниже хозяев отеля. Не допускалось никаких погрешностей, никаких недостатков. Кто же обставлял эти комнаты? – подумал Дэлглиш. Скорее всего мисс Крессет. Если так, значит, она пыталась дать приезжающим понять, что эта часть Манора всего лишь отель для кратковременного пребывания. Приезжающие должны были получить здесь большое впечатление, но никак не право обладания, пусть даже кратковременного, своим обиталищем. Однако Рода Грэдвин, возможно, чувствовала себя здесь совсем иначе, может быть, даже чувствовала себя в этих комнатах как дома. Но ведь ее палата не была для нее отравлена ядовитыми миазмами убийства.

Обратившись к Чандлеру-Пауэллу, доктор Гленистер спросила:

– Вы, конечно, виделись с ней накануне вечером?

– Естественно.

– А сегодня утром – вы именно так ее нашли?

– Да. Когда я увидел ее шею, я сразу понял, что ничего тут не смогу сделать, что невозможно даже предполагать, что эта смерть наступила от естественных причин. Здесь вряд ли нужна консультация судебного патологоанатома, чтобы диагностировать причину ее смерти. Она была задушена. То, что вы видите сейчас, – это точно то же, что увидел я, когда впервые подошел к кровати.

– Вы были один? – спросил Дэлглиш.

– У кровати я был один. Сестра Холланд находилась в гостиной, помогая Кимберли Босток, помощнице повара, которая принесла утренний чай. Увидев труп, сестра несколько раз нажала красную кнопку вызова – ту, что в гостиной, так что я понял – что-то случилось. Как вы можете видеть, прикроватный шнур с кнопкой вызова закинут так, что с кровати до него не дотянуться. Сестра Холланд к ней не прикасалась – очень умно с ее стороны. Она меня заверила, что красная кнопка лежала, как всегда, на прикроватной тумбочке, когда сестра устраивала пациентку на ночь. Я подумал, что, вероятно, пациентка запаниковала или плохо себя почувствовала, и ожидал, что найду здесь сестру, тоже явившуюся на вызов. Мы закрыли обе двери, и я отнес Кимберли вниз, к ней в квартиру. Позвал ее мужа, чтобы он остался с ней, и немедленно позвонил в местную полицию. Старший инспектор Уэтстон указал мне, как опечатать палату, а потом принял ответственность на себя, вплоть до вашего приезда. К тому времени я уже распорядился, чтобы доступ в этот коридор и в лифт был закрыт.

В то время как Чандлер-Пауэлл говорил, доктор Гленистер склонялась над трупом, но не притрагивалась к нему. Теперь она выпрямилась и сказала:

– Она была задушена правой рукой, скорее всего рукой в гладко натянутой перчатке. Узнаю больше, когда она будет у меня на столе. – Она снова обратилась к Чандлеру-Пауэллу: – Позвольте еще один вопрос, пожалуйста. Вы вчера назначали ей какие-нибудь седативы на ночь?

– Я предложил ей темазепам, но она сказала, что он ей не нужен. Она хорошо вышла из наркоза, съела легкий ужин и после этого чувствовала некоторую сонливость. Полагала, что со сном у нее трудностей не будет. Сестра Холланд была последней, кто ее видел, – разумеется, не считая убийцу, – и все, о чем она попросила, был стакан горячего молока с чуточкой бренди. Стакан, конечно, уже вымыт.

– Я думаю, – сказала доктор Гленистер, – в лаборатории сочтут полезным, если вы представите список всех седативных средств, имеющихся у вас в аптеке, и лекарств, к которым пациенты могли бы иметь доступ и которые получают. Благодарю вас, мистер Чандлер-Пауэлл.

– Нам очень помогло бы, – сказал Дэлглиш, – если бы мы с вами могли предварительно поговорить наедине, примерно минут через десять. Мне необходимо получить представление о том, как тут все у вас расположено, о количестве и функциях сотрудников и о том, как случилось, что мисс Грэдвин стала вашей пациенткой.

– Я буду в главном офисе, – ответил Чандлер-Пауэлл. – Это в холле, напротив Большого зала. Разыщу для вас план Манора.

Дэлглиш и доктор Гленистер подождали, пока не услышали, как затихли его шаги в гостиной, как закрылась за ним дверь в коридор. Тогда доктор Гленистер достала из коричневого саквояжа хирургические перчатки и осторожно коснулась лица Роды Грэдвин, потом – ее шеи и плеч. Однако она была не только судебным патологоанатомом, она была выдающимся преподавателем, и Дэлглиш по собственному опыту работы с ней знал, что она вряд ли упустит возможность поучить молодых. Теперь она обратилась к Бентону:

– Вы, несомненно, знаете все о rigor mortis,[17] сержант?

