Странную историю рассказал мне наезжий из Москвы адвокат. Настолько странную, что выслушав, я напрямки сказал ему:

– Не врете, так правда. А, впрочем, спасибо за сюжет.

– Помилуйте! Я же сам вожусь с этим делом… мне ли не знать всю подноготную?

В одну московскую семью приезжает гостья, пожилая дама из провинции. В Москву она прибыла по делу – утверждаться в правах небольшого наследства, которое нежданно-негаданно свалилось ей от брата, холостого чудака и нелюдима, ненавидевшего свою родию. Старик умер одиноко, не оставив завещания, и имущество его досталось сестре – весьма кстати, потому что до тех пор она жила в страшной бедности, почти в нищете. С московскою семьею наследницу свели деловые отношения, так как москвичи тоже приходились покойному какою-то седьмою водою на киселе. Дама была впервые в доме, ее угощали, занимали, вывели к ней детей, и, наконец, красивая, дородная мамка торжественно вынесла последнее произведение хозяев – шестимесячного младенца.

Дам, особенно пожилых и детных, сахаром не корми, но дай повозиться с «ангелочком», а гостья, вдобавок, только что успела предупредить хозяйку, что безумно любит маленьких. Но, к удивлению присутствующих, она – чем бы смотреть на ребенка – уставилась во все глаза на мамку, побледнела, задрожала, а та, едва подняла глаза на гостью, тоже стала белее снега.

– Что это, Господи? – глухо сказала гостья, – в глазах рябит, что ли? Ольга, это ты?

Мамка пошатнулась, ребенок скользнул с ее рук, – счастье, что не на пол, а в кресла, – а сама она повалилась на ковер, в глубоком обмороке.

Переполох поднялся ужаснейший. Мамка лежит как пласт. Гостья над нею мечется в истерике – и хохочет, и плачет, и бранится. А хозяева ничего не понимают, только чувствуют: скандал!

– Анна Евграфовна! успокойтесь! что это значит? вы знаете нашу Акулину?

– Какая там Акулина? – визжит гостья, – это Ольга, наша Ольга!

– Да помилуйте! откуда вы взяли Ольгу? Акулина! у нее и в паспорте…

– Покажите паспорт.

Принесли. Паспорт правильный: Акулина Ивановна Лап-тикова, крестьянка Некормленой губернии, Терпигорева уезда, Пустопорожней волости, деревни Заплатина, Неурожай-ка то ж, девица, 28 лет, росту выше среднего, лицо чистое, волосы русые, глаза серые, нос и рот обыкновенные, особых примет не имеет, прописка в порядке, больничный сбор уплачен…

– Где вы ее достали?

– Акушерка знакомая привела.

Анна Евграфовна повертела паспорт в руках, посмотрела на очнувшуюся мамку и решительно заявила:

– Паспорт фальшивый.

– Полно вам!

– Фальшивый, говорю вам. Это не Акулина, это – Ольга, моя племянница, которая шесть лет тому назад, – как ее мать, а моя сестра, Евлампия, умерла, – не захотела с нами оставаться, уехала в Питер работы искать… Ты – Ольга? Или нет? Признавайся! Что уж тут? Не спрячешься.

– Я, тетенька… – пролепетала мамка. История разъяснилась в таком виде.

Ольга N., «дочь бедных, но благородных родителей», по смерти матери осталась восемнадцатилетнею бесприданницею на шее у тетки, которая, сама нищая, ненавидела девушку, как лишний рот в семье. Когда Ольга, чувствуя свою неуместность в теткином доме, запросилась на волю, в Петербург, Анна Евграфовна была рада-радехонька ее сплавить. Сколотив несколько рублей на дорогу, продав разные вещи, Ольга уехала, что называется, в одном платьишке. На прощанье много не горевали, расстались сухо, а затем Ольга – как в воду канула, и шесть лет о ней не было ни слуха, ни духа – до ее совершенно нечаянного, негаданного, мало сказать: сценического, – сверхтеатрального выхода в роли мамки ребенка господ Игрековых.

Допрошенная теткою и «господами», Ольга, alias[36] Акулина, рассказала о себе следующее.

