Мешок с углем весил восемьдесят килограммов.

Лебедка поднимала из третьего трюма четыре таких мешка.

Тут мешок надо было подхватывать, вскидывать на плечо и тащить на нос. Там из него высыпали уголь в трюм, выбрасывали назад. С пустым мешком бежали снова на корму, бросали вниз, а полный мешок в восемьдесят килограммов уже ждал опять.

Первый мешок мне показался не очень-то и тяжелым. Я даже на плечи его не взвалил, а потащил на спине.

Навстречу мне спешил Отто Юльевич. Он уже отнес свой мешок.

— Петя, ни в коем случае не носите на спине. Только на плече — иначе вы быстро свалитесь, — сказал он.

Следующий мешок я, как все, нес на плече.

К одиннадцатому мешку стал уставать.

— Петя, держись! — крикнул доктор Лимчер. — Через пять минут перекур.

Пять минут — это как раз, чтобы дотащить еще один мешок.

Мы отдыхали ровно десять минут, прислонившись к поручням.

— Не пускает нас дух Норденшельда. Сам в этом месте зазимовал и других держит, — пошутил Кренкель.

Тогда он еще мог шутить.

— Встали, — сказал доктор Лимчер на десятой минуте.

Второй и третий часы я работал как заведенный.

Хватал за веревки мешок. Мне помогали закинуть его на плечо. Иду по ступенькам на палубу. Навстречу бежит кто-нибудь с мешком пустым. Я шел пошатываясь, но улыбался. Все, пришел. Сбросил. Теперь полминуты можно постоять. И еще минуту отдохнуть, пока пустым снова шел на корму.

Руки были в рукавицах, но их все равно больно терли веревки. Болели спина и шея.

Я шел с пустым мешком, расслабленно опустив руки, а радист Кренкель навстречу мне нес полный. Вдруг он пошатнулся, и мешок его стал падать. Я едва успел подхватить этот его мешок.

— Скользко тут, — пробормотал Кренкель, — ты прости.

Лицо у него было совершенно белое, даже под угольной грязью это было заметно.

Я помог ему положить мешок на плечо, но через секунду он опять как бы споткнулся.

— Кренкель! — подскочил к нему доктор Лимчер. — Я тебе говорю, поставь мешок. Нельзя с твоим сердцем такую нагрузку! Других у нас работ нет, что ли?

— Это не нагрузка, — бормотал Кренкель. — Не видишь, тут скользко, я и споткнулся.

— Идем, я тебя поставлю на другой участок. — И Лимчер взялся за мешок Кренкеля.

Но Кренкель стал вырывать его у Лимчера.

— Я не хуже других, понятно вам! — кричал он и тащил мешок на себя.

Наконец он взвалил уголь на плечо и пошел с ним на нос.

И тут я понял, что не у меня одного болят руки и ноги. У всех они болят сейчас. Но все носят и терпят. И даже сердечники вон таскают мешки. И сам Отто Юльевич. Он еще пошутить успевал, когда шел налегке.

И я так разозлился на лед, который сломал нам лопасти. И на этот проклятый уголь, который носишь и носишь, а его все не становится меньше! Я схватил очередной груз, и он показался мне легче.

В последние минуты около нас стояла бригада Громова.

— Сто двадцать шесть подъемов за смену! — сказал кто-то из них с уважением. — Нам такое не выдать.

— Выдадим. Сделаем сто пятьдесят, ясно? — ответил Громов зычным своим голосом.

Мы пошли в душ. По полу от нас текли черные струи.

Минут через пятнадцать в кают-компании мы ели уже полуобед-полуужин.

А потом без сил повалились на койки и сразу заснули.