Перед самым полуднем зазвонил телефон. Делла Стрит сняла трубку:

— Да… О, да… минуточку. Я сейчас посмотрю.

Делла Стрит прикрыла ладонью трубку, повернулась к Мейсону и сказала:

— Это Сидни Хардвик из конторы «Хардвик, Карсон и Реддинг».

Адвокат утвердительно кивнул.

— Да, мистер Мейсон здесь, — сказала Делла в трубку. — Он побеседует с мистером Хардвиком. Соединяйте, пожалуйста.

Адвокат взял трубку и произнес:

— Алло, Перри Мейсон у телефона… Здравствуйте, мистер Хардвик.

— Мистер Мейсон, — сказал Хардвик, — я оказался в довольно странной ситуации. Мне бы хотелось встретиться с вами и мистером Джеймсом Этной.

— Когда? — спросил Мейсон.

— Как только вы сможете.

— Где?

— Где вам угодно. В вашем офисе, если хотите.

— По какому вопросу?

— Речь идет о некоем факте, поставившем меня в затруднительное положение, и, если говорить откровенно, это может иметь как благоприятные, так и неблагоприятные последствия для вашей клиентки, Джозефины Кэмптон. Я предполагаю, что вам крайне необходима информация, касающаяся миссис Кэмптон. Но я также очень заинтересован в определенной информации, которой располагаете вы.

— Как скоро вы сможете приехать? — спросил Мейсон.

— Сразу, как только мы договоримся об удобном для вас и для мистера Этны времени.

— Я буду ждать вас через четверть часа, — решил Мейсон. — Мистер Этна будет у меня. — Он повесил трубку и сказал Делле Стрит: — Дозвонись до Джеймса Этны, Делла, и скажи ему, что у нас важная встреча с Хардвиком. Передай ему, чтобы он немедленно отправлялся к нам.

Делла Стрит кивнула.

— Я вернусь к тому времени, когда подойдет Этна, — сказал Мейсон и направился в офис Пола Дрейка.

— Дрейк у себя? — спросил Мейсон сидевшую у коммутатора девушку.

— Проходите прямо к нему, мистер Мейсон, — кивнула она. — У него никого нет. Я его предупрежу, что вы идете.

— Спасибо, — сказал адвокат, открыл дверцу в низенькой перегородке, отделявшей небольшую приемную, и по длинному коридору двинулся в кабинет Дрейка.

Дрейк как раз вешал телефонную трубку, когда Мейсон вошел.

— Привет, — сказал адвокат. — Есть что-нибудь новое?

— Копаю все глубже и глубже, — сказал Дрейк. — У меня собран огромный материал, но я его еще не проанализировал. Там большое количество самой разнообразной ерунды.

— Сидни Хардвик, бывший при жизни Бенджамина Эддикса его адвокатом, а сейчас, вероятно, осуществляющий контроль за его наследством, в данный момент направляется сюда для встречи со мной, — сообщил Мейсон. — Судя по его поведению, ему что-то известно, и это что-то его сильно беспокоит. Ты не знаешь, что бы это могло быть?

— Нет, пока не знаю, — Дрейк покачал головой. — Дай мне еще два или три часа, и я, может быть, это выясню.

— Дай мне пятнадцать минут, и я выясню это наверняка, — усмехнулся Мейсон.

— Предварительная проба показывает, — сказал Дрейк, — что у Эддикса в крови было тридцать два промилле алкоголя в момент убийства. Этого было достаточно для того, чтобы он крепко заснул. Есть данные, свидетельствующие о том, что чуть раньше у него была еще большая концентрация алкоголя в крови. Я думаю, мне нет нужды делать математические выкладки, но напомню, что помрачение сознания при интоксикации наступает примерно с пятнадцати промилле алкоголя в крови. При содержании алкоголя от тридцати до сорока промилле человек находится в состоянии тяжелого опьянения, то есть он пьян настолько, что не в состоянии ни передвигаться, ни соображать.

