Глав-Матушка.

Как-то вечером в Рубе я смотрела на ее морщинистое лицо сквозь бокал с эльзасским вином. Рядом был вокзал, слышались гудки поездов.

Я убита.

Цюрих, 8 октября. Восьмого октября будет четыре года. Еще поезда. Еще номера в отелях. Все так отчетливо.

Как говорили, когда я была маленькая? Волосы мои светлые, глаза мои черные, душа моя черная, ружье мое холодное. Сама не знаю, что я несу.

Со вчерашнего дня я видела столько кипарисов. Прованс – это кладбище. Я буду спокойно спать там, вдали от «звуков бала»[40].

Отель «Белла Виста» недалеко от Кассиса. В каком-то переулке мне на лоб падает капля воды. Грузовой автовокзал в Марселе. Крепость Вильнёва, ее бойницы. Господи, сколько я искала, а нашла только саму себя.

Стекла очков у меня запотели, когда я открыла багажник машины, к тому же они были слишком темными – я ничего не увидела. Предзакатное солнце, опустившись на уровень эспланады, светило прямо в ветровое стекло, обтекая глубокую разверстую яму багажника. Из этой жуткой темной ямы мне в лицо ударил чудовищный запах.

Я вернулась к мальчугану по имени Титу, попросила передать мне мою сумку и поменяла очки. Я устояла на ногах, руки почти не дрожали. Я ни о чем не думала. Мой мозг словно парализовало.

Я снова открыла багажник. Мужчина был завернут в ковер, он лежал, поджав босые ноги. Голова высовывалась из пушистой красной шерстяной ткани, упираясь в стенку багажника, повернутая ко мне в профиль. Я видела открытый глаз, гладкие волосы с проседью на висках, почти прозрачную кожу, обтягивающую острые скулы. Он был лет сорока или вообще без возраста. Я изо всех сил старалась не дышать, но все равно задыхалась. Я протянула к нему свою забинтованную руку, потянула на себя край ковра, чтобы увидеть его. Он был одет, скорее всего, в халат-кимоно из светлого шелка, то ли голубого, то ли зеленого цвета, воротник более темного оттенка был распахнут, обнажая бледную грудь. В ней ровно посередине зияли две дырки, глядя на которые можно было заорать от ужаса, четкие, как следы от пуль, а вытекшая из них кровь лишь запеклась тонкой черной корочкой на груди, остановившись на уровне горла.

Я захлопнула крышку багажника, голова закружилась, и я рухнула на него. Помню, что я хотела встать на ноги, пыталась подняться под палящими лучами солнца, я даже чувствовала под правой рукой, под щекой обжигающий металл машины. А потом поняла, что рядом стоит перепуганный мальчуган по имени Титу, я хотела сказать ему, чтобы он подождал, что это все ерунда, но не смогла.

Он плакал. Я слышала его плач и раскаты смеха вдалеке, на пляже. Девушки в бикини носились по эспланаде, догоняя друг друга. Никто не обращал на нас внимания.

– Не плачь. Все прошло, смотри.

Его карты валялись на земле. Стараясь подавить рыдания, он обхватил руками мои колени, уткнулся головой мне в юбку. Я наклонилась, поцеловала его несколько раз в макушку, пытаясь его успокоить:

– Ты же видишь, со мной все в порядке. Я споткнулась и потеряла равновесие.

Багажник был закрыт, и, скорее всего, он не мог почувствовать жуткий запах, от которого меня до сих пор тошнило. И все же я отвела его подальше, к передней части «Тандербёрда». Он потребовал назад свои карты и монетку в пятьдесят сантимов, которую я дала ему. Я их подняла. Когда я подошла к нему, он пальцем рисовал кружки на крыле машины. Сказал, что это морские ежи.

Я притянула его к себе, села на край тротуара, чтобы его лицо было рядом с моим, и спросила, как же он мог увидеть, что лежит в моем багажнике. Я говорила очень тихо, почти неслышно, очень ласковым голосом. Наверное, сердце у меня билось громче.

– Ты ведь сам не мог его открыть, правда? Кто же его открыл?

– Другой дядя, – сказал Титу.

– Какой другой дядя?

– Другой.

– Тот, кто вел мою машину?

– Не знаю.

– Ты смотрел внутрь вместе с ним?

– Нет, я стоял вот там, сзади.

Он показал мне на желтый «Рено Дофин»[41], припаркованный рядом с «Тандербёрдом».

– Это было давно?

– Не знаю.

– А ты потом ходил к маме?

Он подумал. Я вытерла рукой дорожки от слез на его щеке.

– Да, два раза.

– А дядя, который открывал багажник, не видел, что ты смотришь?

– Видел. Он сказал мне: «Убирайся отсюда!»

