В то субботнее утро коммандер Адам Дэлглиш и Эмма Лавенэм договорились в половине одиннадцатого встретиться с отцом Эммы. Первая встреча с будущим тестем, особенно с целью сообщить ему, что ты собираешься вскоре жениться на его дочери, чаще всего оказывается мероприятием не из легких. Дэлглиш, смутно помнивший что-то о подобных встречах из беллетристики, почему-то представлял себе, что должен увидеться с профессором Лавенэмом наедине, однако Эмма очень легко убедила его, что им лучше поехать к ее отцу вместе.

– В ином случае, дорогой, он беспрестанно будет расспрашивать тебя о моих взглядах, – сказала она. – В конце концов, он ведь никогда тебя не видел, а сама я вряд ли часто упоминала твое имя в его присутствии. Если меня там не будет, я не смогу быть уверена, что до него это дошло. У него порой появляется некоторая нечеткость восприятия; впрочем, я никогда не знаю, насколько это соответствует действительности.

– И часто у него бывают такие состояния?

– Это случается, когда я у него бываю. Но с головой у него все в порядке. Он просто любит меня поддразнивать.

Дэлглиш подумал, что нечеткость восприятия и любовь к поддразниванию – самые незначительные из проблем, которые могут у него возникнуть с будущим тестем. Он давно заметил, что люди известные, когда они достигают значительного возраста, склонны преувеличивать странности, которые были им свойственны в молодости и в зрелости, словно такие чудачества могут послужить гарантией от утраты физических и интеллектуальных способностей, от бесцветного уплощения личности в последние годы жизни. Адам не мог с уверенностью судить о том, какие отношения существуют между Эммой и ее отцом, но эти двое, должно быть, любили друг друга – хотя бы в память о прошлом – и были нежно друг к другу привязаны. Эмма рассказывала Дэлглишу, что любимицей отца была ее младшая сестра – веселая, послушная и более миловидная, чем сама Эмма. Она погибла под колесами мчавшегося автомобиля. Но Эмма говорила об отношении отца к сестре без малейшей критической ноты, без малейшего чувства обиды. Чувство обиды вообще было не из тех эмоций, которые у Дэлглиша могли ассоциироваться с образом Эммы. Но какими бы сложными ни были их взаимоотношения, она, конечно, хотела бы, чтобы встреча отца с ее любовником прошла успешно. И его, Адама, задачей было сделать так, чтобы все прошло успешно, чтобы встреча не отложилась в ее памяти ни тяжким бременем, ни неизбывной тревогой.

Все, что Дэлглиш знал о детстве Эммы, было рассказано ему в несвязных отрывках бесед, в которых оба пытались осторожно ступить на еще не исследованные земли далекого прошлого друг друга. Уйдя на пенсию, профессор Лавенэм отверг Оксфорд ради Лондона и поселился в просторной квартире, в одном из эдвардианских жилых массивов Марилебона, носившем вполне достойное название «Особняки». Жилой массив находился не очень далеко от Паддингтонского вокзала, поезда в Оксфорд ходили точно по расписанию, и профессор мог быть частым (его дочь подозревала, что слишком частым) гостем на факультетских обедах за высоким столом.[10] Семейная пара – слуга, раньше работавший в колледже, и его жена, – переехавшие в Кэмден-таун к овдовевшей дочери, приходили к профессору каждое утро убирать квартиру, а позже днем – готовить обед. Профессор женился поздно, когда ему было уже за сорок, а теперь, хотя и перевалил за семьдесят, был вполне способен сам о себе заботиться, хотя бы в чем-то наиболее необходимом. Однако муж и жена Сойеры убедили себя (с некоторым попустительством с его стороны), что они преданно ухаживают за беспомощным и весьма известным старым джентльменом. Лишь последний из эпитетов соответствовал действительности. Бывшие коллеги, посещавшие профессора в «Калвертонских особняках», считали, что Генри Лавенэм прекрасно устроился.

Дэлглиш с Эммой отправились в «Особняки» на машине так, чтобы приехать к условленному с профессором времени – в половине одиннадцатого. Дом недавно заново покрасили, кирпичная кладка приобрела неудачный цвет: Дэлглиш подумал, что единственным подходящим определением здесь может быть сравнение с бифштексом из вырезки. Просторный лифт с зеркальными панелями, пропахший мебельной полировкой, вознес их на четвертый этаж.

