Никто не встречал нас в сиднейском аэропорту, куда мы прилетели в восемь часов на следующее утро. После завершения нудных формальностей мы взяли такси и поехали в район с неизвестным мне названием Дарлинг-Пойнт. Он состоял, как оказалось, из нескольких извилистых улочек, окруженных высотными зданиями. Такси остановилось около подъезда одного из самых шикарных, и мы поднялись на лифте на двадцать четвертый этаж. Марсия Буржесс открыла парадную дверь пентхауса, а я втащил багаж в холл.

— Ты выглядишь усталым, Дэнни, — заметила она, когда я, обессилев, прислонился к ближайшей стене, — ты совсем не спал в самолете?

— Шутишь? — отозвался я с обидой. — Стоило мне лишь один-единственный раз закрыть глаза, буквально на пару минут, и проклятый пилот чуть не пропустил Фиджи!

— А я прекрасно выспалась, — сказала она с довольным видом.

— Я заметил, — процедил я сквозь зубы, — ты задремала сразу, как села в самолет в Гонолулу, и не успел он подняться в воздух, как крепко уснула и спала до тех пор, пока мы не приземлились в Сиднее.

— Позвольте проводить вас в комнату для гостей, мистер Бойд!

В комнате для гостей я увидел кровать невиданной красоты, просто в жизни не видел ничего подобного. Сняв пиджак и сбросив ботинки, я завалился на это великолепие и закрыл глаза.

— Если ты проснешься и не застанешь меня дома, не волнуйся, — услышал я откуда-то издалека уплывающий в сонную темноту голос Марсии, — располагайся как дома. Здесь найдешь все, что нужно, если захочешь выпить.

— Не спеши обратно, — пробормотал я, — и позвони мне в следующий понедельник.

Я бы проспал и всю следующую неделю, но мне приснился кошмар, что у нашего самолета отвалились оба крыла, а Марсия Буржесс выталкивает меня из окна, успокаивая при этом, что я буду в полной безопасности, как когда-то Кевин, которого она столкнула с балкона. Проснувшись, я посмотрел на часы. Было без пяти четыре, яркий свет заливал комнату. Приняв душ, я надел серые брюки и свежую гавайскую рубашку, на этот раз с белыми пальмами на угольно-черном фоне. Затем отправился изучать обстановку. На обеденном столе лежала записка от Марсии, в которой говорилось, что еда в холодильнике, напитки в баре и что она вернется к пяти вечера. Я пошел на кухню, сделал себе кофе и яичницу, поел и продолжил изучение пентхауса.

Только за большие деньги можно было позволить себе такие апартаменты. Обстановка имела тот элегантный вид с оттенком легкой небрежности, который мог осуществить талантливый дизайнер-декоратор, естественно предварительно убедившись, что вы готовы выложить кругленькую сумму.

В стенную нишу гостиной был встроен бар со стойкой, он был набит бутылками так, как будто в любой день в Австралии могли объявить вновь сухой закон. Я сделал себе «Том Коллинз», но не успел отпить и половины, как услышал, что в замке поворачивается ключ.

Через мгновение передо мной предстала совершенно другая Марсия. Бронзово-красные роскошные волосы были забраны наверх в прическу, напоминавшую пирамиду, что подчеркнуло выступающие скулы и широкий чувственный рот. Белое платье с рисунком по диагонали из экзотических черных орхидей было не просто мини, а микромини. В таком платье ее арестовали бы в любой точке Среднего Востока, стоило всего лишь просто облокотиться на барную стойку.

— Я тоже хочу, — она кивнула на мой стакан, — налей и мне то, что пьешь.

— Конечно! — Я принялся за работу бармена и добавил: — Твоя прическа очень впечатляет.

— Не знаю, что ты имеешь в виду, но приму за комплимент. — Она пристроила свой соблазнительный задок на табуретку у стойки. Мини-юбка сделала, казалось, невозможное — вздернулась еще выше. Поймав мой взгляд, Марсия выпятила нижнюю губу и, тесно сжав ноги, сдвинула их в сторону.

— Не подглядывай, — сказала она, — стоит тебе попросить, и я скину это проклятое платье сейчас же.

— Но это лишит всякой прелести подглядывание. Знаешь, почему нудизм так скучен — он убивает наше воображение. Не остается тайны, все настолько откровенно, что портит нам удовольствие.