Я слегка удивилась, потому что приготовилась к другому ответу, потом вдруг под этим палящим солнцем почувствовала, что меня бьет озноб. Теперь я была уверена, что Филипп не уехал из Кассиса, что он следит за нами.

– Он видел тебя? Ты уверен?

– Он мне сказал: «Убирайся отсюда!»

– Послушай, а как выглядел этот дядя? У него был галстук? Темные волосы?

– У него был черный галстук. И чемодан.

– А куда он ушел?

Он снова задумался. Пожал плечами, как взрослый, и неопределенно указал в сторону то ли пристани, то ли деревни, короче, непонятно куда.

– Идем, я должна отвести тебя к маме.

– А завтра ты придешь?

– Приду.

Я отряхнула от пыли юбку, отвела его за руку на эспланаду. Он показал мне свою маму, самую молодую в группе женщин в купальниках, расположившихся на пляже. Очень загорелая блондинка смеялась, переговариваясь с подружками, вокруг них громоздились флаконы с кремом для загара и стопки журналов. Она увидела своего сынишку и приподнялась на локте, чтобы позвать его. Я поцеловала Титу, помогла спуститься по лесенке. Когда он подбежал к матери, я ушла. Мне казалось, что ноги у меня совсем не гнутся, как у манекенов в витринах.

Мне не хотелось возвращаться к машине, к мужчине с пробитой грудью. Я понимала, что единственное разумное действие – это пойти в полицию. Во всяком случае, нужно держаться подальше от пляжа. Я говорила себе: «Если Филипп знает, что малыш Титу видел то, что лежит в багажнике, он должен беспокоиться и наверняка бродит где-то неподалеку, наблюдая за ним. Может быть, он и сейчас здесь и теперь следит за мной. Но я заставлю его проявиться».

Но при этом я считала, что рассуждаю нелепо. Если он избавился от трупа, засунув его в машину, которую считал моей, значит, не придавал значения тому, что я потом могу рассказать. Тогда ему тем более наплевать на показания малолетнего свидетеля.

Я ходила по порту среди равнодушной толпы, и мое сердце замирало всякий раз, когда кто-то меня толкал, потом вышла к пустынным улочкам, которые уже много часов назад покинуло солнце, и там я замерзла. В окнах сушилось белье. Когда я остановилась посмотреть, что делается у меня за спиной, мне на лоб капнула вода, и я вздрогнула всем телом, почти закричала. Но надо признаться: меня никто не преследовал.

Позже я спросила дорогу и отыскала полицейский участок на маленькой площади, обсаженной платанами. Я издали посмотрела на входную дверь, на пороге которой курили двое мужчин в форме. Мне казалось, что я впитала в себя этот удушающий, омерзительный запах неизвестного мне мертвеца в «Тандёрберде». Но у меня не хватило смелости войти туда. Что я им скажу? «Я позаимствовала машину моего босса, абсолютно незнакомый мне парень ее угнал, и я нашла ее здесь вместе с трупом в багажнике, я ничего не могу объяснить, но я ни в чем не виновата?» Кто мне поверит?

Я дождалась наступления ночи в какой-то пиццерии, напротив жандармерии, сидя у окна второго этажа. Я надеялась, что хоть немного приду в себя и смогу понять, что же могло произойти за те два часа, пока Филипп находился в машине один. Должно быть, случилось что-то непредвиденное, внезапное, потому что, когда он уходил от меня, его взгляд был совершенно спокоен. В этом я уверена. Или почти уверена. А вообще-то нет…

Я заказала коньяк, но, когда поднесла к губам, меня стало мутить, и пить его я не стала.

Если я пересеку площадь, на которую выходит окно, у которого сижу, меня не отпустят, пока не проведут расследование, а это может длиться много дней и даже недель. Мне в голову пришел целый калейдоскоп образов: вот меня везут в марсельскую тюрьму, велят снять одежду, надевают серую робу – одежду тех, кто находится в предварительном заключении, мажут чернилами пальцы на правой руке, запирают в темноте. Потом они будут копаться в моем прошлом, где обнаружат лишь один недостойный поступок, наверняка свойственный большинству женщин, но этого будет достаточно, чтобы очернить и моих знакомых, и человека, которого я люблю.

Нет, не пойду.

Но сильнее всего я пыталась убедить себя в том, что происходящее со мной – неправда. Или что, по крайней мере, обязательно произойдет нечто, и внезапно все развеется, как сон.