Дверь квартиры № 27 открылась так быстро, что Дэлглиш заподозрил, что ее хозяин у окна поджидал, когда подъедет их машина. Человек, встретивший их у двери, был почти такого же роста, как Адам, с сильным, красивым, хорошей лепки лицом под копной непослушных волос серо-стального цвета. Он опирался на трость, но плечи его лишь слегка сутулились, а темные глаза – единственное сходство с дочерью, – хотя и утратили блеск, смотрели на Дэлглиша на удивление проницательным взглядом. На нем были тапочки и домашний костюм, но выглядел он при этом совершенно безупречно. Он произнес: «Входите же, входите!» – так нетерпеливо, словно хотел дать понять, что они слишком задержались в дверях.

Их провели в большую комнату с эркером, в фасадной части дома. Она явно служила библиотекой, и в самом деле, если учесть, что каждая стена здесь представляла поистине мозаику из книжных корешков, а стол и все остальные поверхности были завалены журналами и книгами в бумажных обложках, в комнате просто не оставалось места заниматься чем-либо иным, кроме чтения. Профессор освободил стул с прямой спинкой, стоящий напротив письменного стола, от книг и бумаг, сняв их на пол, что придало этому стулу вид обнаженной и, как показалось Дэлглишу, довольно зловещей исключительности.

Профессор Лавенэм выдвинул из-за стола свой стул, сел и жестом указал Дэлглишу на тот, что освободил от бумаг. Темные глаза под бровями – седыми, но по форме так обескураживающе похожими на брови Эммы – пристально смотрели на Адама над полумесяцами очков. Эмма тем временем прошла к окну. Дэлглиш подозревал, что она готовится наслаждаться спектаклем. В конце концов, отец ведь не мог запретить ей выйти замуж. Ей, разумеется, хотелось бы получить одобрение, однако намерения поддаваться влиянию отца, независимо от того, выскажет он одобрение или порицание, у нее не было. Но они правильно сделали, что приехали к нему. С некоторым сожалением Дэлглиш теперь сознавал, что ему надо было бы явиться сюда раньше. Начало беседы было не очень благоприятным.

– Коммандер Дэлглиш, надеюсь, я правильно называю ваш чин?

– Да, благодарю вас.

– Мне показалось, Эмма именно так мне и говорила. Я догадался, почему такой занятой человек, как вы, наносит мне визит в столь неудобное для вас время. Я почитаю себя обязанным сообщить вам, что вы не внесены в мой список подходящих молодых людей. Тем не менее я готов внести туда ваше имя, если ваши ответы окажутся такими, какие требуются любящему отцу.

Так. Значит, этим диалогом в виде допроса с пристрастием они будут обязаны Оскару Уайльду. Дэлглиш почувствовал благодарность к профессору – ведь тот вполне мог извлечь из своей явно здравой и живой памяти какой-нибудь совершенно недоступный пониманию отрывок из драмы или романа, да еще – предположительно – на латыни. А с Уайльдом, решил Адам, ему будет легко не ударить лицом в грязь. Он промолчал.

Профессор Лавенэм продолжал:

– Я полагаю, принято интересоваться, имеете ли вы доходы, достаточные для того, чтобы обеспечить моей дочери возможность жить так, как она привыкла. Эмма сама содержит себя с тех пор, как защитила диссертацию и получила звание доктора философии, не говоря уже о довольно редких, но весьма щедрых дотациях с моей стороны, продиктованных скорее всего желанием компенсировать прошлые отцовские прегрешения. Могу ли я считать, что у вас хватит денег, чтобы вы оба могли жить вполне обеспеченно?

– Я получаю жалованье как коммандер Столичной полиции, а моя тетушка оставила мне в наследство свое довольно значительное состояние.

– В земельных угодьях или в ценных бумагах?

– В ценных бумагах.

– Это меня удовлетворяет. Учитывая те налоги, что мы платим при жизни, и те, что взимают после нашей смерти, земельные угодья больше не приносят нам ни дохода, ни радости. Они дают человеку положение и не дают ему возможности это положение сохранить. Вот и все, что можно сказать о земельных угодьях. У вас есть дом?

– У меня есть квартира в Куинхите, с видом на Темзу и с арендой на сто лет с лишним. Дома у меня нет нигде, даже на нефешенебельной стороне площади Белгрейв-сквер.[11]

– Тогда я буду настаивать, чтобы вы приобрели дом. Невозможно ожидать, что девушка с такой простой, неиспорченной натурой, как Эмма, способна будет жить в квартире в Куинхите, с видом на Темзу, хотя бы и с арендой на сто с лишним лет.