Она пришла в восторг:

— Ого! А я-то считала себя испорченной.

Я подтолкнул к ней по гладкой поверхности стойки стакан.

— Как провела день?

— В делах. — Она попробовала содержимое и одобрительно хмыкнула. — А ты?

— Я только с час назад проснулся, поэтому день у меня получился коротким. Впрочем, я успел осмотреть твой пентхаус и понять, что ты богата до отвращения.

— Моя мать умерла, когда мне было восемнадцать. Она все деньги оставила мне, скорее всего потому, что папочке они были просто не нужны, — легко объяснила Марсия, — ты уже выходил на балкон, Дэнни?

— Я ждал тебя, чтобы мы могли сделать это вместе, — галантно ответил я.

— Так идем сейчас?

Я вышел вслед за ней на балкон. Там температура воздуха была градусов на двадцать выше, чем в комнате, где работал спасительный кондиционер. Вид с двадцать четвертого этажа был изумительный — под нашими ногами простиралась бухта Сиднея во всей своей красе.

— Видишь это? — Марсия указала на какое-то здание, стоявшее на мысу и по форме напоминавшее гигантский корабль под полными парусами, — это знаменитая или, вернее сказать, печально знаменитая Сиднейская опера. Строить начали еще в 1959-м и надеются закончить к 1972-му. Строительство уже обошлось в восемьдесят пять миллионов долларов.

— Я должен быть сражен?

Она состроила насмешливую гримаску.

— Ты должен хотя бы изобразить восхищение, Дэнни. Это наша первая большая попытка сделать взнос в мировую сокровищницу культуры.

— Я восхищен.

— Хочешь, я покажу тебе другие интересные места в гавани? Например, крохотную скалистую бухточку, где маленькая Марсия лишилась своей невинности во время школьных каникул?

Я облокотился на балконные перила и посмотрел вниз: далеко-далеко виднелся черепичный навес над входом в подъезд, от него отъезжал автомобиль игрушечных размеров.

Локон бронзовых волос коснулся моей щеки, Марсия, встав рядом, наклонилась, тоже заглядывая вниз.

— Там внизу внутренний двор, — сказала она, — а с другой стороны здания есть бассейн с подогретой водой. Если чувствуешь в себе достаточно сил, можешь пойти поплавать.

— Послушай, — осторожно спросил я, — Кевин, когда падал, скатился, наверное, с того навеса?

— Нет, если судить по газетным сообщениям, — твердо сказала она.

— Ты не хотела переехать в другой дом после того, как случилось несчастье?

— Это не помогло бы, Дэнни. У меня до сих пор перед глазами стоит та ужасная картина, и абсолютно не имеет значения, где я нахожусь.

— Вероятно, ты права. — Я выпрямился. — Почему бы нам не вернуться в бар?

— Опять приступ агорафобии? — поддразнила она.

— Вместе с приступом жажды.

Мы вернулись к стойке и заняли прежние места. Я освежил напитки, старые выглядели неаппетитно.

— А почему никто не встретил тебя в аэропорту? — спросил я.

— Потому что я сказала им, что мы прилетаем завтра утром, — с самодовольным видом ответила Марсия, — представляю выражение на лице Сони, когда она завтра примчится в аэропорт в восемь утра и обнаружит, что ее старания пропали впустую!

— А твой отец?

— Я уже позвонила ему сегодня утром. Сказала, что мы прилетели и безумно устали. Завтра он придет сюда на ленч, и мы отпразднуем сразу два события — его день рождения и нашу помолвку.

— Кто-нибудь еще приглашен?

— Несколько близких друзей, включая Соню, если она, конечно, вовремя успеет добраться сюда из аэропорта!

— Не хотел бы я быть твоим врагом! Разве можно так обходиться со своей лучшей подругой? — Это были мысли вслух.

— Вот как? В последний раз она пригласила меня к себе в гости, сказав, что устраивает безумный карнавал и собирается быть там в костюме рабыни. Я нарядилась стриптизершей: ну, джи-стринг, тонны косметики, на плечах боа из перьев. Я опоздала и попала прямо на чопорный официальный обед, который ее отец давал в честь своих друзей-гурманов. Там было около сорока человек, все мужчины в смокингах, дамы в вечерних длинных платьях, увешанные жемчугами. Соня сидела среди них в потрясающем туалете, последний крик моды от Диора, и выглядела абсолютно сногсшибательно. На лице ее играла улыбка кошки, только что проглотившей канарейку. Отец Сони, увидев меня, подавился супом.