Я вспомнила окончание школы в Рубе, вечер после устного экзамена. Результаты вывесили очень поздно. Я несколько раз просмотрела списки, моего имени в них не было. Я долго бродила по улицам с выражением отчаяния на лице, но в душе теплилась безумная надежда: это просто ошибка, справедливость будет восстановлена. Было уже начало одиннадцатого вечера, когда я встретилась с Глав-Матушкой в аптеке ее брата. Она дала мне выплакаться, а потом сказала: «Пойдем посмотрим вместе эти списки, яумею их читать лучше, чем ты».

Вдвоем глубокой ночью в пустом дворе лицея мы зажигали спичку за спичкой, чтобы снова прочитать списки в поисках моей фамилии, уверенные, что она должна там быть, и действительно нашли ее. Я даже получила оценку с отличием.

И в тот самый вечер в ресторане возле вокзала Рубе, в конце ужина, когда мы пили эльзасское вино, чтобы «отметить такое событие», я обещала Глав-Матушке, что буду разговаривать с ней, как с живой, даже после ее смерти. Я всегда так и делала, за исключением моей поездки в Цюрих четыре года назад, потому что мне было стыдно, и я бы не простила себе, если бы вспоминала ее, стараясь утешиться.

Я думала о ней, сидя у окна пиццерии, думала о Цюрихе и о сыне человека, которого я люблю, ну и, конечно, о маленьком Титу, которому не больше четырех-пяти лет, и все смешалось, я снова видела дочку Аниты и даже девочку с автозаправки в Дё-Суар-лез-Авалоне, как ее зовут, ведь отец называл мне ее имя? Мне пришла в голову мысль, что дети, которые встретились мне на пути, их взгляды, их игрушки – лысая кукла, колода карт – воплощают чудовищную, заслуженную мной кару.

К столу подошла официантка, которая приносила мне коньяк, но мне потребовалось несколько секунд, чтобы обратить на нее внимание. Даже не издалека, а словно из другой вселенной послышался ее голос, терпеливо повторявший одно и то же:

– Мадемуазель, это вы мадемуазель Лонго?

– Да.

– Вас к телефону.

– Меня?

– Так вы же мадемуазель Лонго?

Хотя все происходившее было лишено смысла, я, непонятно почему, все же удивилась. Я встала и пошла за ней. Проходя по залу, я взглянула на то, что уже час с лишним окружало меня: посетители, довольно многочисленные, красно-белые клетчатые скатерти, запах теплого теста и майорана. Телефонная кабина находилась на первом этаже, рядом с печью для пиццы, и воздух был каким-то разряженным, нестерпимо сухим.

Я не очень хорошо различала голос, но это был он, Филипп.

– Ты еще долго будешь тут сидеть, Дани? С меня хватит, я сваливаю. Дани? Ты меня слышишь?

– Да.

– Дани, давай договоримся.

– Ты где?

– Недалеко.

– Ты видел, как я сюда зашла?

– Да.

– Скажи, где ты, Филипп?

Он не ответил. Я слышала его дыхание на другом конце провода. Я поняла, что ему страшно, ему тоже страшно. Наконец он произнес каким-то свистящим голосом, от которого задребезжал звук в трубке:

– Откуда ты знаешь мое имя?

– Я открыла утром твой бумажник.

– Зачем?

– Чтобы знать.

– И что ты узнала?

Теперь не отвечала я.

– Послушай, Дани. Если ты сделаешь так, как я скажу, мы можем где-то встретиться.

– А если нет?

– Если нет, я иду прямо в то здание, которое напротив тебя! Ты меня слышишь?

– Слышу. Я тебя не понимаю.

Очередное молчание.

– Филипп?

– Перестань называть меня так.

– Где ты хочешь встретиться?

– В глубине порта есть дорога, она ведет в бухту Пор-Миу. Спроси, если не найдешь. Через два или три километра после выезда из города увидишь отель «Белла Виста», там заказан номер на твое имя.

– На мое?

– Я им звонил. Я бы предпочел поближе, но все забито. Туда нужно ехать на машине.

– Я не хочу садиться в эту машину.

– А я хочу, чтобы ты увела ее отсюда и чтобы тебя в ней видели. В отеле «Белла Виста» сними костюм, переоденься. Я перезвоню через двадцать минут, чтобы проверить, доехала ли ты. Потом мы увидимся.

– Где?

– Сначала поезжай туда. Имей в виду, Дани, не пытайся меня обдурить, ты рискуешь гораздо сильнее, чем я.

– Ты так думаешь?

– О да! И не забудь: сними с себя этот белый костюм.

– Ничего этого я делать не собираюсь.

– Как тебе угодно. Я звоню через двадцать минут. А потом – тем хуже для тебя.

– Но почему бы не встретиться здесь и прямо сейчас?

– Значит, ты все-таки хочешь, чтобы мы встретились? Тогда условия буду диктовать я, а не ты.

– Я все равно ничего не понимаю.

