Утром, еще до завтрака, я вышел на балкон. Солнце припекало вовсю, и не было даже намека на ветерок. Взглянув в сторону строившегося чудо-театра, я подумал, что они там наверняка за время моего пребывания в Австралии успели списать на строительство еще несколько тысяч из восьмидесяти пяти миллионов долларов. Оставалось пожелать найти достаточное количество артистов, которые смогут петь в нужной тональности, когда столь дорогостоящее сооружение двадцатого века будет наконец возведено. Было по-настоящему жарко. Днем жара обещала подняться до сорока. Я вспомнил о Соне, опять почувствовал слабые угрызения совести и понадеялся, что они исчезнут без следа за сегодняшний день.

Вернувшись в приятную прохладу кондиционированного пентхауса, я развил активную деятельность на кухне. После того как завтрак был приготовлен со знанием дела, я поставил на поднос ледяной апельсиновый сок, кофе, тосты, яичницу с ветчиной. Простой, но вполне удовлетворительный завтрак, приготовленный умелыми руками эксперта. Держа поднос в одной руке, я открыл дверь в спальню и вошел.

— Сейчас десять минут двенадцатого, утро, день недели — четверг! — провозгласил я громко. — На улице светит солнце, и тебя ждет готовый завтрак.

С постели донесся жалобный стон. В полумраке спальни я видел лишь неясный, слабо зашевелившийся комок на смятой постели. Поставив поднос на туалетный столик, я подошел к окну и раздвинул шторы, впуская в спальню яркие солнечные лучи. Раздался яростный вопль. Обернувшись, я увидел дикое, взлохмаченное существо, стоявшее на четырех конечностях, с глазами, горевшими жаждой убийства.

— Задвинь сейчас же занавески, ты, безмозглый садист, — простонала она, — проклятое солнце прожигает голову насквозь!

— Ладно. — Пожав плечами, я выполнил просьбу и добавил: — Но ты ведь не сможешь вечно жить в темноте.

— Я и не собираюсь жить вечно, — огрызнулась она, — мое единственное желание сейчас — умереть в темноте, тихо, мирно и в одиночестве.

— Но я провел последние полчаса на кухне — готовил тебе завтрак, он прост, но это то, что тебе сейчас надо, — возразил я, — я старался, красиво все расставил на подносе и принес тебе в постель.

— Знаешь, что я тебе рекомендую сделать со своим завтраком? А потом, когда ты сделаешь это с завтраком, то же самое сделай со своим подносом. И это у тебя займет целый день. А теперь пошел отсюда к дьяволу!

— Не стоит демонстрировать свое дурное настроение только из-за того, что ты плясала на столе непристойный танец. Говорят, он был похож на канкан и такого еще не видывали даже в Дарлинг-Пойнте! — Выдав залп, я направился к двери.

— Что ты сказал?!

— Когда ты плясала, все мужчины, находившиеся в ресторане, платили десять баксов, чтобы иметь возможность, лежа на полу, наблюдать редкое зрелище, — соврал я с присущей мне легкостью, о происхождении которой никогда не хотел задумываться.

— Значит, это правда? — спросила она упавшим голосом. — А я-то себя успокаивала, что это просто дурной сон.

— Желаю приятной и легкой смерти в одиночестве. — Я вышел из спальни и прикрыл за собой дверь.

Через двадцать минут зазвонил телефон. Я снял трубку. Сначала мне показалось, что на линии сплошные разряды статического электричества, потом едва различил человеческий голос, но слова прорывались с трудом и были неразборчивы:

— Жестокое беспричинное нападение… заперт в подвале до девяти утра… покушение на частную собственность… Я тебя засажу, Бойд… Ты заплатишь мне сполна, ты, поганый ублюдок, мерзавец… Чарли рвется прикончить тебя… Джад собрал своих головорезов, они тебя зарежут…

Я тихонько повесил трубку, чтобы его не расстраивать еще больше, и постучал в дверь спальни.

— Что тебе? — сердито откликнулась Марсия.

— Я подумал, что ты захочешь знать. Звонил папуля, он спрашивал, как ты сегодня себя чувствуешь. Я ответил, как всегда, отлично.

— Проклятый лжец! Как он?