— Продолжай.

— Так вот, у Бенджамина Эддикса было тридцать два промилле алкоголя в крови. Полиции точно известно, когда миссис Кэмптон вошла в дом. Они проверили это при помощи водителя автобуса. Она действительно ехала тем самым автобусом, как и утверждала. Абсолютно точно установлено, что к этому моменту алкогольная интоксикация у Эддикса была настолько сильна, что он не мог ясно воспринимать происходящее. Вероятно, он пил до тех пор, пока не свалился на кровать и не отключился. Содержание алкоголя в крови уменьшается после всасывания в пределах от двух до четырех промилле в час.

— Что могло быть причиной такого непомерного пьянства, Пол?

— Черт побери, откуда я знаю?

— Ты выяснил что-нибудь о телефонных счетах? — спросил Мейсон.

— Еще нет, но эта информация будет у меня в течение часа. Я договорился, что мне сделают копии всех телефонных счетов.

— Как тебе это удается, Пол?

— Тебе лучше не знать подробностей. Я рискую головой. Короче говоря, они у меня будут.

— Как только получишь какую-нибудь информацию, дай мне знать. Этот твой Алан Блевинс… Он действительно гипнотизер?

— Я бы сказал, не просто гипнотизер, а превосходный. Между прочим, он сомневается, что гориллу можно загипнотизировать при помощи обычных методов. То есть он утверждал, что ему удавалось погрузить гориллу в какое-то подобие гипнотического транса, но, когда он это делал, он не мог ей ничего внушить, воздействуя на подсознание. Когда гипнотизируют человека, этого добиваются словами. Когда имеешь дело с гориллой, невозможно установить контакт между человеческим сознанием и ее. Животное просто спит. И при этом довольно непросто определить, является ли это внушенным гипнотическим сном или естественным.

— Блевинс был уволен?

— Да.

— Под каким предлогом?

— Я выяснил, что никакой причины для этого не было. Скверную новость сообщил ему Натан Фейллон. Эддикс вообще отказался это обсуждать. Все были уволены одновременно.

— И Блевинс имел все основания ненавидеть Эддикса?

— Вполне мог.

— Выясни, где он был прошлой ночью, — сказал Мейсон.

— Уже выяснил, — ответил Дрейк, — он холостяк. Жена развелась с ним два года назад. Он утверждает, что был дома, смотрел телевизор, а потом лег спать.

— То есть подтвердить его алиби никто не может?

— Нет, это его собственные слова, не более того. Хочешь, чтобы я копнул поглубже?

— Конечно, хочу. Почему с ним развелась жена?

— Психическое насилие. Она утверждала, что он якобы все время ее гипнотизирует, пытается использовать для своих опытов, выставляет ее в нелепом виде и так далее.

— Узнай об этом как можно больше, — попросил Мейсон. — Найди ее, Пол. Я хочу поговорить с ней.

Дрейк сделал пометку в блокноте.

— Что-нибудь еще?

— Думаю, пока все. Я пойду обратно к себе и выясню, что нужно Хардвику. Он должен вот-вот подойти.

— Да, вот еще что, — сказал Дрейк. — Блевинс рассказал мне, что он обучил Эддикса методам гипноза.

— Зачем?

— Этого захотел сам Эддикс.

— Пол, — сказал Мейсон, — я хочу, чтобы ты все как следует проверил. На этом процессе я собираюсь выстроить защиту, которая войдет в историю, но для начала мне нужно точно знать, что там произошло на самом деле.

— А Джозефина Кэмптон не может тебе рассказать? — спросил Дрейк.

— Нет.

— Почему?

— Если это останется между нами, то я думаю, что она и сама не знает.

— Господи, Перри! — воскликнул Дрейк. — Только не вздумай строить защиту на основании женских россказней: «Мы сидели там, в руках у меня был ножик, а затем, совершенно неожиданно, в глазах у меня потемнело, а когда я пришла в себя, он лежал там на кровати совершенно неподвижно, и я закричала: „Ну скажи мне что-нибудь, Бенни!“».