– Тем лучше.

Он повесил трубку. Я тоже, дрожащей рукой.

Было уже совсем темно, когда я села в машину. За моей спиной, по краям огромной рыночной площади светились ярмарочные балаганы. Среди звуков венского вальса слышались выстрелы из тира. Чуть поодаль – эстрада для оркестра, гирлянды лампочек, приготовленных к завтрашнему вечеру.

Я медленно двигалась через порт. Террасам кафе было тесно на тротуарах, и они вылезали на мостовую. Пахло анисом и морем. Беззаботная толпа обтекала машину и расступалась очень неохотно. Я спросила, как мне проехать. При выезде из городка дорога резко шла на подъем, тянулась вдоль новеньких домов, обитатели которых ужинали на балконах, а дальше начинался освещенный луной пустынный пляж из белой гальки.

Отель «Белла Виста» с башенками в псевдомаври-танском стиле возвышался на краю высокого мыса, среди сосен и пальм. Там было многолюдно, и ярко горели огни. Я оставила «Тандербёрд» у въезда в сад. Отдала чемодан портье в ливрее с золотыми галунами, подняла верх машины, заперла на ключ обе дверцы и багажник.

За стойкой регистрации молодая женщина помогла мне заполнить формуляр. Сообщая, кто я такая и откуда приехала, я подумала об отеле в Шалоне, снова в памяти возникло лицо Филиппа, которого я там встретила, я подумала, до чего он красив и просто неотразим, и немного приободрилась. Да, я полное ничтожество!

Номер был маленький; ванная, отделанная кафелем в цветочек, новая мебель, вентилятор, гнавший горячий воздух, открытое окно, выходившее на море. Минуту я смотрела, как внизу в бассейне с громкими криками резвятся девушки и парни, потом разделась, приняла душ, стараясь не намочить голову и повязку.

Телефон зазвонил, когда я вытиралась. Телефонистка переключила абонента на мой номер.

– Ты готова? – спросил Филипп.

– Еще несколько минут. Что мне надеть? У меня не такой большой выбор.

– Что угодно, только не костюм.

– Почему?

– Я уже достаточно примелькался в его обществе. Встречаемся в Марселе через час.

– В Марселе? Но это же безумие! Почему не здесь?

– В этих краях я тоже уже примелькался. Во всяком случае, сейчас я в Марселе.

– Я тебе не верю.

– Веришь не веришь, но так оно и есть. Ты ориентируешься в Марселе?

– Нет.

– Черт! Дай подумать.

Я дала ему подумать. Я видела у себя на коже отметку, которую он оставил прошлой ночью, когда мы оба рухнули в бездну, а он изо всех сил сжимал меня в объятиях, тогда казалось, что я обнимаю испуганного ребенка. Я тихо сказала:

– Филипп, я назначила тебе свидание в записке на холме, там, где ты меня бросил.

– Свидание?

– На случай, если ты вдруг туда вернешься. В десять вечера у дома десять на улице Канебьер.

– Ты знаешь Канебьер?

– Нет, но ее наверняка нетрудно найти.

– Хорошо. Скажем, в десять тридцать. Оставь машину на соседней улице и приходи пешком. Я буду тебя ждать.

– Не вешай трубку.

Но он повесил. Я спросила у телефонистки, откуда мне звонили. Из Марселя. Я оделась, поколебавшись несколько мгновений между брюками, которые носила накануне вечером, и платьем из белого шифона. Я выбрала платье, поскольку, совершенно очевидно, он боялся, чтобы его увидели со мной в той же одежде, которую я надевала во время путешествия. Если бы в тот момент я могла соображать, то предосторожности этого проходимца меня бы даже рассмешили. Я причесалась. В зеркале отражалась самая обычная я, и все выглядело настолько реально, что я зажмурилась.

Марсель был самым протяженным и запутанным из всех известных мне городов. Улицы, более узкие, чем в Париже, разбегались во всех направлениях и никуда не вели, с какой стороны ни въехать. Мне несколько раз пришлось останавливаться и спрашивать дорогу у прохожих. Я ничего не понимала из их объяснений, кроме слова «бедная». Мне говорили: бедняжка, бедная девушка, бедная вы моя, бедная. И всякий раз оказывалось, что я еду в противоположную от Канебьер сторону.

Наконец в каком-то месте, которое называли Биржа, я нашла огромную парковку. Поставила машину, заперев ее на ключ, и пошла прямо: первый же переулок привел меня на огромную улицу, которую я искала, почти к тому дому, где я назначила свидание. В доме десять, почти у Старого порта, размещалось агентство путешествий. Рядом был большой ресторан «Синтра», на тротуарах сидели посетители, синие автобусы сновали по мостовой, и повсюду горели яркие неоновые огни.