— Тоже прекрасно себя чувствует. Говорит, что провел последние часы в своем подвале.

— Он любит слесарничать, это его хобби. Хотя то, что после выходит из его рук, — ужасно. У меня такое впечатление, что он даже не знает, как правильно держать молоток, каким концом.

— Думаю, насчет молотка ты ошибаешься, — сказал я тихонько, чтобы она не услышала.

В полдень я открыл бар и приготовил «Кровавую Мэри». Через несколько секунд дверь спальни медленно отворилась, и лохматое, осунувшееся существо, покачиваясь, направилось в мою сторону. Усевшись на стул, оно издало громкий стон, потом вдруг положило на стойку голову со спутанными бронзовыми локонами.

— Наверно, я что-то съела вчера, — услышал я шепот, — ведь не дотрагивалась до спиртного!

— Для твоего сведения: «Стингер» готовится из равных частей бренди, белого мятного ликера и наколотого льда.

Она подняла голову, и я увидел ужас в кобальтово-синих глазах.

— А я пила бокал за бокалом, как лимонад!

— Попробуй это! — Я подвинул ей «Кровавую Мэри».

— Похоже на теплую кровь! — Плечи ее содрогнулись.

— Попробуй, это тебе поможет.

Она сделала маленький глоток, прислушалась к себе, как будто ждала, что ей сейчас же станет дурно, потом, поскольку ничего страшного не произошло, отхлебнула побольше.

— Терпимо, — сделала она вывод, — пожалуй, я выпью второй.

— Норма — не больше трех. А потом ты, может быть, захочешь поесть.

— Я даже думать больше не могу о еде, она осталась в моем прошлом, — твердо заявила Марсия, — с сегодняшнего дня я перехожу на внутривенное питание. — Потом вдруг закрыла глаза и застонала: — Ой, я вспомнила! Ведь доктор Лэйтон не мог уйти из ресторана и оставить меня одну. Значит, он был там и все видел!

— Конечно. Он и привел тебя домой.

— Если бы я могла вспомнить, одевала ли я что-нибудь вчера вечером под это платье! — В глазах ее мелькнуло смятение. — Я смутно помню, что ты укладывал меня в постель. Ты ведь не подглядывал, а?

Я потряс головой.

— А в чем ты была, когда проснулась утром?

— Лучше не спрашивай! Водолазка, колготки на одной ноге, а вторая нога обмотана платьем, за которое я платила две сотни долларов в Париже! — Она несколько секунд молчала, уставившись в свой бокал. — Ты заметил, как ночью вдруг похолодало?

Я кивнул.

— Слышал, что температура упала до двадцати пяти.

Она опять вздрогнула.

— Неудивительно, что я замерзла. А что делал доктор Лэйтон после того, как ты уложил меня в постель?

— Он посидел с часок, и мы выпили немного.

— Ты лжешь, Бойд! Ты, наверно, сразу ему нахамил, и бедный доктор сбежал!

— Клянусь! Когда он уходил, мы были с ним на «ты».

Она испытующе оглядела мою физиономию, пытаясь определить, вру я или нет.

— И о чем же вы беседовали?

— Так, обо всем, — с деланым безразличием ответил я, — знаешь, как бывает — вечерняя беседа за стаканчиком, пустяки.

— Нет, не знаю. Во всяком случае, не знаю, как это происходит — болтать за стаканом с личным психиатром.

— Может быть, тебе стоит попробовать?

— Прямо цитируешь мою любимую подругу Соню!

— Я хочу есть. Пойду уничтожу пару бифштексов. Как ты насчет поесть?

— Нет, — сказала она угрюмо. И вдруг горячо заговорила, глядя на меня с ненавистью: — Ну и ну! Да ты прекрасно проводишь время, Бойд! Бесплатно летишь в Австралию, получаешь пять тысяч наличными в месяц за то, что сидишь на своей толстой заднице и ничего не делаешь! — Лицо ее покраснело от гнева. — И еще не надо забывать, что ты со мной спал. Иногда ты спишь со своей клиенткой, а если ее нет под рукой — то с ее лучшей подругой, которая живет всего в двух кварталах, что экономит деньги на такси! А потом для восстановления физического и духовного здоровья — бесплатная консультация психотерапевта. Не смеши меня, я никогда не поверю, что вы дружески беседовали.

