…Когда я óб стену разбил лицо и члены

И все, что только было можно, произнес,

Вдруг — сзади тихое шептанье раздалось:

«Я умоляю вас, пока не трожьте вены.

При ваших нервах и при вашей худобе

Не лучше ль — чаю? Или — огненный напиток…

Чем учинять членовредительство себе —

Оставьте что-нибудь нетронутым для пыток».

     Он сказал мне: «Приляг,

     Успокойся, не плачь!»

     Он сказал: «Я не врач —

     Я твой верный палач.

     Уж не зá полночь — за три, —

     Давай отдохнем:

     Нам ведь все-таки завтра

     Работать вдвоем…»

Чем черт не шутит — может, правда выпить чаю,

Раз дело приняло подобный оборот?

«Но только, знаете, весь ваш палачий род

Я, как вы можете представить, презираю!»

Он попросил: «Не трожьте грязное белье,

Я сам к палачеству пристрастья не питаю.

Но вы войдите в положение мое:

Я здесь на службе состою, я здесь пытаю.

     Молчаливо, прости,

     Счет веду головам.

     Ваш удел — не ахти,

     Но завидую вам.

     Право, я не шучу —

     Я смотрю делово:

     Говори — что хочу,

     Обзывай хоть кого…»

Он был обсыпан белой перхотью как содой,

Он говорил, сморкаясь в старое пальто:

«Приговоренный обладает как никто

Свободой слова — то есть подлинной свободой».

И я избавился от острой неприязни

И посочувствовал дурной его судьбе.

Спросил он: «Как ведете вы себя на казни?»

И я ответил: «Вероятно, так себе…

     Ах, прощенья прошу, —

     Важно знать палачу,

     Что когда я вишу —

     Я ногами сучу.

     Кстати, надо б сперва,

     Чтоб у плахи мели, —

     Чтоб, упавши, глава

     Не валялась в пыли».

Чай закипел, положен сахар по две ложки.

«Спасибо…» — «Что вы! Не извольте возражать!

Вам скрутят ноги, чтоб сученья избежать.

А грязи нет — у нас ковровые дорожки».

«Ах, да неужто ли подобное возможно!» —

От умиленья я всплакнул и лег ничком, —

Потрогав шею мне легко и осторожно,

Он одобрительно поцокал языком.

     Он шепнул: «Ни гугу!

     Здесь кругом — стукачи.

     Чем смогу — помогу,

     Только ты не молчи.

     Стану ноги пилить —

     Можешь ересь болтать, —

     Чтобы казнь отдалить,

     Буду дальше пытать».

Не ночь пред казнью — а души отдохновенье, —

А я уже дождаться ýтра не могу.

Когда он станет жечь меня и гнуть в дугу,

Я крикну весело: «Остановись, мгновенье!»

И можно музыку заказывать при этом —

Чтоб стоны с воплями остались на губах, —

Я, признаю́сь, питаю слабость к менуэтам,

Но есть в коллекции у них и Оффенбах.

     «Будет больно — поплачь,

     Если невмоготу», —

     Намекнул мне палач.

     «Хорошо, я учту».

     Подбодрил меня он,

     Правда, сам загрустил:

     «Помнят тех, кто казнен,

     А не тех, кто казнил».

Развлек меня про гильотину анекдотом,

Назвав ее карикатурой на топор.

«Как много миру дал голов французский двор!» —

И посочувствовал убитым гугенотам.

Жалел о том, что кол в России упразднен,

Был оживлен и сыпал датами привычно.

Он знал доподлинно — кто, где и как казнен,

И горевал о тех, над кем работал лично.

     «Раньше, — он говорил, —

     Я дровишки рубил,

     Я и стриг, я и брил,

     И с ружьишком ходил, —

     Тратил пыл в пустоту

     И губил свой талант, —

     А на этом посту —

     Повернулось на лад».

Некстати вспомнил дату смерти Пугачева,

Рубил — должно быть, для наглядности — рукой,

А в то же время знать не знал, кто он такой, —

Невелико образованье палачево.

Парок над чаем тонкой змейкой извивался…

Он дул на воду, грея руки о стекло, —

Об инквизиции с почтеньем отозвался,

И об опричниках — особенно тепло.

     Мы гоняли чаи, —

     Вдруг палач зарыдал:

     Дескать, жертвы мои —

     Все идут на скандал.

     «Ах вы тяжкие дни,

     Палачова стерня!

     Ну за что же они

     Ненавидят меня!»

Он мне поведал назначенье инструментов, —

Все так нестрашно, и палач — как добрый врач.

«Но на работе до поры все это прячь,

Чтоб понапрасну не нервировать клиентов.

Бывает, только его в чувство приведешь,

Водой окатишь и поставишь Оффенбаха —

А он примерится, когда ты подойдешь,

Возьмет и плюнет, — и испорчена рубаха!»

     Накричали речей

     Мы за клан палачей,

     Мы за всех палачей

     Пили чай — чай ничей.

     Я совсем обалдел,

     Чуть не лопнул крича —

     Я орал: «Кто посмел

     Обижать палача!..»

…Смежила веки мне предсмертная усталость,

Уже светало — наше время истекло.

Но мне хотя бы перед смертью повезло:

Такую ночь провел — не каждому досталось!

Он пожелал мне доброй ночи на прощанье,

Согнал назойливую муху мне с плеча…

Как жаль — недолго мне хранить воспоминанье

И образ доброго, чуднóго палача!