1968–1971 гг. Деревня Ист. Витебская область

– Повезло, Михасевич, – сказал ему армейский доктор, когда тот пришел в себя. – Будь банка потяжелее, ты бы сильно подпортил всем статистику, – чересчур оптимистично заявил эскулап.

На следующий день ему объявили о том, что он будет комиссован в течение недели. Болезнь Боткина – достаточное на то основание. В то время это была самая частая причина, по которой комиссовали со срочной службы. За этот диагноз некого было винить, начальство никому не могло вменить в вину то, что солдат где-то подцепил гепатит. Возможно, конечно, через шприц армейского врача, но это ведь далеко не самый массовый путь распространения. Так или иначе Михасевича нужно было комиссовать. Допускать открытую травлю на флоте было категорически нельзя, это бы испортило всю дисциплину и чревато было бы бунтами, конфликтами и… окончательно испорченной статистикой. Флот всегда требовал значительно более жесткой дисциплины, чем обычная армия, но оттуда и комиссовали чаще всего.

– Хотел остаться? – сочувственно поинтересовался врач, когда понял, что Михасевич не рад новостям. – Флот не для тебя. Вернешься, отучишься, женишься, карьеру сделаешь. Флот не для всех, – попытался успокоить его мужчина.

Михасевич поблагодарил врача, но все описанные перспективы казались сейчас чем-то совершенно неосуществимым. На ком жениться? На кого учиться? Куда возвращаться? Всю свою жизнь он прожил в деревенском доме вместе с отцом, но за время службы родной дом постепенно стал казаться чем-то невыносимо грязным и злорадным, каким и был в последнее время его отец.

Через неделю ему пришлось получить все необходимые бумаги, позвонить домой и сообщить о том, что его комиссовали по болезни. Он вернулся домой, но в отличие от всех его демобилизовавшихся друзей не стал месяц пить, отмечая возвращение из армии. Михасевич тут же устроился в совхоз и начал работать вместе с отцом. Впрочем, это было совсем не так страшно, как то, что ему приходилось каждый день видеть Лену вместе с ее новым мужем. Модест видел, как реагирует сын на эту пару, и всякий раз начинал рассказывать о подлости женской натуры.

Так продолжалось два года, пока Геннадий не стребовал с начальства направление в техникум от совхоза и не отправился в общежитие сельскохозяйственного техникума в часе езды от Витебска. Небольшой двухэтажный барак вечно гудел от пьянок, которые устраивали учащиеся техникума. Обычно в мужской корпус всеми мыслимыми и немыслимыми путями проникали девицы из того же техникума. У Михасевича они ничего, кроме отвращения, не вызывали. Глаза, подкрашенные чем-то ядовито-голубым, малиновые губы, вечное хихиканье – все это стойко ассоциировалось у него со студентками техникума. Однокурсники недолюбливали и иногда подсмеивались над нелюдимым товарищем, но здесь уже никто ни над кем не издевался. В техникум в основном поступали люди с направлением от совхоза, уже взрослые, проработавшие пару лет, отслужившие в армии люди, которым было неинтересно кого-то травить. Сосед тихий, приходит вовремя, на занятия ходит, если нужен конспект лекции, никогда не отказывает. Чего еще желать от соседа по комнате?

Он вновь превратился в никому не нужного, незаметного человека с обычной внешностью. Частенько он замечал насмешливые взгляды сверху вниз, которым окидывали его однокурсницы. В ответ на это Геннадий обычно опускал голову или непонимающе улыбался, но никогда не начинал разговора. Все это создало вокруг него вакуум, который, казалось, ничто не сможет пробить. Однокурсники и преподаватели могли сказать о нем лишь то, что это в целом нормальный парень, который вроде бы серьезно подходит к учебе, кажется, не пьет и девушек в общежитие не водит. Чем он интересуется? Увлекается? Ходит ли в кино или читает книги? Обо всем этом никто из его окружения не смог бы ничего сказать. Да и сам Михасевич не смог бы ответить на эти вопросы, потому что ему никто и никогда их не задавал. Единственное, что знали его соседи по общежитию, что раз в неделю он ездит к себе домой, а добираться туда не очень-то удобно. Нужно было доехать до одной деревни, а потом дождаться рейсового автобуса, который ходил три раза в день, и двигаться уже до деревни Ист. Поскольку Михасевич частенько опаздывал на автобус или тот попросту не приезжал, ему приходилось идти к себе домой через лес несколько километров.