— Все было не совсем так, Пол, — усмехнулся Мейсон, — хотя в главном ты прав. Выкачай из Блевинса всю информацию, какую только сможешь. Найди его бывшую жену. Ладно, я пошел на переговоры с Хардвиком, загляну к тебе позже.

Мейсон вернулся в свой офис.

— Джеймс Этна направляется сюда, — сообщила Делла Стрит. — Он, похоже, страшно взволнован.

Зазвонил телефон.

— Алло, — сказала Делла, сняв трубку, и повернулась к Мейсону: — А вот и мистер Этна.

— Пригласи его, — сказал Мейсон, — и передай Герти, чтобы она проводила мистера Хардвика сюда, как только он появится в конторе.

Делла Стрит повесила трубку и вышла, чтобы встретить Этну.

Джеймс Этна, очень взволнованный, воскликнул, едва переступив порог кабинета:

— Мистер Мейсон, можете вы мне сказать, что, черт побери, удалось разнюхать полиции?

— Они, видимо, абсолютно уверены в том, что откопали нечто весьма серьезное.

— Очень похоже, — сказал Этна, — что у них есть какая-то совершенно неопровержимая улика против нашей клиентки.

— Делла Стрит и я перевернули вверх дном весь офис, пытаясь найти микрофон, — усмехнулся Мейсон. — Мы подумали, что, может быть, им удалось подслушать нашу беседу с миссис Кэмптон. Что там с протестом? Вы его подали?

— Нет. Я понял, что от этого не будет никакого проку.

— Вы хотите сказать, что ей предъявлено обвинение?

— Совершенно верно. Умышленное убийство. Они уже получили санкцию, и ордер на арест был оформлен по всем правилам. — Этна помолчал. — А что вы скажете по поводу того, что она рассказала?

— Я еще не думал над этим.

— Но что произойдет, когда она расскажет это суду присяжных?

— Вы хотите сказать, если она расскажет это суду присяжных.

— Но ведь рано или поздно она будет вынуждена рассказать это суду.

— Давайте в таком случае постараемся, чтобы это лучше было поздно, Этна, — усмехнулся Мейсон.

— Вы думаете, что присяжные не поверят ее рассказу?

— А вы поверили?

— Ну, в общем… — замялся Этна. — Черт меня возьми, Мейсон, я и верю, и не верю.

Мейсон продолжал улыбаться.

— Конечно, если принять во внимание обстановку в доме Эддикса, — предположил Этна, — то рассказ звучит довольно правдоподобно. Был некий миллионер, экспериментировавший с гипнозом. Он пытался гипнотизировать горилл и, вероятно, пытался внушить им импульс к убийству человека. Совершенно естественно, что рано или поздно он мог добиться определенного успеха, и тогда было бы совершенно логично предположить, что он сам и оказался первой жертвой.

— Продолжайте, Джеймс, — попросил Мейсон. — Вы приводите аргументы в пользу правдивости ее рассказа. Вы пытаетесь убедить самого себя, словно вы суд присяжных.

— А почему бы и нет?

— Если адвокат вынужден сам себя убеждать в правдивости рассказа своего клиента, — сказал Мейсон, — то, черт возьми, самое разумное — сделать так, чтобы больше никто и никогда этого рассказа не услышал.

— Думаю, вы правы, — через силу улыбнулся Этна. — Я сам еще толком не разобрался, как отношусь ко всему этому, а теперь, после ваших слов, я понял, что очень старался, хотя и безуспешно, убедить себя в правдивости этой истории. Черт меня возьми, если я знаю, как к ней относиться. Все это звучит совершенно неправдоподобно, если только не принимать во внимание обстановку в том доме — а на ее фоне все выглядит довольно логично.

— Через несколько дней мы будем знать намного больше, Джеймс, — пообещал Мейсон.