— Какой ты любишь бифштекс? — мягко спросил я. — С кровью? Средней, хорошей прожаренности? Или хочешь прямо в глаз?

Она опять уронила голову на руки, и ее плечи затряслись.

— О, прости меня, Дэнни! Прости! Боже, я не знаю, что со мной!

— Забудь, — сказал я, — бифштекс будет готов через десять минут.

— Я хочу умереть, — прошептала она, — наверно, это легче, чем жить и постоянно мучиться, как ты думаешь?

— Вся беда в том, что, когда человек наконец узнает правду, слишком поздно что-либо изменить.

— Ты чертовски умеешь утешить, Бойд!

— Почему бы нам сегодня не предпринять что-нибудь необычное? Например, послать все к черту и погулять где-нибудь на свежем воздухе?

— Зоопарк в парке Таронга! — Она вдруг оживилась, глаза заблестели. — Я не была там с тех пор, как училась в школе. Туда ходит паром из Круглой бухты. Не помню, когда я в последний раз ела из пакетика арахис!

— Только не забудь надеть что-нибудь под платье, — серьезно сказал я, — нельзя подавать дурной пример слонам.

Мы вернулись в пентхаус только в шесть вечера. Марсия немедленно помчалась под душ, я последовал ее примеру. Потом занял свое насиженное место бармена в ожидании, когда появится мой клиент. Дверь спальни открылась, и клиент явился.

На ней был наряд, напомнивший мне арабские сказки «Тысячи и одной ночи», во всяком случае именно в таком одеянии я воображал знойных восточных красавиц, читая эту книгу. Нагрудник из серебряного, переливавшегося зеленым и голубым джерси держался на завязке вокруг шеи и не доходил до талии. Обнаженный живот, ниже приспущенные широкие «шальвары», волосы забраны в прическу, поразившую меня при нашей первой встрече на Гавайях — волны волос набегали на виски, а сзади вся масса роскошных бронзовых локонов приподнята и забрана в хвост, спускавшийся до спины. Высокая грудь приподнимала тонкую ткань, не стеснявшую ее свободы. Золотые сандалии на ногах и огромная серьга в одном ухе из крошечных медных и серебряных колокольчиков, издававших при движении легкий мелодичный звон.

— Мисс Буржесс, — торжественно произнес я, когда она приблизилась к бару, — вы сегодня не только красивы, но потрясающе прекрасны!

Щеки ее слабо порозовели.

— Спасибо, Дэнни. Я решила немного сменить обстановку после зоопарка, земляных орехов и черствых булочек.

— Мы должны отпраздновать твое появление специальным коктейлем.

— Опять «Стингер»? — Она весело расхохоталась и чуть не свалилась со стула.

— Как насчет «Дайкири»? За него я ручаюсь.

Положив локти на стойку, она внимательно следила за моими несложными манипуляциями, пока я готовил коктейли.

— Нектар! — одобрила она, сделав первый глоток.

— Работа бармена — мое второе призвание.

— Что бы ты хотел сегодня на ужин, Дэнни? В какой ресторан мы отправимся?

— Я уже обо всем позаботился. Еду доставят в восемь. Вместе с французским шампанским. И если ты к тому времени не почувствуешь волчий аппетит, я больше никогда не стану с тобой разговаривать.

— Мы ждем к ужину важных гостей?

— Только ты и я.

Ужин явно удался. Мы ели при свечах, стоявших на столе в тяжелом серебряном канделябре, заботливо доставленном поставщиком продуктов; что касается шампанского, мы пришли к мнению, что оно сделано из самых лучших сортов винограда Франции, собранного в урожайный год. За ужином мы много смеялись, припоминая забавные сценки, увиденные в зоопарке, нам было хорошо вместе.

Где-то около полуночи Марсия нагнулась ко мне и легонько поцеловала в губы.

— Спасибо за чудесный день, Дэнни. Я знаю, он больше никогда не повторится!

— Все было прекрасно, и в этом твоя заслуга, моя дорогая крошка.

Она хихикнула.