Филиппа не было, но я догадывалась, что он где-то поблизости, наблюдает за мной. Я подождала несколько минут, расхаживая взад и вперед, разглядывала, как в тумане, оптические приборы в витрине магазина, потом он тронул меня за плечо. Он по-прежнему был в бежевом полотняном костюме и черном галстуке. Мы долго смотрели друг на друга, не сказав ни слова, стоя лицом к лицу в сутолоке толпы. Мне кажется, я сразу поняла, заметив, как он осунулся за это время, что он никогда никого не убивал, и его эта история потрясла не меньше, чем меня. Он спросил:

– Где машина?

– На парковке, сзади.

– Он все еще там?

– А куда он мог деться?

– Кто это, Дани?

– А это у тебя нужно спросить!

– Не кричи, иди сюда.

Он взял меня за локоть и потащил в сторону порта. Мы пересекли освещенную площадь, передвигаясь от одного островка безопасности к другому, пробираясь через зазоры, случайно образовавшиеся в безумном потоке машин. Он взял меня за правую руку и не отпускал. Мы шли очень долго по набережной, которая называется Рив-Нев. Он объяснил приглушенным голосом, не поворачивая головы в мою сторону, что угнал «Тандербёрд», чтобы его продать, что ни разу не останавливался по пути в Кассис, что там, осматривая машину в последний раз перед тем, как отвезти ее владельцу гаража, открыл багажник и обнаружил там этого мертвеца. Тогда он испугался, следил за маленьким Титу, не знал, что ему делать. Он решил, что этого человека убила я и что теперь воспользуюсь ситуацией, чтобы свалить все на него. Он был уверен, что больше никогда меня не увидит. Мое появление окончательно сбило его с толку.

В ночной темноте мы сели на краю набережной на груду сточенных волнами досок. Он спросил, как я напала на его след, после того как он бросил меня на озере Бер.

– Я позвонила в ресторан, где мы ели днем.

– Да, в хладнокровии тебе не откажешь.

– В Кассисе ты следил за мной? Почему сразу же со мной не заговорил?

– Откуда я мог знать, что у тебя на уме? Чья это машина?

– Моего босса.

– Он тебе ее дал?

– Нет, не дал. Он не в курсе, что я ее взяла.

– Кто бы мог подумать!

В его взгляде я могла прочесть кучу вопросов, а он, наверное, столько же – в моем. Он по-прежнему сжимал мою правую руку, но нас сковывало взаимное недоверие. Наконец он нарушил молчание:

– Ты правда не знаешь этого человека?

– Нет.

– Ты что, не знала, что он в твоем багажнике?

– Ты видел, когда я открывала багажник в Кассисе. Разве похоже, будто я знаю, что он там лежит?

– Ты могла разыгрывать комедию.

– Ты тоже умеешь ее разыгрывать. Похоже, ты большой специалист в этом вопросе, разве не так? Со вчерашнего вечера только и делаешь, что играешь.

– Тогда выходит, его кто-то туда подложил, но вовсе не я. Подумай немного, Дани. Этот тип был мертв еще до того, как мы встретились!

– Откуда ты знаешь?

– Глаза-то у меня есть! Он умер, по крайней мере, сорок восемь часов назад.

– Но ты мог засунуть его в багажник уже после того, как его убил, и даже намного позже.

– Когда, например?

– В Шалоне, вчера вечером.

– Нет, надо же, только вообрази себе, как я прогуливаюсь целый день с трупом под мышкой. В Шалоне? Спустись на землю, дорогая! Впрочем, прости, мне очень неприятно тебе угрожать, но у меня найдется куча свидетелей, которые видели, что я делал вчера и позавчера. Да, я таскался с чемоданом, это так, но попробуй доказать, что внутри я мог спрятать труп. Желаю успеха!

Он встал и отошел от меня. Я быстро сказала:

– Прошу тебя, Филипп, не бросай меня.

– Я тебя не бросаю.

Какое-то время, довольно долго, он сидел, повернувшись ко мне спиной, возле какой-то раздолбанной лодки, глядя на темную воду Старого порта, в которой отражались неподвижные огни. Городской шум остался где-то далеко от нас. Наконец он спросил:

– А какой из себя твой босс? Он при случае не мог кого-то прикончить?

Я пожала плечами и не ответила. Он повернулся, взвинченный, напряженный от раздражения, и бросил:

– Черт возьми, я ничего не понимаю! Только хочу сказать одно: скорее всего, этот жмурик уже загорал в машине, когда ты ее «позаимствовала»!

– Нет. Когда я ее взяла, багажник был пустой. Я знаю, я смотрела.