— Я никак не могу отделаться от мысли, что вы втянуты во все это по моей вине, — посетовал Этна.

— Ерунда, — усмехнулся Мейсон. — Я бывал и в худших переделках.

— Но все же снова возникает вопрос: почему полицейские действовали так странно? Ведь это довольно необычно для них?

— Необычно! — воскликнул Мейсон. — Да это просто уникальный случай!

Зазвонил телефон, Делла Стрит сняла трубку, кивнула Мейсону и сказала:

— Это мистер Хардвик.

— Отложим ненадолго наше обсуждение, — обратился Мейсон к Этне. — Поскольку нам придется иметь дело с Хардвиком, нужно быть уверенными в себе и выступать единым фронтом. Мы должны улыбаться и излучать оптимизм. Делла, пригласи его.

Делла Стрит распахнула дверь и произнесла:

— Мистер Хардвик!

Сидни Хардвик, явно чем-то очень озабоченный, сказал:

— Доброе утро, господа. Надеюсь, я не расстроил ваши планы на сегодняшний день, мистер Мейсон, и ваши тоже, мистер Этна.

— Ну что вы, отнюдь нет, — кивнул ему Мейсон. — Присаживайтесь. Чем можем быть вам полезны?

Хардвик сел, поправил очки на носу, потрогал слуховой аппарат и сказал:

— Мне хотелось бы с самого начала говорить честно и откровенно. Мне известно, что вы оба во многих отношениях занимаете противоположную по отношению ко мне позицию. Вы, как я полагаю, представляете Джозефину Кэмптон?

— Я тоже так полагаю, — сказал Мейсон. — А точнее, я думаю, мы будем ее представлять.

— Вы оба? — спросил Хардвик.

Джеймс Этна, поколебавшись немного, ответил:

— Да, я полагаю, что мы оба.

— В таком случае, — продолжал Хардвик, — я представлял Бенджамина Эддикса, пока он был жив. Мне известно о нем больше, чем кому бы то ни было. Несколько месяцев назад я оформил его завещание. Это завещание полностью соответствовало воле мистера Эддикса в то время.

— У вас есть основания полагать, что он изменил свою волю?

Хардвик прочистил горло.

— Не только волю, но и завещание.

— Вы хотите что-то сообщить нам и хотите что-то узнать у нас. Почему бы вам не раскрыть карты первому? — предложил Мейсон.

— Боюсь, что я неважный игрок в покер, — улыбнулся Хардвик.

— Сейчас вы не играете в покер, — ответил ему Мейсон. — Вы принимаете участие в деловых переговорах, где мы, все мы, должны выложить на стол определенные карты. А теперь давайте договоримся, что вы начинаете выкладывать те карты, которые хотите раскрыть, а затем мы посмотрим, что сможем показать мы.

— Прекрасно. Дело в том, что сложилась в высшей степени необычная ситуация, которая некоторым образом играет на руку вашему клиенту. Я решил, что вы должны знать об этом, мистер Мейсон, до того, как вы, возможно, примете решение не представлять ее интересы.

— Продолжайте, — сказал Мейсон, — мы вас внимательно слушаем.

— Вы посетили Бенджамина Эддикса во вторник вечером. Ваш визит вывел его из душевного равновесия. Когда вы нашли кольцо и часы… Это был жестокий удар по самолюбию и самоуверенности Эддикса. Он полностью изменил свое решение о том, что должно быть написано в его завещании. В ту самую ночь, до того как отправиться спать, где-то около половины двенадцатого, он вызвал Натана Фейллона и Мортимера Эрши на совещание. Он сказал: «Джентльмены, я был идиотом. Я был просто самодовольным животным. Я вел себя деспотично, позволяя себе выносить поспешные решения, касающиеся окружающих. Я виноват и хочу искупить свою вину, насколько это возможно. Вот здесь написанное мной собственноручно завещание. Я кладу это завещание в конверт. Я передаю его вам и прошу вас, джентльмены, запечатать этот конверт, расписаться на его обороте и положить его в надежное место. Если в течение нескольких ближайших дней со мной что-нибудь случится, вы должны позаботиться о том, чтобы это завещание оказалось у мистера Сидни Хардвика».