– Я обожаю эту квартиру, папа, – вмешалась Эмма. Ее ремарка была проигнорирована.

Профессор, по-видимому, решил, что продолжение розыгрыша требует от него усилий, не соответствующих удовольствию, которое дает ему такое поддразнивание. Он сказал:

– Ну что ж, все это выглядит удовлетворительно. А теперь, кажется, полагается предложить вам обоим выпить. Сам я не люблю шампанское, а белое вино мне противопоказано, но на столе в кухне стоит бутылка бургундского. Десять сорок утра вряд ли подходящее время для выпивки, так что я предлагаю вам забрать бутылку с собой. Я не думаю, что вы надолго у меня задержитесь. Впрочем, – с надеждой в голосе продолжил он, – вы могли бы выпить кофе. Миссис Сойер сказала, что все подготовила.

– Но нам хотелось бы вина, папа, – решительно возразила Эмма.

– Тогда, может быть, вы сами этим займетесь?

Адам и Эмма вместе отправились на кухню. Они сочли невежливым закрыть за собой дверь, поэтому обоим пришлось сделать над собой усилие, чтобы не прыснуть со смеху. На столе стояла бутылка «Кло де Без».

– Впечатляющая бутылка! – произнес Дэлглиш.

– Потому что ты ему понравился. Интересно бы узнать, не приготовил ли он бутылку какого-нибудь дешевого пойла у себя в ящике стола – на всякий случай. С него станется!..

Они вернулись в библиотеку. Дэлглиш нес бутылку.

– Спасибо, сэр, – сказал он. – Мы оставим это вино до особого случая. Будем надеяться, он наступит, когда вы сможете к нам присоединиться.

– Может быть, может быть. Я редко обедаю не дома, только порой в колледже. Возможно, когда погода улучшится. Сойеры не любят, когда я рискую выходить из дому в холодные вечера.

– Мы надеемся, ты будешь на нашей свадьбе, папа? – спросила Эмма. – Мы собираемся венчаться весной, вероятно, в мае, в капелле колледжа. Я тебе сообщу, как только мы узнаем дату.

– Разумеется, я там буду, я достаточно хорошо себя чувствую. Считаю это своим долгом. Я выяснил, справившись в Книге общей молитвы[12] – хотя она не из тех книг, что я обычно читаю, – что, как предполагается, я должен сыграть некую безмолвную и нечетко очерченную роль в этой процедуре. Именно так и произошло с моим собственным тестем на нашей свадьбе, тоже в капелле колледжа. Он с такой быстротой вел твою маму по проходу между рядами, будто опасался, что я передумаю, если придется слишком долго ждать. Если потребуется мое участие, надеюсь проделать это гораздо лучше, но вы, вероятно, отвергнете саму эту идею – официально передавать дочь во владение кому-то другому. Полагаю, вам не терпится отправиться в путь, коммандер. Миссис Сойер предупредила, что может заехать сегодня утром с некоторыми нужными мне вещами. Ей будет очень жаль, если она вас не застанет.

У двери Эмма подошла к отцу и поцеловала его в обе щеки. А он вдруг обнял ее: Дэлглиш заметил, что у него побелели костяшки пальцев. Объятие было таким крепким, что показалось – старик пытается удержаться на ногах. И как раз в те секунды, когда они стояли обнявшись, у Дэлглиша зазвонил мобильный телефон. Ни при одном из предыдущих вызовов этот низкий и отчетливый звон не казался ему столь неуместным.

Отпустив Эмму, ее отец раздраженно произнес:

– Мобильные телефоны вызывают у меня крайнее отвращение. Неужели вы не могли выключить эту штуку?

– Эту – нет, сэр. Вы меня извините?

Он направился к кухне. Профессор окликнул его:

– Вам лучше закрыть дверь. Как вы, вероятно, заметили, слух у меня пока еще острый.

Джефри Харкнесс, заместитель комиссара Столичной полиции, умел сообщать информацию кратко и в таких выражениях, которые имели целью исключить какие бы то ни было вопросы или обсуждения. Сейчас, за шесть месяцев до своей отставки, он полагался на эти хорошо проверенные уловки, чтобы обеспечить себе гладкое течение профессионального существования вплоть до прощальных празднеств, без крупных срывов, публичных неприятностей или несчастий. Дэлглиш знал, что Харкнессу уже обещана работа после выхода в отставку в качестве советника по безопасности в крупной, вполне стабильной международной корпорации, с зарплатой в три раза выше его теперешней. Удачи ему! Они с Дэлглишем относились друг к другу с уважением – порой, со стороны Харкнесса, ревнивым, – но дружбы у них не получилось. Сейчас его голос в трубке звучал, как это часто бывало, резко, нетерпеливо, но он старался сдерживать настоятельность тона.