– Нет, мэм. Я знаю только, что оно начинается с век, примерно через три часа после смерти, затем распространяется по лицу и шее к грудной клетке и в конце концов захватывает туловище и нижние конечности. Окоченение обычно завершается примерно через двенадцать часов и начинает убывать в обратном порядке, примерно тридцать шесть часов спустя.

– А как вы думаете, rigor mortis – надежное средство определения времени смерти?

– Не вполне надежное, мэм.

– Совсем ненадежное. Оно может быть осложнено температурой помещения, состоянием мускулатуры субъекта, причиной смерти и некоторыми условиями, стимулирующими окоченение или препятствующими ему, и весьма различными, например, если тело подвергается воздействию высокой температуры или в случае трупного спазма. Вы знаете, что это такое, сержант?

– Да, мэм. Спазм может произойти в момент смерти. Мускулы руки сжимаются так крепко, что любой предмет, который умерший человек держал в руке, извлечь очень трудно.

– Установление точного времени смерти – один из самых ответственных моментов в работе медицинского эксперта и один из самых сложных. Получил развитие интересный способ – анализ количества калия в жидкости глаза. В данном случае я смогу более точно судить о времени смерти, когда измеряю ректальную температуру и проведу post mortem.[18] А пока я могу дать предварительную оценку на основании гипостаза. Уверена, вы знаете, что это такое.

– Да, мэм. Возникновение трупных пятен из-за перемещения крови под влиянием силы тяжести в нижележащие части трупа. Посмертная синюха.

– Что мы можем видеть в данном случае, вероятно, в самом ярком проявлении. На этом основании и по развитию rigor mortis, моя предварительная оценка времени смерти будет такова: она умерла между одиннадцатью и двенадцатью тридцатью ночи, возможно, ближе к одиннадцати. Меня радует, сержант, что вы не из тех полицейских расследователей, которые ожидают, что судебный патологоанатом предложит им точную оценку через несколько минут после того, как впервые увидел труп.

Ее слова означали, что разговор окончен. Как раз в этот момент зазвонил телефон на прикроватной тумбочке. Звук был пронзительным и нежданным, настойчивые звонки казались чудовищным вторжением в убежище смерти. Несколько секунд никто не двинулся с места, кроме доктора Гленистер, которая спокойно, точно вдруг оглохнув, вернулась к своему саквояжу.

Дэлглиш взял трубку. Послышался голос Уэтстона:

– Фотограф прибыл, а двое оперативников едут сюда, сэр. Если бы я мог передать дело кому-то из вашей группы, я бы отправился в путь.

– Спасибо, – сказал Дэлглиш. – Я иду вниз.

Он уже видел все, что ему нужно было видеть у кровати убитой. И не жалел, что не удастся понаблюдать, как доктор Гленистер проводит осмотр трупа.

– Фотограф прибыл, – сказал он. – Могу послать его наверх, если вам это удобно.

– Мне может понадобиться еще минут десять, не больше, – ответила доктор Гленистер. – А тогда – да, посылайте его наверх. Я позвоню и вызову перевозку, как только он здесь закончит. Все тут, несомненно, будут рады видеть, что труп увозят. А потом, перед моим отъездом, мы сможем поговорить.

Все это время Кейт не произносила ни слова. Когда они спускались по лестнице, Дэлглиш сказал:

– Займитесь фотографом и оперативниками, Бентон, будьте добры. Они могут приступать, когда труп увезут. Отпечатки мы снимем позже, хотя я не очень надеюсь, что получим что-то значительное. Не исключено, что любой из сотрудников в то или иное время мог вполне законно войти в палату. Кейт, пойдемте со мной в главный офис. У Чандлера-Пауэлла должны быть имена ближайших родственников Роды Грэдвин, возможно также – и ее поверенного. Кому-то придется сообщить им печальную новость: лучше, чтобы это сделал кто-нибудь из здешней полиции. И нам надо узнать как можно больше о Маноре: план дома и поместья, каков у Чандлера-Пауэлла штат сотрудников и когда они здесь находятся. Тот, кто ее задушил, мог воспользоваться хирургическими перчатками. Большинство людей теперь знают, что можно получить отпечатки с внутренней стороны латексных перчаток, так что эти, должно быть, уже уничтожены. И еще – оперативникам надо обратить внимание на лифт. А теперь, Кейт, послушаем, что нам скажет мистер Чандлер-Пауэлл.