МИХАИЛ ЗЛАТКОВСКИЙ
Родился в 1944 году в деревне Христофоровка Тамбовской области. Осенью 1945 года семья переехала в Польшу в г. Легница, к месту военной службы отца в Северной группе войск[182]. Здесь прошло детство до 1951 года, когда началось знакомство с дворовыми законами Бутырского хутора, Соломенной сторожки, Марьиной рощи.
После окончания Московского инженерно-физического института пытался безуспешно полюбить ядерную физику. В 1972 году вернулся к любимому детскому занятию — рисованию.
Основные работы в прикладной графике: оформление книг и журналов, иллюстрация, плакат, карикатура, станковая графика, анимационное и документальное кино. Был художественным редактором журнала «Химия и жизнь», позже — главным художником журнала «Природа и человек».
Лауреат около семидесяти международных и всесоюзных выставок, конкурсов карикатуры, плаката, фестивалей анимационного кино. Среди наград — единственная в стране Гран-при в Монреале и Гран-при в Габрово, первые премии в Турции, Италии, трижды — в Бельгии. Персональные выставки в Польше, Бельгии, Италии, ФРГ и Западном Берлине. Работы находятся в музеях и частных коллекциях.
Член Союза художников и Союза журналистов СССР.
Об иллюстрациях
Все сразу: и невтерпеж показать свои рисунки ВВ (он и храм, и шкала исчисления, и размерности совести, таланта), и — «что показывать-то?» — сам себе судия, сам ведаю, что творю. Ко всему прочему, претило становиться в очередь к знаменитости.
И все же — невмоготу показать и показаться, уж очень тоскливо одиночество. Несколько раз пытался всучить рисунки ВВ после его концертов. Куда там! Тот, прокричав напоследок про порванный парус, резко развернувшись, уходил чуть не по осевой. По маминому телефону редкие «ту-ту» и всегдашнее «не знаю, когда будет».
Однако стало известно, что ВВ въехал в свою квартиру на Малой Грузинской. В первый же раз везет — открыл дверь сам — серенький, маленький: «Заходи!» Так и не осмелившись впереться татарином в квартиру, сунул пакет рисунков: «Вот мой паспорт. Если будет интересно — позвонѝте…»
На следующий день знакомый голос: «Паспорт изучил. Не фальшивый. Есть пяток минут. Давай сюда!»
Бежал, летел, подгоняя лифт… суетливо и во что бы то ни стало не роняя достоинства, выпил кружку ненашенского чая, успев только и сказать: «Володя, боялся опоздать… извините за докучливость… боялся не показать рисунки… боялся, что Вас не будет… вообще!» — «Вот и успел… Еще поживем… Заходи, если будешь рядом…»
Часто оказывался рядом (в доме горком графиков) — и каждый раз с тайным умыслом зайти, позвонить. Старался не с пустыми руками — приносил новые работы, свои самиздатовские книжки, уговаривал провезти через кордон рисунки (почта тогда отказывала художникам в участии).
Бывало, ВВ в сердцах бросит: «Вот черт, а я только-только нащупал такую же тему. Но теперь — нет… ты уже все сказал» (это про «знамя-лабиринт»), но чаще: «Э, почти как у меня… вот, только что закончил, дарю первое исполнение…» («Homo sapiens…»).
«Ну, что тебе далось это звание, что тебе? Тебе! Эти жалкие подачки!» — все в один голос. Но при всей исключительности его популярности остро и потаенно переживал отсутствие атрибутов официального признания: «Нет, нет и нет — хочу! Надо! Ну, книгу-книжонку! — не могут — не хотят, плакатик бы хоть, концерт объявить! А то — втихаря, татем шмыгаешь на сцену и обратно…» В другой раз: «Ехал сейчас… Вон у этого… у этой… какой уже по счету, во всю стену, плакатище! Эх!» — «Не скули, будет тебе белка, будет и свисток — будет тебе плакат, завтра же и будет!» Не на другой день, через неделю привез ему его первый плакат. Очень обиделся, что стрелка динамометра-сердца покатывала всего лишь на четверочку — «неужели я на „отл.“ не вытягиваю?! Это мне насовсем? Оставь, привыкну…».