– Дело для вашей группы, Адам. Адрес – Шеверелл-Манор, в Дорсете, примерно в десяти милях от Пула. Управляет им хирург Джордж Чандлер-Пауэлл, у него что-то среднее между клиникой и частным санаторием. Во всяком случае, он там оперирует богатых пациенток, которым требуется косметическая хирургия. Одна из них умерла, некая Рода Грэдвин, вероятно, задушена.

Дэлглиш задал очевидный вопрос. Ему не раз приходилось его задавать, и его всегда принимали в штыки.

– Почему – моя группа? Разве местная полиция не может этим заняться?

– Они и сами могли бы этим заняться, но нас попросили послать вас. Не спрашивайте меня почему – просьба пришла из Номера Десять,[13] а не от нас. Послушайте, Адам, вы же знаете, как у нас обстоят дела с Даунинг-стрит в настоящий момент. Не время создавать излишние трудности. Ваша группа была создана, чтобы расследовать дела особой секретности, и в Номере Десять считают, что данный случай подпадает именно под эту категорию. Тамошний начальник полиции, Реймонд Уайтстафф, – мне кажется, вы с ним знакомы, – вполне доволен таким поворотом дел, он обеспечит вас технической поддержкой и фотографом, если вас это устроит. Это нам сэкономит деньги и время. Вертолет в данном случае вряд ли будет оправдан, но дело, разумеется, срочное.

– Как всегда. А как насчет патологоанатома? Мне хотелось бы Кинастона.

– Он уже занят на другом деле, но Эдит Гленистер свободна. Она работала с вами по убийству на острове Кум. Помните?

– Вряд ли я смогу это забыть. Надеюсь, местная полиция может предоставить помещение для следствия и какое-то жилье?

– У них там есть свободный коттедж, ярдах в ста от Манора. Там раньше жил деревенский констебль, но когда он ушел на пенсию, заменять его не стали, и дом свободен, ждет, чтобы его продали. Чуть дальше по дороге – пансион «НиЗ»: «Ночлег и завтрак», – так что я полагаю, Мискин и Бентон-Смит смогут удобно устроиться. Там на месте преступления вас будет встречать старший инспектор Кит Уэтстон, из местной полиции. Они не станут перемещать труп, пока вы с доктором Гленистер не приедете. Вам нужно, чтобы я со своей стороны еще что-нибудь сделал?

– Нет, – ответил Дэлглиш. – Я свяжусь с инспектором Мискин и сержантом Бентоном-Смитом. Но мы сэкономим время, если кто-то сможет поговорить с моим секретарем. В понедельник назначены совещания, которые мне придется пропустить, а вторничные вообще лучше отменить. Потом я сам позвоню.

– Хорошо, – сказал Харкнесс, – я об этом позабочусь. Удачи. – И он повесил трубку.

Дэлглиш вернулся в библиотеку. Профессор Лавенэм сразу же спросил:

– Надеюсь, ничего плохого не случилось? Ваши родители хорошо себя чувствуют?

– Их обоих уже нет, сэр. Это был служебный звонок. Боюсь, мне придется срочно уехать.

– Тогда мне не следует вас задерживать.

Их торопливо проводили к двери с поспешностью, в которой, казалось, не было такой уж необходимости. Дэлглиш опасался, что профессор может прокомментировать его слова уайльдовским замечанием, что потерю одного родителя можно считать несчастьем, тогда как потеря обоих больше похожа на небрежность. Однако, по-видимому, существовали такие ремарки, произносить которые не решался даже его будущий тесть.

Дэлглиш с Эммой медленно прошли к машине. Адам знал, что Эмма – каковы бы ни были ее планы – не ждет, что он, прежде чем поехать в Скотланд-Ярд, подбросит ее, куда ей надо. Ему необходимо было попасть в свой служебный кабинет без малейшего промедления.

Дэлглишу не было нужды выражать свое огорчение словами – Эмма понимала, как оно глубоко, как неизбежно. Пока они шли к машине, он расспрашивал ее о планах на следующие два дня. Останется ли она в Лондоне или вернется в Кембридж?