Прибыв в Петербург, она напрасно обивала пороги в конторах, посредничающих по спросу и предложению труда, напрасно печатала объявления в газетах: ей не везло. На настоящий интеллигентный труд она не годилась – по недостаточности образования, полученного кое-как, из пятого в десятое, в жалком захолустном пансионишке. В бонны не брали: где языков требовали, а ими Ольга не владела, где спрашивали:

– Платье у вас приличное есть?

– Вот – только, что на мне.

– Так вас – прежде, чем в дом взять, еще одеть придется! Так ходить нельзя: у нас порядочные люди бывают, да и дети смеяться станут, скажут – нищая… Нет, прощайте: тратиться на туалет бонны совсем не входит в мои расчеты.

– Вычтите из жалования.

– Да хорошо, если вы у нас уживетесь, а если нет? Плакали денежки. Нет, прощайте. За пятнадцать целковых в месяц вашей сестры сколько угодно, – только свистни… какие еще! с туалетцем, с языками.

Впрочем, три раза ей удалось пристроиться с грехом пополам, но ненадолго: рослая, здоровая девушка, Ольга едва успевала поступать на места, как ее начинали преследовать мужчины – ухаживаньем, а женщины – ревностью, и ей приходилось бежать либо от чересчур подозрительных Юнон, либо от чересчур назойливых Зевесов. А девушка она была чистая, целомудренная, воспитанная в строгой семье. Окружавшая ее в столице мужская облава мерзила ей глубоко.

Так пробилась она, точно рыба об лед, два года, из которых добрых полтора – по подвалам, углам, питаясь хлебом, луком да квасом. Одичала, огрубела, но упрямо верила, что настанут для нее лучшие дни. Вернуться к тетке не хотела ни за что, лучше – в могилу. О московском дяде хорошо знала, что, хоть умри она у него на пороге, а он ее даже в дом не пустит, двугривенного не вышлет. Кругом шныряли гадкие твари, торговки и посредницы разврата, – все в один голос кричали ей: дура, за что ты себя мучишь, когда у тебя есть драгоценный капитал молодости и красоты? Девушка, Однако, держалась крепко – и выдержала.

– Хоть бы в горничные кто взял! – рыдала она.

А подвал ей хладнокровно возражал:

– В горничные тебе нельзя. Ты образованная, дворянка.

– Да какая я образованная? Я и знала-то мало, теперь забыла все…

– Дворянка!

И действительно, когда выпадали ей места в услужение, занять их мешал Ольге именно ее дворянский вид на жительство.

– Нельзя, милая, – объясняли ей, – горничная вещь ходовая. Ее сгоряча и крепким словом обзовешь, и по затылку если даже стукнешь, – все должна стерпеть… По мировым чтобы не шляться… дело житейское… Ну-с, а вы дворянка, образованная, с вами так нельзя… Стеснять же себя ради вас в домашнем обиходе – согласитесь…

Ольга соглашалась и уходила, полная отчаяния. Если что ненавидела она теперь, так это именно свой дворянский паспорт, по праву рождения насуливший ей всяких житейских привилегий, а теперь не позволявший ей зарабатывать на жизнь.

В один прескверный день она поняла, что дальнейшая борьба немыслима, что перед нею остаются на выбор – либо постылое возвращение к ненавистной тетке, либо – торговля собою. Как ни противно было ей первое, а все же лучше разврата. Случилось ей ненароком заработать несколько рублей поденщиною, шитьем, распродала платьишки, которыми обзавелась было на некоторых кратковременных местах своих, и, распростившись с Питером, тронулась восвояси. Ехала с ужасом, не веря, что доедет, и все надеясь: вот-вот случится такое чудо, что спасет и выручит.

В вагоне насупротив Ольги поместилась молодая женщина, краснолицая, веселая, выпившая. Едва поезд тронулся, как Ольга и попутчица ее разговорились и уже за Колпиным были приятельницами. Заметив, что Ольга едет уж очень налегке и голодная, женщина угостила ее баранками, колбасою, чаем, водкою. Водки Ольга не пила, а попутчица прихлебывала усердно и вскоре стала столь весела, что обратила на себя внимание кондуктора и настолько заполонила его сердце, что получила приглашение «погостить» у него в служебном отделении. Веселая особа согласилась, но – пред уходом – попросила Ольгу припрятать маленький узелок.