— Нет, это все ты, мой сладкий котеночек. — Потом ласково спросила: — Так ты уверен, что можешь отличить обыкновенный стакан для шерри от старинного?

— А ты знаешь, чем отличается костюм от старых брюк и поношенного пиджака? — отозвался я в том же тоне.

— Я иду спать, Дэнни. Спокойной ночи.

— А почему ты уверена, что пойдешь спать одна? — как бы продолжая веселую игру, спросил я с легкостью.

— Потому что я устала — свежий воздух и звери утомили меня. Я не привыкла к такому времяпровождению.

— Если тебя смущает кондиционер, я его выключу.

— Извини, Дэнни, это не поможет, — она вымученно улыбнулась, — я ужасно хочу спать.

Она быстро ушла в спальню и плотно прикрыла дверь. Оставалась надежда, что ей станет лень поворачивать ключ в замке. Сегодня утром, пока она спала, я собрал все ключи, которые смог разыскать в пентхаусе, и спрятал в одном из ящиков комода. Как-то незаметно для себя я опять очутился за стойкой бара и передо мной опять был стакан с виски. Легко Полю Лэйтону рассуждать о таком щекотливом деле. Ведь он уподобился генералу, составившему план нападения. Но ясно, что не генералу придется выполнять задание: он возложит его на плечи солдат, которых и пошлет на штурм.

Сколько прошло времени с тех пор, как Марсия ушла из гостиной? Я медленно цедил виски, оттягивая момент, когда придется вставать и действовать по плану доктора, отводя искушение вновь наполнить стакан. Во-первых, я не хотел пьянеть; во-вторых, боялся оказаться в смешном положении, ворвавшись, как неопытный насильник, и застать ее в момент, когда она раздевается или чистит зубы. Но тянуть тоже было опасно — она могла крепко уснуть. Я мысленно бросил монету — решка, — жду еще пять минут. Монета закрутилась на ребре.

И вдруг я решился — быстро опрокинул в себя остатки виски и громко стукнул стаканом о стойку. Потом глубоко вздохнул и решительно направился к двери спальни.

Она лежала посередине постели, натянув на себя покрывало, положив голову на высокую подушку и сложив руки на груди. Пока я медленно снимал с себя одежду, Марсия с отсутствующим видом следила за мной кобальтовыми, пронзительно-синими глазами.

— Я знала, что ты придешь, Дэнни, — тихо произнесла она, — все бесполезно. Ничего не выйдет, я знаю.

— Откуда ты знаешь, ведь ты даже не пыталась?

— Я чувствую это.

Во мне закипело раздражение в ответ на ее тупое упрямство, ничем не обоснованное.

— Все было прекрасно позавчера ночью, ты забыла?

— Один раз. Но никогда больше не повторится, я знаю. Так же, как этот замечательный день. Он уже в прошлом и никогда не вернется, Дэнни. Можно попытаться повторить его в точности, но волшебства уже не будет. Зато попытки вернуть прекрасные моменты неизбежно принесут горькое разочарование. Никогда ничего не повторяется в жизни.

— Знаешь что? Ты мне напомнила волшебницу из школьного спектакля, я тогда учился в пятом классе. Когда она сняла костюм и грим, оказалось, что ей сорок пять лет и у нее трое детей. А не двадцать четыре, как казалось со сцены.

Она молча отвернулась и повернулась на бок. Это было кстати. Мне не хватало мужества, но теперь ее спина приводила меня в бешенство. Я подошел и стянул с нее покрывало. Она осталась лежать лицом к стене в белой ночной рубашке с глухим воротом, длиной до коленей. У меня мелькнула мысль, что Марсия специально выбрала эту рубашку для сегодняшней ночи.

— Дэнни, — в ее голосе слышалось снисходительное осуждение, таким тоном разговаривают с детьми, — прошу тебя, пожалуйста, не будь ребенком!