— Кажется, без этой Сони твоя жизнь была бы скучна, — заметил я не задумываясь.

— Ты жестокий мерзавец, Дэнни Бойд! — Голос ее задрожал.

— Прости, я не думал, что это тебя так заденет.

— За такие деньги, что я тебе плачу, ты должен хотя бы сдерживаться и не оскорблять меня. Держи при себе свои замечания! — отрезала она.

— Ну, раз я случайно затронул больную тему, расскажи мне о Ральфе и о том, как он попал в аварию.

— Мы были с ним в Палм-Бич, — заговорила она медленно, успокаиваясь, — это курортное местечко в двадцати милях от города. Однажды ночью он предложил прокатиться на машине, но я отказалась, ссылаясь на усталость. Честно говоря, к тому времени мы уже охладели друг к другу. Одной страсти было явно недостаточно для совместной жизни. Я отказалась, но он все равно уехал, а я легла спать… Он свалился с обрыва в пяти милях от дома, в том месте большая глубина.

— Полиция наверняка проверила машину. У них не возникло подозрений…

— Я же сказала — машина затонула на большой глубине, — перебила она, — в том месте сильные подводные течения. Прошло три дня, прежде чем им удалось поднять на поверхность машину с телом Ральфа. Машина ударилась о камень, когда входила в воду, поэтому весь перед был просто вмят внутрь. Чтобы опознать Ральфа, пришлось прибегнуть к медкарте его дантиста.

— А если его убили? И Кевина тоже? Кто мог пойти на двойное убийство, чтобы не дать тебе выйти замуж?

— Может быть, безответная любовь?

— Придумай что-нибудь получше. Хотя нельзя отрицать, что великолепного тела Марсии Буржесс должны жаждать все мужчины.

— И великолепного тела, и моего, не менее великолепного, счета в банке.

— Это уже лучше, — одобрил я, — есть кто-нибудь на примете?

— Джонни Фэйерхэм. — Она вдруг хихикнула.

— Кто он?

— Прости, Дэнни, если тебе покажется моя теория наивной. Может быть, это глупо, но, поверь, когда девушка достигает двадцати четырех и все еще не замужем, всегда найдется в ее жизни Джонни Фэйерхэм. Милый, строгий, надежный Джонни Фэйерхэм. Такой скучный, что, оставаясь с ним вдвоем, уже через пять минут хочется завыть от тоски. Но такой Джонни упрямо ждет своего часа, неустанно клянется в любви и убежден, что женится на ветренице, когда она перебесится. Джонни Фэйерхэмы упрямы и необидчивы.

— Как у него с деньгами?

— Никогда не слышала о его проблемах с этой стороны. — Марсия задумалась, взгляд ее стал рассеянным. — Я действительно никогда об этом не думала. Он связан бизнесом с папой и живет явно небедно, — она вышла из задумчивости, взгляд ее снова приобрел ясность, — но сама мысль о том, что Джонни может быть убийцей, — абсолютно нелепа. Он и мухи не обидит.

— Он тоже приглашен на завтра?

— Разумеется! — Глаза у нее заблестели. — Старый верный друг, который всегда находится где-то рядом. Упрямец с неодобрительно поджатыми губами, глубоко убежденный, что ни к чему хорошему эта помолвка не приведет, как и в том, что я когда-нибудь образумлюсь и перестану метаться.

— А есть еще несчастные претенденты на твою руку и состояние?

— Больше нет, насколько мне известно. — Она покачала головой.

— Что ж, список подозреваемых сократился до крайности.

— Это плохо? Я имею в виду, что подозреваемый всего один — Джонни!

— Два, — поправил я.

— Кто еще? — изумленно спросила она.

— Ты.

— Угораздило же меня ложиться тогда на кушетку и исповедоваться! — Длинные ресницы на мгновение прикрыли синие глаза. — Если бы ты был хоть немного джентльменом, то соблазнил бы меня тогда вместо того, чтобы выпытывать подробности и делать свои дурацкие выводы!

— Это преследует меня всю жизнь, — признался я, — в самый интересный момент возникают неправильные инстинкты.

Она ухмыльнулась, глядя на меня поверх края своего бокала.