– Потому, – шептала она, – я к вам, милая, доверие получила, а кавалер этот – кто ж его знает? Напоит да оберет… А тут у меня, миленькая, пачпорт да двенадцать рублев денег.

И ушла.

Ольга знала, что спутницу ее зовут Акулиной Ивановной, что она крестьянская девица Некормленой губернии, Пустопорожней волости, деревни Заплатина, Неурожайки то ж, – что она едет на готовое место, выписанная, по рекомендации от конторы, белою кухаркою, в незнакомую господскую семью в дачное имение под городком Клином. Препроводительное письмо, по просьбе Акулины Ивановны, она сама ей читала: оно лежало тут же, с паспортом, с деньгами. Ей было до боли завидно этой бойкой, сытой, устроенной при месте женщине и жаль своих собственных неудач. Она думала о своей судьбе и ее и готова была поменяться с нею хоть сейчас своим ненужным ей нищим дворянством и своим забытым полуобразованием. Думала, покуда не уснула.

Проснулась от внезапной остановки поезда. Кругом – поле, брезжит рассвет, люди бегут мимо окон, по насыпи, машут руками, что-то кричат.

– Что случилось?

– Женщину убило. С поезда свалилась. Насмерть! Вздумала на ходу из вагона в вагон перейти, – ну а хмельная была. Ее и стрясло. Так – всю голову в лепешку.

Женщина эта была веселая Акулина Ивановна. И вдруг – точно молнией озарило Ольгу: а узелок-то?! Ведь он у нее, у Ольги. Там – паспорт, там – рекомендация… Ведь это, значит, сразу на готовые харчи?.. В поезде никто ее, Ольги, не знает, Акулины Ивановны тоже…

И когда на ближайшей станции был составлен протокол о происшествии, и Ольгу, как соседку погибшей по вагону, жандарм спросил:

– Как звать?

Она смело ответила:

– Акулиной Ивановой… Лаптикова – прозвище. – Покойницу знала?

– Нет… Впервые дорогой съехались…

– Говорила с нею в дороге?

– Как же, господин офицер! Очень даже много говорили.

– О чем?

– О своих делах. Насчет местов больше.

– А как ее звали по имени? Не упомнишь?

– А тоже Акулиной, господин офицер. С того у нас и разговор пошел, что дивно нам стало, как это мы обе, незнакомые, сошлись, и обе Акулины.

– Паспорт?

– Вот он.

Жандарм поглядел, – все выправлено в порядке, – записал.

– Куда едешь? Ольга назвала.

– Ожидай: можешь быть вызвана как свидетельница. Грамотная?

– Не обучена…

– С Богом.

В вагон Ольга возвратилась уже не дворянкою N но крестьянкою Акулиною Лаптиковою. Свой собственный паспорт Ольга-Акулина запрятала в своих вещах, а по паспорту Лап-тиковой явилась в Клин к обозначенным в препроводительном письме господам. Оставаться у них на службе она, конечно, не собиралась: она ехала, как рекомендованная белая кухарка, а и готовить-то путем не умела, – разве самые простые кушанья.

– Больше недели меня не продержат, выгонят, – рассуждала она. – А мне того и надо. Как приеду на место, сейчас себе сошью шерстяное платье, чтобы сколько-нибудь вид иметь. А потом – в Москву, там меня никто не знает. С этим видом да с моей наружностью и ловкостью я себе хорошее место найду. Денег тратить не буду, посылать мне некуда, харчи готовые, одеться, обуться простому человеку немного надо, – скоплю сто рублей, тогда можно будет и опять дворянский паспорт вытянуть из-под спуда, и опять поеду в Петербург искать места подходящего, приличного… С одежею да с возможностью выжидать, перебиться, – найти место можно. А без этого нашей сестре, горемыке, одно место – на панели.