– Клара и Энн говорили, что, если наши с тобой планы рухнут, они очень хотели бы, чтобы я провела выходные у них. Я им позвоню.

Клара – ближайшая подруга Эммы, и Дэлглиш понимал, какие качества Эмма так ценит в ней: честность, интеллект и неизменное благоразумие. Он ближе познакомился с Кларой, и теперь они общались запросто, хотя в самом начале их с Эммой любви ему приходилось нелегко. Клара не скрывала, что считает его слишком старым, слишком поглощенным своей работой и своими стихами, чтобы испытывать сколько-нибудь серьезную привязанность к какой-либо женщине, и вообще недостойным Эммы. С последним приговором Дэлглиш готов был согласиться, но самообвинение не делало такой приговор из уст другого человека, особенно из уст Клары, более приятным. Нельзя, чтобы Эмма утратила хоть что-то из-за любви к нему.

Клара с Эммой знали друг друга со школьных лет, в один год поступили в один и тот же колледж в Кембридже и, хотя впоследствии избрали себе совсем разные пути, постоянно поддерживали связь друг с другом. На первый взгляд это была поразительная дружба, какая обычно объясняется притяжением противоположностей. Эмма, гетеросексуалка с волнующей, трогающей сердце красотой, которая – Дэлглиш хорошо это понимал – могла порой быть больше бременем, чем завидным и ничем не омраченным благословением небес, как это принято считать; и Клара, приземистая, с веселым круглощеким лицом, с блестящими сквозь огромные очки глазами, и с решительной походкой коротконогого пахаря. То, что мужчины находили ее привлекательной, оставалось для Дэлглиша одной из тайн сексуального влечения. Порой он задумывался над тем, не была ли первая реакция Клары на него результатом ревности или сожаления. Тем не менее ни то ни другое не казалось ему правдоподобным. Клара явно чувствовала себя совершенно счастливой со своей партнершей, хрупкой, нежнолицей Энн, которая, как он подозревал, была на самом деле гораздо жестче, чем выглядела. Именно Энни превратила их квартирку в Патни в такое место, куда никто не мог войти без – по выражению Джейн Остен – радостного ожидания счастья. После окончания Кембриджа, с отличием первого класса по математике, Клара начала работать в Сити, где стала весьма успешным управляющим фондом. Коллеги приходили и уходили, а Клара по-прежнему оставалась на своем месте. Эмма говорила Дэлглишу, что Клара планирует уйти из Сити через три года, когда они с Энн смогут воспользоваться накопленным ими капиталом, чтобы начать совсем другую жизнь. А тем временем значительная часть того, что Клара зарабатывала, тратилась на добрые дела, близкие сердцу Энни.

Три месяца назад Эмма и Адам присутствовали на церемонии регистрации гражданского партнерства Клары и Энн, что было отпраздновано скромно и спокойно: присутствовали родители Клары, овдовевший отец Энни и несколько ближайших друзей. Потом дома, в Патни, устроили ленч, приготовленный Энн. Когда покончили со вторым блюдом, Клара с Дэлглишем отнесли тарелки на кухню, собираясь подать пудинг. Вот тут-то Клара и повернулась к нему с решимостью, которая заставляла предположить, что она давно ждала этой возможности.

– Вам, гетеросексуалам, должно казаться извращением, что мы стремимся потуже затянуть узел, когда вы тысячами мчитесь разводиться или живете вместе, не пользуясь преимуществами брака. Мы с Энн и так были счастливы, но нам необходимо обеспечить себе официальное признание, что каждая из нас – ближайшая родственница другой. Если Энни вдруг попадет в больницу, мне нужно будет находиться с ней. Кроме того, есть проблема собственности. Если я умру первой, все должно достаться Энни без налогов. Я думаю, она все, что есть, истратит на своих несчастненьких, но это уж ее дело. Деньги не будут потрачены зря. Энн очень мудрая. Все думают, что наша связь так устойчива, потому что я – сильнее и Энн нуждается во мне. На самом деле правда – в обратном, и вы один из немногих, кто сразу это понял. Спасибо, что пришли к нам сегодня.

Дэлглиш знал, что последние, грубовато произнесенные слова Клары означают подтверждение, что он признан и что это признание, раз уж оно ему даровано, отныне сделает его неуязвимым для нападок. Теперь он радовался тому, что какие бы незнакомые люди, сложные проблемы и трудные задачи ни ожидали его в ближайшие несколько дней, он сможет живо представить себе, как Эмма проводит свои выходные, а для нее этот конец недели будет счастливым и радостным.