Дома он всегда видел одну и ту же картину: Модест, сидящий или на крыльце, или на лавке возле дома, всегда в изрядном подпитии и в плохом настроении, и постепенно разрушающийся дом. В деревне его постоянно кто-то окликал и спрашивал, как ему живется на новом месте, какие успехи в учебе. Эти моменты он любил, но эти разговоры занимали несколько минут, все остальное время приходилось в срочном порядке убирать дом, что-то чинить и переругиваться с отцом. Впрочем, самыми болезненными были встречи с Леной и ее мужем, которые всегда, завидев его, обязательно начинали приветственно махать ему, подходить и заваливать вопросами об учебе и новой жизни. Этой новой жизни у него не было, но как об этом сказать, если они все равно не поймут? Самым паршивым было то, что Лена выглядела по-настоящему счастливой. Она никогда так не светилась, когда ее провожал до дома Михасевич. Девушка поделилась однажды с ним, что им с мужем выделили дом в соседней деревне. От этого известия глаза девушки загорелись предвкушением новой жизни. На прощание она пригласила его заходить в гости.

Всякий раз, когда ему приходилось идти к себе в деревню через лес или, наоборот, тащиться на остановку автобуса, который шел в Витебск, ему вспоминались те дни, когда он ходил по этой дороге с девушкой. От этого у него становилось тошно на душе. Казалось, что в его жизни больше никогда ничего подобного не будет.

Однажды он увидел, как ему навстречу через ту же лесную чащу идет девушка. На улице уже начинало темнеть, и было заметно, что ей не по себе от необходимости идти ночью через лес.

– Эй, девушка, проводить? – окликнул ее Михасевич. Та вскрикнула от неожиданности и тут же свернула с тропинки. Геннадий знал, что тропинка, по которой побежала девушка, ведет в другую деревню, которая километрах в пяти отсюда. Туда автобус приезжал еще реже, чем в Ист, так что, скорее всего, она застрянет здесь еще на пару дней, а ведь наверняка спешила куда-то, не зря же так шустро бежала через лес. Михасевич испытал острое желание догнать девушку, но вовремя остановил себя. Эта встреча развеселила его. Так повторялось еще несколько раз. Михасевич все прочнее увязал в своей черной и беспросветной депрессии. Постепенно ему перестала быть интересной учеба, стали неприятны вечные попойки соседей по общежитию, стало невыносимо оставаться один на один с отцом, который обязательно в разговоре упоминал Лену. Причем чем сильнее это задевало Геннадия, тем чаще о ней упоминал отец. В деревне, в которой вырос Михасевич, было два способа справиться с депрессией: водка и веревка. Как истинный «сын алкаша», Геннадий не переносил запах спиртного, поэтому у него не осталось выбора. Когда он только уезжал на учебу, ему казалось, что это какое-то обещание новой жизни. Сейчас, спустя полгода, стало понятно, что окончание техникума ему не даст ничего, кроме новой должности в совхозе. Вполне веский повод для того, чтобы пойти за веревкой.

Он приехал из Витебска в Полоцк на последнем рейсовом автобусе. Чтобы добраться до деревни Ист, нужно было сесть на другой автобус, но он ходил всего несколько раз в день, так что часто приходилось ходить в деревню пешком. Геннадий пошел в сторону леса. По дороге ему на глаза попалась натянутая между деревьями бельевая веревка, на которой сейчас не было никаких вещей. Он воровато оглянулся на близлежащий двухэтажный дом, достал из кармана перочинный нож, срезал и быстро смотал ее.