Действительно, господа в Клину продержали Ольгу недолго. Несколько дней она сказывалась больною, а когда выздоровела и стала готовить, господа разразились лютою бранью на мошенничество конторы, приславшей им вместо опытной кухарки совсем первобытную стряпку, и выдали девушке расчет и денег на обратный билет. Как и собиралась, она отправилась в Москву, записалась в тамошних конторах и, благодаря своей симпатичной внешности и представительности, действительно, в самом скором времени получила место горничной в богатом купеческом доме.

Место Ольге попалось чудесное: дела мало, денег много. С подарками, «на-чаями» и т. д. она зарабатывала рублей 25 в месяц. Пятнадцать тратила на себя, десять относила на книжку, в сберегательную кассу. В доме было много женщин. И хозяйке, и дочерям ее очень полюбилась красивая, смышленая, отесанная горничная. Ей много дарили вещами, и обращались с нею настолько хорошо, что Ольга не раз подумывала, уж не признаться ли ей во всем? Люди хорошие, – авось помогут и на ноги поставят. Но ложный стыд и страх, что ей не поверят, заподозрят за нею какое-нибудь темное дело, ее удержали.

– Еще боялась: за беглую нигилистку почтут, – наивно оправдывалась впоследствии девушка.

В скором времени хозяйка Ольги отправилась в Крым и взяла ее с собою прислугою. В Крыму они оставались недолго: пришла телеграмма, что в московском доме случился пожар, много погорело. Возвратясь в Москву, Ольга убедилась, что в числе других погоревших вещей погиб и ее сундучок. Дорогого в нем ничего не оставалось, но… между крышкою и обивкою его был Ольгою заклеен второй ее паспорт, на собственное ее имя Ольги N. Таким образом, она утратила свою настоящую личность и навеки осталась крестьянкою Акулиною Лаптиковою. Поразило ее это страшно; она плакала горькими слезами, не смея никому объяснить, о чем так горько разливается. Хозяйка, чтобы утешить ее в пропаже погорелого имущества, подарила ей несколько денег, но радости оттого Ольге не прибавилось.

Сто рублей она давно накопила, но полагала, что теперь они ей – ни к чему. Об ее сбережениях было известно в доме, и Ольге отбоя не было от женихов, которые сватались к ней и сами, и через свашек, чуть не каждый день. Разумеется, она всем упорно отказывала и сердила тем свою хозяйку, которой непременно хотелось в награду за хорошее поведение выдать Ольгу замуж – «покуда не свертелась». Она даже нашла ей сама жениха, одного из приказчиков своего мужа, человека нестарого, солидного и красивого. Ольга и ему отказала. Хозяйка очень разгневалась. В этом упорстве Ольги она видела что-то скверное, безнравственное.

– О красоте своей много мечтаешь! – жестоко говорила она, – в содержанки собираешься.

– Помилуйте, барыня! – оправдывалась девушка в напрасных слезах.

– Тогда – какого же ты принца дожидаешься?!

Одна из барышень по зиме была просватана. Жених ее, московский купчик-ухарь, из цивилизованных, женился ради денег. Некрасивой и золотушной невесте он возил букеты и конфеты, а хорошенькой горничной при каждом удобном случае подмигивал, – золотой сунет в руку, то ущипнет, то поцелует. Девушка была в отчаянии. Под гнетом этого назойливого ухаживания она чувствовала себя чуть не преступницею.

– Совестно уж очень! Люди меня обласкали, одели, обули, а выходит, точно я вместо благодарности отбиваю.

Пошла и рассказала все хозяйке. Вышел скандал. Жениху отказали, а «Акулину» – тоже со двора долой, чтобы вперед застраховать хозяйских дочерей от опасной конкуренции. История огласилась, и в хороших купеческих домах «Акулина» места не нашла, пришлось спуститься пониже, приютиться в семье какого-то бухгалтера… Но и отсюда ее выжила злополучная красота! Она начинала Ольге мешать почти столько же, сколько стеснял ее когда-то дворянский паспорт, но отделаться от этой обузы было труднее, чем от старой.

