Во хмелю слегка

     Лесом правил я.

     Не устал пока, —

     Пел за здравие.

     А умел я петь

     Песни вздорные:

     «Как любил я вас,

     Очи черные…»

То плелись, то неслись, то трусили рысцой.

И болотную слизь конь швырял мне в лицо.

Только я проглочу вместе с грязью слюну,

Штофу горло скручу — и опять затяну:

     «Очи черные!

     Как любил я вас…»

     Но — прикончил я

     То, что впрок припас.

     Головой тряхнул,

     Чтоб слетела блажь,

     И вокруг взглянул —

     И присвистнул аж:

Лес стеной впереди — не пускает стена, —

Кони пря́дут ушами, назад подают.

Где просвет, где прогал — не видать ни рожна!

Колют иглы меня, до костей достают.

     Коренной ты мой,

     Выручай же, брат!

     Ты куда, родной, —

     Почему назад?!

     Дождь — как яд с ветвей —

     Недобром пропах.

     Пристяжной моей

     Волк нырнул под пах.

Вот же пьяный дурак, вот же нáлил глаза!

Ведь погибель пришла, а бежать — не суметь, —

Из колоды моей утащили туза,

Да такого туза, без которого — смерть!

     Я ору волкам:

     «Побери вас прах!..» —

     А коней пока

     Подгоняет страх.

     Шевелю кнутом —

     Бью крученые

     И ору притом:

     «Очи черные!..»

Храп, да топот, да лязг, да лихой перепляс —

Бубенцы плясовую играют с дуги.

Ах вы кони мои, погублю же я вас, —

Выносите, друзья, выносите, враги!

     …От погони той

     Даже хмель иссяк.

     Мы на кряж крутой —

     На одних осях,

     В хлопьях пены мы —

     Струи в кряж лились, —

     Отдышались, отхрипели

     Да откашлялись.

Я лошадкам забитым, что не подвели,

Поклонился в копыта, до самой земли,

Сбросил с воза манатки, повел в поводу…

Спаси бог вас, лошадки, что целым иду![253]

     Что за дом притих,

     Погружен во мрак,

     На семи лихих

     Продувных ветрах,

     Всеми окнами

     Обратясь в овраг,

     А воротами —

     На проезжий тракт?

Ох, устал я, устал, — а лошадок распряг.

Эй, живой кто-нибудь, выходи, помоги!

Никого, — только тень промелькнула в сенях

Да стервятник спустился и сузил круги.

     В дом заходишь как

     Все равно в кабак,

     А народишко —

     Кажный третий — враг.

     Своротят скулу,

     Гость непрошеный!

     Образа в углу —

     И те перекошены.

И затеялся смутный, чудной разговор,

Кто-то песню стонал и гитару терзал,

И припадочный малый — придурок и вор —

Мне тайком из-под скатерти нож показал.

     «Кто ответит мне —

     Что за дом такой,

     Почему — во тьме,

     Как барак чумной?

     Свет лампад погас,

     Воздух вылился…

     Али жить у вас

     Разучилися?

Двери настежь у вас, а душа взаперти.

Кто хозяином здесь? — напоил бы вином».

А в ответ мне: «Видать, был ты долго в пути —

И людей позабыл, — мы всегда так живем!

     Трáву кушаем,

     Век — на щавеле,

     Скисли душами,

     Опрыщавели,

     Да еще вином

     Много тешились, —

     Разоряли дом,

     Дрáлись, вешались».

«Я коней заморил, — от волков ускакал.

Укажите мне край, где светло от лампад,

Укажите мне место, какое искал, —

Где поют, а не стонут, где пол не покат».

     «О таких домах

     Не слыхали мы,

     Долго жить впотьмах

     Привыкали мы.

     Испокону мы —

     В зле да шепоте,

     Под иконами

     В черной копоти».

И из смрада, где косо висят образа,

Я башку очертя гнал, забросивши кнут,

Куда кони несли да глядели глаза,

И где люди живут, и — как люди живут.

     …Сколько кануло, сколько схлынуло!

     Жизнь кидала меня — не докинула.

     Может, спел про вас неумело я,

     Очи черные, скатерть белая?!