— В течение нескольких ближайших дней? — переспросил Мейсон. — Значит, он чего-то опасался?

— Нет, ничего подобного. Похоже, он просто собирался встретиться со мной и оформить должным образом свое завещание, вот это собственноручно написанное им завещание, и подписать его, как полагается, в присутствии свидетелей. Он хотел иметь это собственноручно написанное им завещание как своего рода временную меру на всякий случай, чтобы, если с ним что-нибудь произойдет, старое завещание не имело силы.

Мейсон кивнул.

— И в ту ночь вы поехали к нему, чтобы составить новое завещание?

— Совершенно верно. Но он, однако, был слишком утомлен и не стал со мной разговаривать. В тот момент я не мог понять, в чем дело. Но в свете последующих событий могу составить теперь полную картину. Вы поколебали его самоуверенность, мистер Мейсон. А я уверяю вас, что задеть его было чрезвычайно трудно, такой уж это был человек. Я, возможно, не имею права этого делать, но я собираюсь прочесть вам фрагмент собственноручно написанного мистером Эддиксом завещания, которое я собираюсь представить на официальное утверждение. Я думаю, что некоторые детали могут иметь огромное значение для вас, господа, и в особенности для вашего клиента.

— Мы вас слушаем, — сказал Мейсон и взглядом дал понять Делле Стрит, что она должна стенографировать ту часть завещания, которая будет прочитана.

Хардвик развернул документ и принялся читать:

«Я, Бенджамин Эддикс, выражая свою последнюю волю, пишу это завещание собственноручно, в состоянии смиренного раскаяния. Я вел себя деспотично. Я был невероятно самодоволен. Я был слишком склонен к тому, чтобы осуждать окружающих меня людей. В особенности я сожалею о тех обстоятельствах, которые привели меня к разрыву с моим братом Германом. Сегодня вечером я испытал величайшее эмоциональное потрясение. Миссис Джозефина Кэмптон, моя бывшая служащая, которую я обвинил в воровстве, абсолютно невиновна. Ценные предметы, которые, как я полагал, она украла, были обнаружены при обстоятельствах, исключающих всякие сомнения в том, что они были украдены обезьяной, и я один несу ответственность за действия этой обезьяны. Таким образом, я, выражая свою последнюю волю, завещаю следующее. Джозефине Кэмптон, моей бывшей экономке, я приношу свои искренние извинения и завещаю ей сумму в пятьдесят тысяч долларов. Мортимеру Эрши, моему менеджеру, услуги которого и без того хорошо оплачивались, я завещаю десять тысяч долларов. Натану Фейллону, которому, полагаю, я переплатил много лишнего и который иногда действовал вопреки моим интересам, я завещаю один доллар и ценный совет: самое главное, что должно быть присуще служащему, — это абсолютная верность. Я верю, что этот совет окажется ему полезным, где бы и на каком посту он в будущем ни работал. Я назначаю свой банк „Сиборд микэникс нэшнл траст компани“ исполнителем моей последней воли и требую, чтобы все установленные законом действия, связанные с распоряжением завещанным мной имуществом, производились Сидни Хардвиком, работающим в фирме „Хардвик, Карсон и Реддинг“».

Хардвик оторвался от бумаги и произнес:

— Вот так, господа. Завещание датировано вечером вторника, оно от начала до конца написано рукой Бенджамина Эддикса и подписано им.

— Это, вне всякого сомнения, — сказал Мейсон, — позволяет по-новому взглянуть на ситуацию. Я обратил внимание, вы сказали, что прочитаете только фрагмент завещания.