— Тема закрыта. Какие у нас планы на сегодняшний вечер? Недалеко отсюда есть уютный маленький ресторанчик, где специализируются на итальянской кухне. Мы можем там поужинать, потом прийти сюда и пораньше лечь спать. В десять утра появятся поставщики продуктов и начнут готовить стол к ленчу.

— Но из твоих слов я понял, что будет немного народу.

— Ну и что, — она нетерпеливо пожала плечами, — не думаешь ли ты, что можно предстать перед тобой и гостями прекрасной сияющей невестой после того, как я приготовлю ленч на тридцать гостей?

У меня не нашлось подходящего ответа, и я уткнулся в свой стакан.

— Который час? — спросила Марсия.

— Около шести.

— Пойду приму душ и переоденусь.

— Мне нужно переодеваться к ужину?

— Пиджак и галстук обязательны. — Она окинула меня критическим взглядом. — Полагаю, у тебя найдется одноцветная рубашка?

Я налил себе еще стаканчик, чтобы продержаться следующие полчаса, надеясь, что этого времени ей хватит на сборы. У себя в комнате поменял гавайскую рубашку на более подходящую случаю, недавно приобретенную у «Братьев Брукс», надел галстук, пиджак. Я все еще продолжал поиски своего бумажника, хотя мог поклясться, что оставил его на туалетном столике, когда в дверь тихо постучали. Повернув голову, я увидел на пороге Марсию в белом платье без рукавов, которое вполне можно было бы назвать скромненьким, если бы не размашистое декольте в форме звезды, в котором можно было увидеть значительную часть соблазнительных выпуклостей.

— Ты что-то потерял?

— Мой бумажник. Могу поклясться, что оставил его на…

— О! Извини, — она, казалось, смутилась, — он у меня в комнате. Я сейчас принесу.

Мне это не понравилось.

— А за каким дьяволом он оказался в твоей комнате?

— Я не хотела тебя будить сегодня утром, когда собралась позвонить папочке. Зная, что он будет расспрашивать о тебе, например, о том, где ты живешь в Нью-Йорке и так далее, на всякий случай прихватила твой бумажник. Но забыла вернуть, извини.

— На него произвел впечатление мой адрес? На Сентрал-парк-Вест?

— Мне кажется, да. — Она выглядела серьезной. — Я сказала, что тебе принадлежит весь дом, в нем ты занимаешь двухуровневый пентхаус. Имеешь также летний дом в Саутгемптоне, учти.

— Да я становлюсь все богаче прямо с каждой минутой! Ну ладно, тащи сюда бумажник и пойдем ужинать.

Маленькое уютное местечко в двух шагах от дома оказалось рестораном, сразившим меня наповал своей утонченной элегантностью, от которой могли испуганно съежиться края кредитной карточки. Еда представляла собой маленький итальянский шедевр, а кьянти имело чистый, терпкий вкус, услаждавший нёбо и заставлявший поверить, что вы никогда не были заядлым курильщиком.

Незаметно пролетели три часа, и Марсия задала свой коронный вопрос.

— Почти десять тридцать, — ответил я.

— Надо уходить, — сказала она решительно, — мы должны пораньше лечь спать, помнишь?

— О’кей. Я попрошу счет.

— Счет? — Она воззрилась на меня с недоумением. — Не смеши меня, Дэнни. Они представят мне общий счет в конце месяца.

— Я уж подумал, что ты скажешь сейчас, что владеешь этим заведением, — проворчал я.

— Папочка действительно хотел купить этот ресторан, но я напомнила ему, что он ненавидит итальянскую кухню, — сказала она равнодушно, — он очень консервативен, когда дело касается еды. Однажды я уговорила его заказать бифштекс с кровью, посмотрев на который он заявил, что такая пища вызывает у него отвращение — все равно что есть мясо сырым.

— Не надо больше рассказывать о своем папочке, — взмолился я, — не хочу возненавидеть человека, которого еще не видел ни разу в жизни.

Когда мы вернулись в пентхаус, Марсия решила, что можно пропустить по стаканчику на сон грядущий, и, сделав мне заказ на шотландское виски со льдом, исчезла в спальне. Я привычно занял место бармена, плеснул в один стакан скотч для нее, в другой — бурбон для себя, положил лед в оба стакана. Она присоединилась ко мне немного погодя, появившись в гостиной в черном платьице из шелкового трикотажа, едва доходившем до середины бедер, подхваченном на талии кожаным поясом с серебряной пряжкой.