– Допустим. А по дороге ты его открывала?

– Кажется, да.

– Где в последний раз?

Я вспомнила, как ехала по Седьмой и Шестой автомагистралям, начиная с Фонтенбло. Помню, как открывала багажник, чтобы положить туда только что купленный чемодан. Но потом передумала.

– В Фонтенбло он был пустой.

– Так это еще когда было… А потом ты останавливалась?

– В Жуаньи, в кафе. Там я встретила того дальнобойщика, который стащил у меня букетик фиалок. Но было светло, машина стояла у самой двери, открыть багажник и положить туда тело было невозможно.

– И ты уверена, что до Кассиса больше не открывала багажник?

– Я бы помнила.

– А после Жуаньи ты где останавливалась?

– На автозаправке в Авалоне. Там машина стояла очень долго. Ее даже переставили на другое место, пока я была у врача.

Он посмотрел на мою повязку. Я прочла в его взгляде, что он вспомнил мой рассказ про покалеченную руку, про людей, которые узнавали меня по дороге, когда я якобы ехала в обратном направлении, хотя я утверждала, что в это время находилась в Париже. Он только произнес:

– Знаешь, в твою историю трудно поверить.

Я не нашлась, что ответить, чтобы убедить его. Мне этого вообще не хотелось. Он заметил, что мне холодно в тонком белом платье, снял пиджак и набросил мне на плечи. Его лицо было очень близко от моего, он шепнул:

– А ты не врешь, Дани?

– Клянусь тебе.

– Даже если ты его застрелила из ружья, я помогу тебе, слышишь?

– Из ружья? Его застрелили из ружья?

Я невольно повысила голос, и он сорвался, прозвучал визгливо и комично. Не знаю почему, из глаз потекли слезы.

– Да, я уверен, потому что оно лежит рядом с ним.

– Оно – это что?

– Да ружье, черт возьми! Самое что ни на есть настоящее! В твоем багажнике! Ружье! Скажи, меня-то ты, по крайней мере, узнаешь?

Он обхватил мою голову руками и стал ее трясти, словно хотел меня разбудить.

– Перестань! Я не видела ружья.

– Интересно, а что ты вообще видела? Ковер видела? Мужика видела? Ну так вот, при нем ружье!

Он отпустил меня, развернулся и пошел – руки в карманах, гордо расправив плечи в белой рубашке. Я поднялась и пошла за ним следом. Он заставил меня пересечь шоссе, сказав, что у него кончились сигареты, что он голоден и у него нет ни гроша. Мы зашли в переполненный бар, стены были увешаны сетями и усыпаны ракушками. Я купила пачку «Житан» и спички. У стойки он выпил кружку пива и съел бутерброд. Он молчал и не смотрел на меня. Я спросила:

– А как ты сам добрался до Марселя?

– Послушай, какое тебе дело?

– Где твой чемодан?

– Не твое дело.

Когда мы вышли, он обнял меня за плечи и притянул к себе. Вырываться мне не хотелось. Мы шли, прижавшись, по тротуару, уставленному пустыми ящиками, от которых разило водорослями. Пересекли большую площадь возле Старого порта. Когда мы проходили мимо зеркальной витрины какого-то ресторана, мелькнули наши лица, мое белое платье, его пиджак, наброшенный мне на плечи, и, наконец, он и я, обнявшись, среди всполохов неона в тысяче километров от моей обычной жизни. Нет, я не выдумываю, именно это показалось мне самым невероятным.

На улице Канебьер прохожие смотрели на нас. Я спросила у него, куда мы идем.

– К машине. Нужно разобраться, кто этот тип. Нужно посмотреть еще раз.

– Прошу тебя, не надо, я не смогу.

– Зато я смогу.

На парковке, среди сотен других машин, мы несколько минут неподвижно стояли перед «Тандербёрдом». Я достала ключи из сумки, но он их не брал. Мимо нас пробежала группа подростков, они громко переговаривались и жестикулировали, потом прошла женщина в мятом платье, она беззвучно шевелила губами, склонив голову под тяжестью неведомых забот. Филипп велел мне сесть за руль, чтобы найти место поспокойнее и тогда открыть багажник.

Мы поехали на набережную Рив-Нев, повторив путь, который проделали пешком. Когда я повернула на улицу, которая, пересекая весь город, круто уходила наверх, он неожиданно произнес:

– Может быть, нам все же удастся как-то выпутаться из этой истории, Дани. Если тебе подбросили этого типа где-то по дороге, то никто об этом не знает, кроме сукина сына, который его туда засунул. Ты с ним никак не связана. Значит, можно поступить так же. Избавимся от него, где получится, и забудем. Нас это вообще не касается.