Так началась многолетняя серия плакатов не для печати — только ему, компенсировать, казалось бы, естественную но, невозможную для него вещь, в то время столь необходимую и обязательную для актера, певца, поэта, — плакат для Владимира Высоцкого.
Что-то делалось — придумывалось специально для ВВ, в каких-то картонах использовались самостоятельные идеи и рисунки, уже существовавшие. Сразу отказавшись от банального портретирования (что нового может сказать «фотка» кроме эффекта узнавания), можно было использовать любые идеи, бесцельно-бездельно копящиеся без социального заказа. А тут сами себе и поставили заказ! Рисуй — не хочу, тот самый плакат, о работе в котором так мечтал и получить которую в те времена в «Агитплакате» и «Плакате» было невозможно, не перечеркнув себя полностью.
Этими картонами с переходящей из листа в лист ошибочной надписью — «Поёт поэт…» — для ВВ была создана (конечно, суррогатно, в домашних условиях) абсолютно новая, так мечтаемая и необходимая среда обитания заказчика, работодателя, оценщика, обладателя оригинала. Как все это нужно: разворачивание картона, малый худсовет — сам ВВ, кто-то из знакомых-приятелей — и большой худсовет — мнения десятков проходящих через квартиру, даже выставки, свои, домашние!
Не все принимал безоговорочно, иногда по делу возражал, порой просто капризничал, но… имел право — ЕГО плакаты…
Вдруг, как всегда — вдруг, появилась возможность полулегально, без цензуры, из-под полы напечатать тираж. И как я ни отказывался, торжественно (больше всего это надо было самому ВВ) заплатил 200 рублей, все-таки заставив пририсовать в уголочке свое лицо. Через месяц стало известно, что весь тираж без прогона черной краски (мастера не успели — кто-то заложил) пустили под нож…
Важно было для ВВ и то, что эти плакаты только для него: «А ты другим делал? делаешь? будешь делать?…А вот сейчас с тобой будет разговаривать NN; кажется, что-то будет просить… отнесись хорошо, помоги». И после ответа понимающе-раздосадованным голосом (а рвалось наружу злорадно-гордое удовольствие! но актер был великий!): «Вот видишь, я же говорил, что он откажет! Да, такой, странноватый… только для меня и делает. При чем тут деньги — за так!»
Попривыкнув к плакатам, как-то: «А книжку — слабо?! Конечно, нигде не выйдет — просить не могу, но… вдруг уже думал?» Не только думал, делал УЖЕ. Разбирался потом в эскизах… удрученно: «Нет, про меня ни слова, сплошная твоя опять отсебятина… Однако спасибо и за это: спасибо, что так видишь мои „Смотрины“».
И опять его где-то достали: «У NN вон пишут сороковой Золотой диск!» Так сказал, в никуда… в сердцах сорвалось…
Доставали бронзу, пилили, точили, строгали, полировали — получилось даже лучше, только что не из золота. Торжественное вручение с заднего сиденья его машины, врасплох: «За выдающиеся заслуги… в ознаменование…? И чтоб больше не ныл! На!»
Был еще домовой номерной знак с улицей его имени, при жизни чтоб: «Колея Высоцкого», с лампочкой-фигой посередине. И снова рад-радешенек, пацаном с наконец-таки подаренным пугачом, но виду — ни-ни!
А плакаты жили сами по себе — несколько раз висели на той же Малой Грузинской, в подвале на выставках. Уже после кончины ВВ были тайком протащены в театр на полгодовщину и прибиты к стене. Говорят, что часа три провисели — никто никак не мог разобраться: «Кто же разрешил?..» Сняли, сорвали… Потом — простояли несколько месяцев в любимовском кабинете, смотрели их все подряд… Еще несколько выставок — стали теряться, ветшать…
В день похорон, поздно заполночь просматривал я папку эскизов, сделанных уже в виде плакатов, еще не реализованных… Пересчитывал — всего их оказалось сорок два… тоже 42, как и его лет! Наивно и с пьяных поминок плакал: — Надо Было Сделать Еще Штук Хоть бы Двадцать — Тридцать? Может, и прожил бы ВВ дольше! А?
В этих двух томах собрались вместе некоторые плакаты, оригинальные и восстановленные из числа тех, что могу опубликовать, да еще рисунки тех лет, которые нравились Володе.
Михаил Златковский