— Знаешь что? — начал я, когда она села у стойки. — Впервые вижу девушку, с такой легкостью влезающую и вылезающую из платьев в обтяжку.

— Я надевала сегодня то платье впервые. Подкладка сделана из какой-то дряни, я от нее чесалась как ненормальная.

— Надо было позвать меня, — с сожалением сказал я, — имей в виду, что я с громадным удовольствием окажу тебе подобную услугу в любое время.

— Может быть, ты наконец успокоишься и расслабишься? Для начала можешь снять пиджак и галстук.

Идея была неплохой, я так и сделал. Она неторопливо тянула свое виски и задумчиво рассматривала меня.

— Я тебе рассказывала, что говорит обо мне доктор Лэйтон? — вдруг спросила она.

— Напомни.

— Он говорит, что того, кто меня так плохо воспитал, вернее, испортил в детстве, надо застрелить без предупреждения. Еще говорит, что если мою сексуальность разделить на шесть частей и дать каждую часть шести девственницам, то из них получится шесть нимфоманок! Ну и еще что-то, но это мелочи. Например, что я прирожденная лгунья, эгоистка, никого не люблю, кроме себя.

— Я думаю, что самореклама просто необходима для практикующего психиатра, — заметил я.

— Но это все чистая правда! — В глазах ее появился опасный блеск, предупреждавший, что мне лучше не спорить. — Я действительно такая, даже хуже!

— Если ты опять собираешься ложиться на кушетку и исповедоваться, — вздохнул я, — то наши планы о том, чтобы лечь пораньше, летят к черту!

— Наоборот, я хочу сейчас же пойти и лечь, и не на кушетку для исповедания, а на кровать и вместе с тобой! — Она поднесла стакан к губам, выпила все до дна. Не глядя в мою сторону, осторожно поставила его на стойку. — Как это тебе нравится, Дэнни?

— Теперь уже не я, а ты напряжена и, похоже, нуждаешься в терапии?

Она коротко потрясла головой.

— Я хочу того, что хочет каждая нормальная женщина, когда ложится в постель с мужчиной. Только это, и ничего больше. Никаких предварительных проволочек, и не в качестве терапии. Просто нуждаюсь в сексе, все равно в каком — самом примитивном или сложном.

— После такого рассудочного заявления я почувствовал себя холоднее, чем айсберг.

— Ах ты, ублюдок! — Едва уловимое движение ее правой руки — и содержимое на этот раз моего собственного стакана выплеснулось мне в лицо. — У меня к тебе просьба, Бойд, — прошипела она, — иди и сам прыгни с балкона, только смотри не промахнись, не пролети мимо навеса!

Она слезла со стула и быстро ушла к себе в спальню, захлопнув за собой дверь. Мне понадобилось некоторое время, чтобы промокнуть лицо носовым платком, машинально отметив, что это уже второй, испорченный подобным образом. Потом я подошел к двери спальни и обнаружил, что она не заперта. Когда я вошел, Марсия расстегивала серебряную пряжку на своем поясе. При виде меня глаза ее расширились от удивления.

— Я ведь тебя предупреждал, — ласково сказал я, — помнишь, еще в прошлый раз? О том, что ты избавила меня от всех джентльменских инстинктов, которые у меня раньше были.

Она выговорила грязное слово, и было непонятно — относилось оно к моей особе или к ситуации, а может быть, к тому и другому вместе. К черту семантику в такой момент, решил я и выхватил из ее рук кожаный пояс.

— Какого дьявола ты о себе… — начала она и вскрикнула от неожиданности, когда я схватил ее за плечи, развернул и стал подталкивать впереди себя к постели.

Когда оставалось совсем небольшое расстояние, я внезапно выпустил ее и с силой толкнул от себя. Слышно было, как ее коленки стукнулись о край кровати. Марсия издала громкий вопль и рухнула лицом вниз на покрывало. Захватив в горсть сколько возможно черного шелка на спине, я рванул. Послышался треск, в руке у меня остался большой кусок, спина оголилась. Двумя руками, аккуратно и неторопливо, я спустил шелковые с кружевом трусики до лодыжек и высоко поднял ремень. Он со свистом рассек воздух и опустился на нежные, молочно-розовые полушария. Издав дикий вопль, Марсия начала было вставать, опираясь на руки, но я положил свою ладонь посредине ее спины, между лопаток, и прижал к постели. Удерживая ее в таком положении, хлестнул второй раз. Снова ремень шмякнул по пышному заду, она опять вскрикнула, но теперь приглушенно, в покрывало. Я всыпал ей еще четыре раза, теперь ее задница ярко рдела, просто пылала румянцем.