Хардвик улыбнулся:

— Совершенно верно. Здесь есть еще несколько распоряжений, касающихся его бывших работников, и заключительный пункт, в котором все остальное имущество завещается его брату.

— Фамилия его брата тоже Эддикс? — спросил Мейсон.

— Нет.

— А могу я узнать ее?

— Возможно, позже.

— А как он распорядился своим состоянием в прошлом завещании?

Хардвик улыбнулся, но ничего не ответил.

— Ладно, спрошу по-другому, — сказал Мейсон. — Была ли в том завещании упомянута миссис Кэмптон?

— Нет. Определенно не была.

— То есть таким образом Эддикс, вероятно, пытался искупить свою вину? — предположил Мейсон.

— Я решил, что вы должны об этом знать, — сказал Хардвик. — Это укрепляет позиции вашего клиента, к тому же информация может оказаться весьма ценной для вас, господа, при заключении договора о размере гонорара. Другими словами, я решил, что вы были бы разочарованы, установив размер гонорара за ваши услуги, а затем обнаружив неожиданно, что у вашей клиентки имеется пятьдесят тысяч долларов, о которых вы ничего не знали.

— Благодарю вас, — сказал Мейсон. — А что нужно вам?

— Я хотел бы побеседовать с вашей клиенткой, Джозефиной Кэмптон, — сказал Хардвик. — Я хотел бы побеседовать с ней наедине. Я хотел бы обсудить с ней один абсолютно конфиденциальный вопрос.

— То есть, как я понимаю, — удивился Мейсон, — вы не хотите, чтобы мы при этом присутствовали?

— Я хотел бы побеседовать с ней совершенно конфиденциально.

Мейсон взглянул на Джеймса Этну.

— Что касается меня, то я не возражаю, — сказал Этна. — Я, конечно, очень вам благодарен и…

— А я возражаю, — сказал Мейсон.

— То есть как? — воскликнул Хардвик.

Мейсон усмехнулся:

— Я не настолько вам благодарен.

— Я же предоставил вам информацию…

— Да, — сказал Мейсон, — вы предоставили нам информацию, которая поможет нам определить размер гонорара. Мы вам благодарны за это. Я готов для вас сделать все что угодно — лично я. Но наша клиентка находится в несколько ином положении. Я не собираюсь раздавать авансы за счет моей клиентки, пока не буду точно знать, что вам нужно.

— Могу заверить вас, мистер Мейсон, что речь идет о вопросе, не имеющем ни малейшего отношения к тому делу, по которому в настоящий момент проходит ваша клиентка. Это должно оставаться в высшей степени конфиденциальным. Фактически миссис Кэмптон и сама не будет знать, что именно я пытаюсь выяснить.

Мейсон покачал головой:

— Я хочу знать, какую цель вы преследуете, до того, как позволю моей клиентке сказать хоть слово.

— Это не нанесет ей никакого ущерба.

— Ситуация как раз такова, — сказал Мейсон, — что она имеет право воспользоваться советом юриста, который исключительно и полностью действует в ее интересах.

— Боюсь, мистер Мейсон, что вы запрашиваете слишком высокую цену за ваши услуги.

— А вы довольно высоко оценили зачитанные вами пункты завещания, — улыбнулся Мейсон.

— Хорошо, — сказал Хардвик. — Предположим, что вы все равно узнали бы о содержании завещания после того, как его зарегистрировали бы для официального утверждения. Но, зная его заранее, вы можете лично для себя выиграть несколько тысяч долларов.

— Мы вам благодарны, — сказал Мейсон. — Но мы помогаем клиентам во имя их интересов, а не наших личных.

— Я не думаю, что запрошенная мной цена непомерно высока, — сказал Хардвик.

— О чем вы собираетесь говорить с миссис Кэмптон?

— Я не вправе вам это сообщить.

— Хорошо, — сказал Мейсон, — в таком случае я сам скажу вам, и мы посмотрим, насколько точно я угадал.