Я свернула на одну улицу, потом на другую, тоже поднимавшуюся в гору. Дальше он велел мне ехать по дороге с каменным ограждением. Там не было ни машин, ни прохожих, но она была настолько крутой и узкой, что мне пришлось остановиться перед поворотом. Перевязанная рука болела и мешала, он помог мне крутить руль. Дальше, через пролом между двумя облупившимися стенами я увидела лежащий внизу город – светящуюся полосу вдоль моря.

Он положил руку мне на колено, чтобы я остановилась. Перед домом 78. Я запомнила, потому что в приюте такая метка была на моем белье. Темный дом перед большим, недавно построенным зданием. Несколько секунд мы ждали, прислушиваясь, потом, на самой медленной скорости, бесшумно въехали во двор. В свете фар увидели ряд гаражей с полированными воротами, деревья, лестницу. Во дворе стояла какая-то машина. Я пристроилась прямо за ней, выключила мотор. Двор был тихий, но узкий, и я с опаской подумала, что, если по какой-либо причине потребуется спешно выезжать отсюда, разворачиваться придется долго.

Я отдала Филиппу пиджак, и мы вышли. В доме наверху еще горело несколько окон, на занавеске угадывался голубоватый отблеск телевизионного экрана. Я открыла багажник и, не глядя, быстро отскочила. Но чудовищный запах все равно ударил мне в лицо, голова сильно закружилась, и, как в тумане, я услышала, что Филипп просит у меня носовой платок. Он задыхался, лицо его исказилось и выглядело постаревшим, неузнаваемым, похожим на череп. Наши взгляды встретились, я никогда не забуду тот ужас, который я увидела в его глазах.

Я слышала, как он совсем близко от меня поворачивает мертвеца. Я в отчаянии смотрела, не отрываясь, на вход во двор, но не из страха, что там кто-то неожиданно появится. Об этом я даже не думала. Шепот:

– Посмотри, Дани.

Он показывал мне ружье, длинное ружье с черным стволом.

– На прикладе инициалы.

– Инициалы?

– Да. Ж. К.

Он показал мне и дал дотронуться пальцем до двух выгравированных на дереве букв. Но у меня не было знакомых с такими инициалами. У него тоже. Он сказал:

– Это автоматический винчестер. В магазине не хватает трех пуль.

– Ты в этом разбираешься?

– Немного.

Он обтер ружье моим платком и положил на место внутрь ковра, в который был завернут убитый. При тусклом свете фонаря багажника я увидела лицо с отвисшей челюстью. Филипп рылся в карманах халата. По наступившей паузе я поняла, что он что-то нашел и онемел. Он резко выпрямился. Хотел что-то сказать и не мог. Он застыл, потому что не мог поверить. Я успела рассмотреть листок бумаги в его левой руке. Потом он закричал. Не знаю, что он кричал. Наверное, что я сумасшедшая, а он поверил в бред сумасшедшей, теперь я понимаю – именно это и выражал его взгляд. А еще я прочла в его взгляде, что он меня сейчас ударит. Кажется, я подняла руку, защищаясь.

В то же мгновение от боли в животе у меня перехватило дыхание, и я согнулась пополам. Я почти упала на землю, но он удержал меня, дотащил до дверцы машины, еще помню, как я корчилась, хватая ртом воздух, на переднем сиденье, как он захлопнул багажник и ушел. А дальше полный провал.

Прошло много времени, вокруг было тихо, никого поблизости, мне удалось сесть за руль, я вдыхала ночную прохладу, мне было хорошо, я плакала. Очки упали на коврик под ногами. Когда я их надела, часы на панели показывали час ночи. Одергивая задравшееся на коленях платье, я обнаружила бумажку, которую Филипп извлек из кармана покойника.

Я зажгла свет.

Это была телефонограмма со штампом аэропорта Орли, адресованная некоему Жюлю Кобу, пассажиру рейса 405 «Эйр-Франс». Ее приняла стюардесса с угловатым почерком 10 июля в 18 часов 55 минут. Мне понадобилось время, чтобы вычислить, что это была пятница, два с половиной дня назад, и в эту минуту все, что я делала в течение этих двух дней, превратилось в какое-то леденящее головокружение, прерываемое криками.

Текст: Не уезжай. Если ты надо мной не сжалишься, я поеду за тобой в Вильнёв. Я в таком состоянии, что мне уже все равно.

Подпись: Дани.

Парижский номер телефона вписан в графу «Отправитель сообщения», это был мой номер.