Так, переходя с места на место, Ольга переменила нескольких хозяев. Замуж она упорно не шла, все надеясь, что как-нибудь, хоть чудом, да выскочит на прежнюю свою колею, вернет утраченное звание, поедет в Петербург, и тогда начнется для нее жизнь сызнова. В прошлом году случилось ей жить на месте, в подмосковном дачном поселке. За нею стал сильно ухаживать местный лавочник, человек зажиточный, из кулаков, красивый, властный, грубый. Ольга отвергла его искания так же, как и все другие. Но это был хищник не из таких, чтобы упустить полюбившуюся им добычу. Однажды Ольга пила чай в гостях у какой-то нянюшки-соседки, и та угостила ее вареньем, покушав которого, девушка впала в глубокий, мертвый сон. Пробудилась она в объятиях своего преследователя.

Лавочник успокоил взрывы отчаяния погубленной девушки обещанием жениться на ней по осени, и Ольга покорилась своей судьбе с тупым фатализмом, который вообще овладел ею с тех пор, как пожар уничтожил ее подлинный документ…

– Да неужели вы даже ни разу никого не спросили, как вам восстановить себя в утраченных правах? – спрашивали ее впоследствии.

– А кого я спрошу? кому доверюсь? Ведь признаться надо было бы… Страшно! Я законов-то не знаю…

Когда осень пришла, и господа Ольги вслед за другими дачниками потянулись в город, – лавочник объяснил своей невесте, что он с удовольствием и в самом деле женился бы на ней, если бы, к несчастью, уже не был женат. Ольга, как сама выражается, «наплевала ему в глаза», но – ей оттого лучше не стало. Она была беременна. Господа, сожалея о ее печальной истории, держали ее у себя, пока ее положение не сделалось слишком заметным, – затем, конечно, уволили… Ольга съехала на квартиру, которую ей посчастливилось найти задешево у какой-то повивальной бабки. Та уговорила молодую женщину, – когда ребенок родится, сдать его в воспитательный дом, а самой пойти в кормилицы…

– Выгоднее этих мест, если в хороший дом попасть, негу. Ты красавица, тебя в любой княжеский или графский дом руками оторвут…

И действительно, когда пришла пора, место она нашла Ольге превосходное… Но – на этом месте она и встретилась со своею теткою…

– Где же теперь эта Ольга? – спросил я рассказчика.

– У тетки живет… Ту страшно поразила ее история… Клянет себя, что загубила девку, ухаживает за Ольгою, как за родною дочерью… Деньжонки-то теперь есть, можно жить не ссорясь.

– Что же так до конца дней своих она и останется в крестьянских девицах Акулинах?

– Нет, устраиваем ей восстановление в правах. Только – сложная штука.

– Почему?

– Да потому, что и тетка, и господа эти, у которых она в мамках жила, наглупили, огласили историю. Проще бы всего – Акулинин паспорт сейчас же в клочки, приехать на родину и заявить о потере вида на жительство. Никаких бы хлопот… Там ведь ее все знают. А тут стало известно, что она по чужому виду проживала…

– Так что же?

– Преступление же это. Уголовщина. Ну спросят, а как достался вам этот чужой вид? Присвоила, – опять преступление. От кого? От женщины, погибшей при сомнительных обстоятельствах… фатальный круг уголовных сцеплений. Придется перешагнуть через суд и публичную огласку, – нечего делать. А она и слышать не хочет. Чуть о суде упомянем, так и затрепещется…

– Знаете что? – сказал я.

– Что?

– Посоветуйте-ка тетке этой Ольги поскорее приискать ей жениха, а Ольге – непременно немедленно выйти замуж.

– Что же будет?

– Да очень просто, получится третья фамилия, в которой утонут и Ольга N и Акулина Лаптикова… Останется новая полноправная имярек какая-нибудь.

Адвокат засмеялся.

– Знаете, а ведь это идея. Но Акулина-то останется, все-таки…

– Что за важность? Это уже от мужа зависит, каким уменьшительным именем звать свою жену. Можно Акулину Олею кликать, и Ольгу Акулею… дело вкуса и привычки.

Такие-то причуды случаются на свете, господа!

1898