— Вы скажете мне? — воскликнул в изумлении Хардвик.

— Совершенно верно, — сказал Мейсон. — Вы собираетесь расспросить Джозефину Кэмптон об убийстве Элен Кадмус.

— Убийстве Элен Кадмус? — настороженно переспросил Хардвик.

— Совершенно верно, об убийстве. У вас есть основания полагать, что кто-то сбросил Элен Кадмус за борт яхты. Вы располагаете информацией, которой у нас нет. Вас также беспокоят некоторые проблемы в связи с наследством. Когда я узнаю больше о том, что вас интересует, я смогу ответить вам подробнее.

Хардвик откашлялся, снял очки, тщательно протер их и снова нацепил на нос.

— Насколько я прав? — спросил Мейсон.

— Это все только ваши догадки, — сказал Хардвик.

— Естественно, это только догадки, но мои догадки довольно близки к истине, не правда ли?

— Предположим. И что дальше?

— Вот именно это мне и нужно выяснить.

— Честно говоря, меня тревожит нечто, что может оказать серьезное влияние на судьбу вашей клиентки.

— Вы же не собираетесь всерьез выдвигать теорию о том, что Джозефина Кэмптон убила Элен Кадмус?

— Я не высказывал подобных обвинений.

— Вы не сказали этого прямо, — возразил Мейсон. — Но это именно то, чем вы хотите нас напугать. Так некоторые вытаскивают чертика на ниточке и трясут им перед носом ребенка.

— Я просто хотел, чтобы вы осознали, что вашей клиентке необходимо со мной сотрудничать.

— Мы не намерены стоять в стороне, в то время как вы пытаетесь повесить на нашу клиентку убийство, — заявил Мейсон.

— Я не собираюсь обвинять ее в убийстве, если она будет со мной сотрудничать. Я обещаю вам, господа, что никогда ни единого слова не передам полиции, что бы мне ни стало известно. В конце концов, — продолжал Хардвик, — нам совершенно незачем занимать антагонистические позиции. Мне нужно узнать всего лишь две вещи и…

— Две вещи? — перебил его Мейсон.

— Совершенно верно.

— Мне показалось, что речь шла всего об одной.

— Вы ведь не дождались, пока я закончу. Мне нужно поговорить наедине с вашим клиентом, и мне нужны дневники Элен Кадмус.

Мейсон покачал головой.

— В обмен на которые, — продолжал Хардвик, — вы можете рассчитывать на мое полное сотрудничество с вами на всех стадиях процесса.

— К дьяволу всю эту вашу фальшивую дипломатию! — воскликнул Мейсон. — Если говорить начистоту, вы пришли нас шантажировать. Вам нужны дневники Кадмус, и еще вам нужно, чтобы миссис Кэмптон таскала для вас каштаны из огня. А если она откажется это делать, вы собираетесь повесить на нее убийство Элен Кадмус!

— Мистер Мейсон!

— Но, — продолжал Мейсон, — вы не на тех напали.

— Мистер Мейсон, я всего лишь сказал, что вы можете сделать две вещи, которые принесут вашей клиентке огромную пользу. В конце концов, вы знаете, что я могу добиться того, что мне нужно, гораздо проще — мне достаточно пойти в полицию. Но тогда все это появится в прессе.

— Это верно, полиция может добиваться любых сведений, черт побери, — сказал Мейсон. — И в газетах они могут публиковать все, что им придет в голову. Но мы можем посоветовать нашей клиентке не отвечать ни на какие вопросы.

Хардвик встал.

— Теперь я должен еще кое-что сообщить вам, джентльмены, — сказал он. — Я получил телеграмму из Австралии от брата Бенджамина Эддикса.

— Очень хорошо.

— Я отправил телеграмму по единственному адресу, который мне был известен, сразу, как только мне сообщили о смерти Бенджамина. В ответ пришла телеграмма с соболезнованиями. Затем, как только я узнал о завещании, я телеграфировал ему, кратко изложив в общих чертах волю покойного.