– Привет, я и не знала, что ты приехал, – окликнула его знакомая, когда он уже шел по дороге к лесу. – А зачем тебе веревка?

– Да взял в общагу, нужно будет там кое-что починить, – стушевался Михасевич.

– Веревкой? – оторопела девушка.

Молодому человеку пришлось что-то придумывать, как-то выкручиваться и врать. Он говорил своим тихим, невнятным голосом до тех пор, пока не заметил, что девушка не слушает. Тогда он резко оборвал разговор и попрощался с ней. Девушка рассеянно кивнула, а Геннадий направился в сторону леса, сжимая в руках веревку. Он собирался сходить напоследок к Лене. Идти предстояло несколько километров.

* * *

14 мая 1971 г. Деревня Экимань. Витебская область

А вам никогда не хотелось перестать чувствовать? Что, если навсегда избавиться от ярости, гнева и печали? Больше никогда не плакать, не чувствовать ком в горле, когда сходишь с ума от волнения, никогда ни к кому не привязываться и не испытывать чувств к другим людям? Полагаю, что в тот или иной момент жизни каждый человек отдал бы все за этот набор суперспособностей. Наверное, поэтому так распространился миф о том, что психопаты – это люди без страха, боли и совести. Было бы неплохо, но в этом бы случае психопатия считалась бы талантом, а не расстройством личности. Неспособность принять и понять свои чувства и, как следствие, неспособность понять других людей отдаляет такого человека от других. От этого он не перестает меньше нуждаться в людях, не перестает быть человеком.

На самом деле миф о том, что человек с расстройством личности ничего не чувствует и не способен привязываться к людям, не имеет ничего общего с реальностью. Чем сильнее у тебя проблемы с психикой, тем меньше ты способен понять проблемы других, просто потому, что тебе труднее их заметить. Именно поэтому некоторое эмоциональное уплощение имеет место при любом психическом расстройстве. Однако каждый человек хочет чувствовать себя нужным, каждый хочет, чтобы его понимали, но далеко не каждому удается встретить близких по духу людей. Человеку с выраженным расстройством личности обычно это сделать значительно труднее. Часто со стороны такие люди кажутся отстраненными, рассеянными или замкнутыми, кажется, что к ним не стоит подходить и тревожить. И самое страшное, что эти люди правы. Существует множество типов расстройств личности, одни из них характеризуются большим количеством поверхностных контактов, другие обычно сопровождаются крайне замкнутым поведением, но почти всегда у такого человека в окружении нет по-настоящему близкого и доверительного контакта либо этим контактом становится мать (вопрос о том, какой из вариантов хуже, остается открытым). Тем сильнее психопат привязывается к человеку, проявившему к нему искренний интерес. Он становится главным и единственным другом или любовью на всю оставшуюся жизнь. Стоит ли объяснять, что такая связь всегда обречена? Спустя очень короткий промежуток времени психопат больше не мыслит себя без своего лучшего друга или возлюбленной, не видит разницы между собой и другим. Вместо того чтобы постараться понять чувства другого человека, он начинает проецировать свои чувства и мысли на другого, решать и мыслить за другого, начинает воспринимать другого как часть самого себя. Очень скоро эти отношения становятся невыносимыми для обоих. Психопату невыносимо понимать, что второй человек может самостоятельно мыслить, самостоятельно принимать решения и действовать совсем не так, как он предполагал, представляя аналогичную ситуацию у себя в голове. Второй половине же рано или поздно захочется почувствовать себя личностью, и тогда этот союз разрушится. Если для обычного человека это расставание может превратиться в драму, то для психопата этот разрыв может стать фатальным, для него разрыв таких отношений будет сродни потере руки или ноги. Можно ли вынести такое? В целом да, но далеко не все на это способны. Самое печальное, что психопату очень сложно обучиться правильно выстраивать отношения с людьми, компенсировать свои психические особенности. Если человеку без акцентуации характера научиться налаживать контакт с людьми так же просто, как выучить стихотворение, то для психопата это все равно что выучить поэму на китайском. Рано или поздно, конечно, выучишь, но, не зная языка, ты то и дело будешь совершать ошибки, которые даже не будешь замечать.

