Сказал себе я: брось писать, —

     но руки сами просятся.

Ох, мама моя рóдная, друзья любимые!

Лежу в палате — кóсятся,

     не сплю: боюсь — набросятся, —

Ведь рядом — психи тихие, неизлечимые.

Бывают психи разные —

     не буйные, но грязные, —

Их лечат, мóрят голодом, их санитары бьют.

И вот что удивительно:

     все ходят без смирительных

И то, что мне приносится, всё психи эти жрут.

Куда там Достоевскому

     с «Записками» известными, —

Увидел бы, покойничек, как бьют об двери лбы!

И рассказать бы Гоголю

     про нашу жизнь убогую, —

Ей-богу, этот Гоголь бы нам не поверил бы.

Вот это мýка, — плюй на них! —

     они ж ведь, суки, буйные:

Всё норовят меня лизнуть, — ей-богу, нету сил!

Вчера в палате номер семь

     один свихнулся насовсем —

Кричал: «Даешь Америку!» — и санитаров бил.

Я не желаю славы, и

     пока я в полном здравии —

Рассудок не померк еще, но это впереди, —

Вот главврачиха — женщина —

     пусть тихо, но помешана,—

Я говорю: «Сойду с ума!» — она мне: «Подожди!»

Я жду, но чувствую — уже

     хожу по лезвию ноже:

Забыл алфáвит, падежей припомнил только два…

И я прошу моих друзья,

     чтоб кто бы их бы ни был я,

Забрать его, ему, меня отсюдова!