Я наклонился над постелью и повернул ее за плечи к себе. Она не сопротивлялась. Я прижимал ее к себе, целовал, ласкал ее тело, она оставалась совершенно безучастной. С таким же успехом можно было обнимать резиновую куклу! Глаза ее были все время закрыты, тело расслаблено. После десяти минут самых бурных ласк с моей стороны я вынужден был сдаться. Она победила, если в этой ситуации уместно было выбирать победителя. Я даже подумал, что, может быть, она права и не стоит пытаться вернуть магические моменты позапрошлой ночи? Во всяком случае, мне не под силу. Я неожиданно выпустил ее из объятий, и она безвольно упала на постель; приняв прежнее положение, так и осталась лежать. Чем отличалась та ночь от этой? Тем, что тогда двое любили друг друга и, когда занимались любовью, все вокруг в те волшебные моменты сверкало и пылало. Сверкало и пылало!

Я вскочил с постели и направился к комоду. Чтобы скорее отыскать нужную вещь, пришлось вываливать содержимое ящиков, одного за другим. В первом было дамское белье всех расцветок, пара поясов. Во втором — в основном носовые платки, они полетели на пол в общую кучу.

— Дэнни? — Голос приобрел интонации, потеряв безразличие, проявился к жизни. — Ты сошел с ума? Какого дьявола, по-твоему, ты делаешь?

— Скоро узнаешь, — процедил я, — я тебя предупредил по-честному, Марсия Буржесс! Я еще не отступил и намереваюсь победить!

— Первым делом с утра ты займешься тем, что уложишь все на место, аккуратно и в прежнем порядке.

— Заткнись, — грубо оборвал я, берясь за последний ящик. Он застрял. Я подергал за ручки, но безрезультатно. Весь мой долго сдерживаемый гнев обрушился на несчастный ящик — я набрал в грудь побольше воздуху, рванул с победным воплем, ящик неожиданно выскользнул без всякого труда, и я с дурацким видом опрокинулся на спину и сел на полу, посреди разбросанных вещей.

— Одно из двух, — убежденно сказала Марсия, — или ты сходишь с ума, или уже сумасшедший и пытаешься бороться с болезнью непонятными физическими упражнениями!

— Совершенно верно, — я поднялся с пола, — и сейчас я собираюсь заняться упражнениями особого рода!

Наступив босой ногой на что-то острое и холодное, я подпрыгнул и посмотрел вниз. Он лежал там — кожаный ремень с серебряной пряжкой, она-то и причинила мне боль. Я наклонился, поднял ремень с пола и любовно пропустил через пальцы.

Потом резко повернулся к постели. Она тут же прикрыла глаза, делая вид, что спит. Слишком поздно! Притворство ей не поможет, я зашел слишком далеко, чтобы отступать. Приблизившись, я перевернул ее на живот, она делала вид, что ей все это глубоко безразлично. Но потом все-таки от неожиданности вскрикнула, когда я быстро закатал подол ее дурацкой вдовьей рубахи наверх к шее. Настоящая реакция последовала, когда я хлестнул ремнем по круглым высоким ягодицам, которые, как я успел заметить, снова приобрели нежно-розовый цвет.

Раздался дикий вопль, она привстала на колени, опираясь руками на кровать. Это мне не помешает, решил я, и снова ремень описал дугу в воздухе — снова вопль. Внезапно она спрыгнула на пол, и следующий удар поймал ее в дверях. С криками выбежав в гостиную, она остановилась посередине комнаты, продолжая вопить, потом рухнула на пол, и это дало мне возможность нанести пятый удар. Понадобилось шесть, я хорошо это запомнил, чтобы опять нежно-розовая часть тела загорелась, стала ярко-пунцовой. Марсия бросилась внезапно в гостевую комнату, я следовал по пятам. Последний удар настиг ее у постели, на которую она упала лицом вниз.

Я сел на постель рядом и, подождав, когда утихнут вопли и стоны, сказал сочувствующим тоном:

— Если я причинил тебе боль, то, поверь, лишь для пользы дела. Слушай, никогда ничего прекраснее в жизни не видел — все горит и сверкает.

Она перевернулась на спину, легонько вскрикнув от боли, посмотрела на меня молча, капризно выпятив чувственную нижнюю губу. Потом протянула руку, и ее пальцы затеребили поросль на моей груди.

— Все пылает и сверкает, — мягко проговорила она, — значит, запомнил, ты, дикарь, грубое животное!

Потом, захватив пучок побольше, притянула меня к себе.