Пионер, школьник и младший сын Гена Михасевич никому и никогда не был интересен, никто никогда не замечал его. Более того, он вырос в семье, в которой это считалось жизненно необходимым качеством, ведь если тебя заметили, то у тебя сильно возрастает риск получить по голове. Намного лучше все выполнять правильно и уметь не попадаться на глаза. С течением лет эти таланты он развил в себе до предела. Уже к подростковому возрасту он превратился в невидимку, до которого никому не было дела, так как он никому не доставлял проблем. Лена стала первой девушкой, которая вдруг увидела в нем человека. По крайней мере, постаралась увидеть. Этого оказалось достаточно, чтобы Геннадий Михасевич полюбил ее сильнее, чем самого себя. Расстаться с любимой значило для него больше, чем потерять руку или ногу, вместе с этим расставанием он потерял себя. В тот момент, когда он вдруг понял, что Лене больше он неинтересен, да и никогда не был, по большому счету, все разрушилось. Он вдруг понял, что образ, который он так любовно создавал у себя в голове, это совсем не тот человек, который сейчас стоит перед ним. Прав был отец, который говорил, что все женщины одинаковы. Раз так, то стоит ли вообще жить?

Он не помнил, как шел по дороге. Поначалу он шел по знакомым с детства тропинкам, но нигде подходящие деревья не попадались. Он свернул в сторону, затем еще свернул и оказался на развилке возле фруктового сада местного совхоза. Самая протоптанная тропа шла вдоль забора яблочного сада совхоза в сторону деревни Экимань.

Это была одна из сотен небольших деревушек в БССР, в которой нет ни автобусной остановки, ни магазина, ни Дома культуры. Впрочем, пейзажи здесь были очень красивые. Последние солнечные лучи как будто изнутри подсвечивали ветки деревьев, создавая совершенно невероятные картины. Хороший день, чтобы расстаться с жизнью. Все это время Геннадий продолжал сжимать спрятанный в кармане моток бельевой веревки.

В какой-то момент он увидел женскую фигуру в сарафане, которая двигалась как раз в его сторону. Юная белокурая девушка внешне была очень похожа на Лену.

В Витебске еще только пару дней назад установилась теплая погода, а она выглядела очень загоревшей. В руках девушка несла две тяжелые сумки, которые ей явно было неудобно нести.

– Проводить? – немного по-хамски поинтересовался Геннадий Михасевич, когда девушка приблизилась к нему. Она резко остановилась, смерила двадцатичетырехлетнего Михасевича оценивающим взглядом, а потом презрительно процедила, что-то вроде «не надо» или «отвали». Геннадий уже не помнил, что именно ответила юная Людмила Андаралова тем солнечным майским днем 1971 года. Михасевич в тысячный раз сжал лежащий в кармане моток веревки, а в следующий момент он уже схватил девушку за горло и с силой прижал к ближайшему дереву.

Тогда у меня было тяжелое состояние из-за того, что я порвал отношения со своей любимой девушкой Леной, я очень переживал это и даже хотел покончить жизнь самоубийством, для чего срезал в Полоцке бельевую веревку. С таким намерением я и пошел из Полоцка в ту ночь пешком в направлении деревни Экимань. Мне попалась навстречу девушка. Когда я ее увидел, то у меня тогда впервые и возникла мысль задушить ее».

Глаза девушки наполнились страхом, она начала хрипеть и пытаться убрать руки Михасевича со своей шеи. Это было невозможно. Проще было бы разжать челюсти аллигатора, чем убрать руки Михасевича с ее шеи. Животный страх девушки стал первой живой эмоцией, которую испытывали к Геннадию. Никто до этого никогда не испытывал к нему таких сильных эмоций. Этот животный страх, собственное отражение в глазах девушки, ощущение того, что ее тело и ее жизнь сейчас в абсолютной его власти, возбудили его. Никогда он не испытывал ничего подобного.