— И вы получили от него ответ, — сказал Мейсон, — с требованием оспорить выплату любых денег Джозефине Кэмптон, поскольку она виновна в убийстве завещателя и, следовательно, по закону ей ничего из наследства достаться не может, какие бы распоряжения ни содержались в завещании?

— Таких телеграмм я пока еще не получал. Я получил телеграмму, в которой содержится указание зарегистрировать завещание для официального утверждения и представлять интересы брата Эддикса, используя весь мой опыт.

— Ничего, вы еще получите такую телеграмму, — обнадежил Мейсон. — Но даже в том случае, если вы ее не получите, то как юрист, озабоченный защитой интересов своего клиента, вы обратите его внимание на это положение закона и объясните ему, что если Джозефина Кэмптон будет осуждена за убийство, он выгадает сумму в пятьдесят тысяч долларов.

— По некоторым соображениям мой клиент, возможно, пожелает воздержаться от предъявления таких требований.

— Вы ему объясните, что он имеет право использовать этот факт?

— А что бы вы сделали, если бы оказались на моем месте? — спросил Хардвик.

— Я бы, конечно, объяснил ему, — сказал Мейсон. — Ну а теперь я вам задам один вопрос. Как бы поступили вы, если бы были адвокатом, представляющим Джозефину Кэмптон, и некий другой адвокат, явно заинтересованный в ее осуждении за убийство Бенджамина Эддикса, хотел бы расспросить ее наедине, чтобы посмотреть, не найдется ли удобный повод повесить на нее еще одно убийство?

— На вашем месте, если бы я наверняка был уверен в правоте своих рассуждений, — сказал Хардвик, — то сумел бы решить, что именно пойдет ей на пользу, и дал бы ей в соответствии с этим рекомендации.

— Или выкладывайте все карты на стол, — потребовал Мейсон, — или убирайтесь к дьяволу.

— Вы упорствуете там, где это совершенно не нужно, — холодно сказал Хардвик. — Я-то к дьяволу не собираюсь, а вот ваша клиентка окажется в аду довольно скоро.

Он покинул кабинет.

— Господи! — воскликнул Этна. — Ну и задали же вы ему трепку, мистер Мейсон!

— Он рассказал нам кое-что полезное, — прищурившись, заметил Мейсон, — и он знает еще что-то такое, о чем мы пока даже не имеем представления.

— Да, — кивнул Этна, — он обладает информацией, которой мы не располагаем, и это дает ему огромное преимущество.

— Вот и прекрасно, — усмехнулся Мейсон. — Пусть он попытается сохранить ее в тайне. Начались гонки. У нас был плохой старт, но зато выше скорость. — Он повернулся к Делле Стрит: — Соедини меня с Полом, Делла.

Когда Делла Стрит кивнула, Мейсон взял трубку и сказал:

— Пол, я участвую в крысиных бегах. Мне нужно действовать очень быстро. Элен Кадмус знала о Бенджамине Эддиксе больше, чем кто-либо другой, если не считать личного адвоката Эддикса, Сидни Хардвика. Ей было известно что-то такое, что сильно беспокоит Хардвика. Я должен знать, что именно. Бенджамин Эддикс был холостяком. Пожилым, но крепким, энергичным, мужественным на вид человеком. Нужно найти женщину… Черт возьми, откуда я знаю, какую женщину? Ту самую женщину. И когда ты получишь все номера, по которым он разговаривал с яхтой, проверь их, и, если там есть номера телефонов отелей или кемпингов, немедленно посылай туда сыщиков с фотографиями и выясни, не развлекался ли он там с какой-нибудь красоткой.

Мейсон повесил телефонную трубку.

— Вам не кажется, — спросил Джеймс Этна, — что вы делаете чересчур поспешные выводы, мистер Мейсон? Все уверены, что в жизни Эддикса не было никаких женщин.