Потом бросил ремень на постель, присел рядом со своей жертвой, около распростертого тела. Слушая ее приглушенные стоны и рыдания, я почувствовал, как по мне разливается неимоверно приятное чувство удовлетворения. Какой дурак сказал, что садисты никогда не получают удовольствия, подумал я весело. Вдруг блестящий, пламенеющий зад приподнялся, Марсия встала на четвереньки и повернула ко мне голову. Из-под растрепавшихся волос злобно сверкали синим огнем два глаза. В них горела жажда убийства.

— Ты поплатишься за это! — вымолвила она хрипло. — Будешь на коленях умолять меня о пощаде, когда я воткну в тебя разделочный нож! Я…

Тут она увидела лежавший рядом ремень, с торжествующим воплем схватила его, соскочила с постели и, замахнувшись, сделала шаг по направлению ко мне. К несчастью, она не предусмотрела маленькую деталь — резинка спущенных на щиколотки черных с кружевами трусиков натянулась, не пуская ее. Лицо Марсии выразило глубокое изумление, и разъяренная красавица начала падать. Трогательное зрелище заставило смягчиться мое сердце — я в последний момент подхватил ее, не давая грохнуться лицом об пол.

Она всем весом обрушилась на меня, и внезапно я почувствовал волнение, когда упругие полные груди прижались к моей груди. Тут же мелькнули яркие хищные ногти, и я едва успел перехватить ее запястье и отвести в сторону. Когда она застонала от боли, я выпустил ее руку, но, схватив за волосы, оттянул ее голову назад, заставив смотреть мне в лицо.

— Знаешь что? — спросил я проникновенно. — Айсберг только что растаял.

— Что? — Опасные ногти остановились в сантиметре от моего лица и в замешательстве повисли в воздухе. — Что ты сказал?

— Просто захотелось любви, вернее, секса — простого, элементарного, можно сложного. А если говорить откровенно — я хочу тебя безумно, схожу с ума по твоему великолепному телу!

— Правда? — Она положила мне на грудь руки, уперлась и отодвинулась, но не намного. На пару дюймов, не больше.

— Ты плеснула мне в лицо второй раз, — напомнил я, — и, как обещал, я тебя за это наказал — отхлестал ремнем. По-моему, мы в расчете.

— Мне больно! — Она выпятила капризно нижнюю губу. — У меня вся задница горит!

— Если бы ты могла видеть, насколько она у тебя стала красивей. Блестит и пылает!

Ее пальцы медленно проникли под распахнутый воротник моей рубашки, расстегивая пуговицы. Потом она решительно стянула рубашку с моих плеч до пояса. Острые ноготки неуверенно пробежали по моей груди, потом впились в грудные мышцы, как будто не понимая, что причиняют боль.

— Мне нравятся волосатые мужчины, — тихо сказала она, — я считаю волосатую грудь признаком мужественности, хотя и говорят, что это ерунда.

— Так же, как я — плоскую грудь у женщин, — и я положил руки на соблазнительные выпуклости, каждая рука восхитительно наполнилась, — плоскогрудая женщина не имеет и половины притягательности по сравнению с такой, как ты.

— Мне надо умыться, — мягко произнесла она, не делая попытки освободиться, — я, наверно, выгляжу страшилищем, — она тихонько сняла мои руки, — надеюсь, ты не принадлежишь к числу тех мужчин, что готовы заниматься любовью, не снимая с себя ботинок?

Я сопровождал ее до ванной комнаты. Проходя мимо зеркала и увидев себя, она вскрикнула и сделала гримаску.

— В чем дело? — спросил я.

— Теперь я окончательно убедилась в том, что доктор Лэйтон прав, считая меня нимфоманкой! — заявила она. — Если девушка днем делает сложную дорогую прическу и в тот же вечер занимается любовью, иначе как нимфоманкой ее не назовешь!