Ему нравились девушки, иногда у него возникала эрекция, но это скорее вызывало чувство неудобства и стеснения. Никогда до этого он не испытывал такого острого, животного возбуждения. Ощущение того, что жизнь девушки в его власти, невероятно возбуждало. Людмила хрипела и до последнего пыталась вырваться из рук Михасевича, но от этого он только сильнее возбуждался. Постепенно лицо девушки начало приобретать неестественный красный, а затем синюшный оттенок, хрипы больше не доносились из ее горла, а ее руки больше не пытались разжать цепкие пальцы мужчины. Геннадий немного пришел в себя, только когда уложил девушку на траву. Она выглядела все так же прекрасно, все так же напоминала Лену в тот день, когда он впервые пошел ее провожать. На девушке даже было похожее белое платье с запахом и завышенной талией. Лена рассказывала, что она нашла выкройку к платью в журнале Burda, и ее мать, работавшая на текстильной фабрике, помогла ей сшить его. Эта девушка явно тоже самостоятельно сшила себе этот сарафан. Она была все еще так же прекрасна, как и несколько минут назад, когда смерила Михасевича презрительным оценивающим взглядом, но сейчас она больше не сопротивлялась, и она уже больше не могла никому рассказать о том, каков Михасевич в постели, она была идеальной девушкой, для которой он станет последним мужчиной. Геннадий снял брюки, задрал девушке юбку и изнасиловал уже бездыханное тело. Спустя несколько минут, когда дело было сделано, он оделся, засунул руку в карман брюк и сжал все так же лежащий там моток веревки. Это отрезвило его. Сейчас он с ужасом смотрел на лежащий перед ним труп незнакомой девушки и уже представлял, как его ведут на расстрел. Можно получить пятнадцать лет лагерей, если украсть мешок картошки, за убийство может быть только расстрел.

Я не считаю женщину человеком. Я люблю свою дочь, потому что она носит имя девушки, с которой я дружил. Лена. Разрыв произошел не по моей, а по ее вине…

В мае 1971 года поздно вечером я пошел в поселок Экимань, чтобы увидеть Лену на автобусной остановке. Встреча не состоялась. На улице я увидел девушку, которая шла мне навстречу. Поравнявшись, я сдавил ее шею руками. Это был первый случай. Раньше такого со мной не происходило. Тогда у меня возникла обида на всех женщин. Когда она начала царапаться и вырываться, во мне возникло что-то нечеловеческое, так как усиливалась моя ненависть.

Каким-то невероятным усилием воли ему удалось унять подступающую панику и трезво оценить ситуацию. Он попытался оттащить тело в сторону, но это оказалось сложно сделать. В этом случае нужно было бы оставить сумки на дороге, а он побоялся. Тащить труп одной рукой оказалось невозможно.

Мужчина в задумчивости обошел тело и достал из кармана веревку. Ботинки девушки мешали, поэтому он их снял и положил в одну из сумок, а веревкой начал связывать щиколотки. Спустя еще несколько минут он оттащил тело с тропинки, ведущей в деревню Экимань, в сторону чащи леса, отломил ветку дерева и прикрыл ею тело. Труп теперь нельзя было разглядеть с дорожки, но стоило подойти ближе, как ты тут же видел часть ноги. В этот момент послышались какие-то голоса, и Михасевичу пришлось сойти с дороги, чтобы подождать, пока пройдут люди. Двое подвыпивших людей, конечно, не заметили ни Михасевича, ни труп. Геннадий подождал еще несколько минут, а потом начал собирать валежник и складывать его возле трупа. Спустя несколько минут труп был надежно спрятан среди переплетения веток. Убедившись, что девушку не видно ни с одной из тропинок, он взял горсть земли и посыпал ею лицо девушки с навсегда застывшей на нем гримасой ужаса.