Освещенная лунным светом дорога над морем состояла из одних поворотов. Это единственное, что я помню. Не знаю, как я добралась до отеля «Белла Виста». Не знаю даже, собиралась ли я туда возвращаться. Было холодно. Я замерзла. Мне кажется, я уже не отдавала себе отчета, что нахожусь на юге. Скорее, я в мыслях все еще была на дороге в Шалон, я вышла от врача, который лечил мне руку, потом владелец автозаправки, потом жандарм на мотоцикле. Теперь я встречу Филиппа на набережной Соны, но на сей раз я не стану останавливаться, нет, не стану, и все пойдет иначе.

А еще мой белый костюм. Думаю, что мысль о том, что я должна забрать мой белый костюм, была очень важна для меня в тот момент. Я вела машину и думала о своем белом костюме, оставшемся в чужой комнате, и эта мысль меня поддерживала: этот костюм принадлежал мне, что-то, что принадлежало мне до 10 июля, и, когда я найду его, я найду себя.

В Кассисе в порту еще горели огни, был открыт один бар, откуда раздавались звуки электрогитары, мальчишки дурачились, прыгая перед машиной, и мне пришлось остановиться. Один из них перегнулся через дверцу машины, наклонился и поцеловал в губы – на меня пахнуло табаком и алкоголем. Потом пляж с белой галькой, мавританские башенки отеля. Огромная круглая луна подрагивала сквозь листья пальм.

Ночной портье в белом костюме с золотыми галунами выдал мне ключ. Кажется, он говорил о лошадях, о ставках на скачках, а я отвечала ему вполне естественным голосом. Заперев дверь своей комнаты, я расплакалась. Слезы текли безостановочно, я не могла их унять, как будто это были не мои слезы. Я взяла с кровати жакет от костюма и долго прижимала к себе. Я узнавала запах своей кожи, аромат духов, я уже много лет пользуюсь одними и теми же, но меня это не утешало, скорее наоборот.

Я разделась, легла, костюм разложила на кровати, у себя в ногах, в правой руке – сообщение из Орли. Я много раз перечитала его, прежде чем погасить свет, потом снова зажгла лампу в изголовье, чтобы прочесть снова.

Я не знала этого Жюля Коба. Я не отправляла это сообщение. В пятницу 10 июля в 18 часов 55 минут я находилась на вилле Монморанси вместе с семейством Каравелей и их дочуркой, я начинала печатать доклад. В это время какой-то неизвестный зашел в мою квартиру на улице Гренель, использовал мое имя и мой номер телефона. Это было очевидно.

На прикладе ружья, найденного в багажнике, стояли инициалы Ж. К., точнее, инициалы Жюля Коба. Связь между трупом и сообщением указывала на то, что труп оказался в машине вовсе не случайно, как я могла предположить раньше, но что я, Дани Лонго, была сознательно выбрана уже в пятницу, чтобы этот кошмар стал реальностью. Это было очевидно.

Не знаю, спала ли я. В какие-то мгновения в мой сон вторгались эпизоды поездки, начиная с Орли, причем так отчетливо и неумолимо, что я открывала глаза. Маленькая карточка на стойке отеля «Ренессанс». Раздраженный голос хозяина: «Лонго. Даниэль-Мари-Виржини. Двадцать шесть лет. Работаете в рекламном агентстве. Это не вы?»

Чье-то неожиданное появление у меня за спиной в туалете станции техобслуживания. Луч фонаря жандарма, осматривающего салон машины. Он просил открыть сумку. Девочку зовут Морин. Они говорили, что видели меня, что говорили со мной, что я ехала в противоположном направлении, в сторону Парижа рано утром на рассвете в эту субботу.

А потом действительно наступил рассвет, глаза у меня были открыты, я смотрела, как в комнату мало-помалу проникает свет, и думала: «Нет, это не было глупой шуткой, придуманной случайно встреченным шофером грузовика, в этом деле, задуманном против меня, все должно состыковываться. По одному только богу известной причине кому-то потребовалось убедить окружающих, что я уже была в эту субботу на исходе ночи между Маконом и Авалоном. Точно так же этот некто воспользовался моим телефоном, моим обликом, моими темными очками, моим именем. Люди, узнававшие меня, не лгали. Они меня “видели”, только это была другая женщина в другой машине, которая…»

Похоже, я пыталась пробить головой каменную стену.

Я села в кровати и чуть не закричала. Полное безумие. Никто ничего против меня не замышлял. Я могла внушать себе все, что угодно, но никто – если не брать в расчет какого-то экстрасенса – не мог заранее придумать и связать меня телефонограммой с незнакомым мне покойником, которого положат в машину без малого два дня спустя, черт-те где, за много сотен километров от моего дома. Более того, никто не мог заранее поручить другой женщине выдавать себя за меня на определенном участке национальной автомагистрали номер 6 за двенадцать или пятнадцать часов до того, как я там окажусь. Никто на свете не мог знать в ту пятницу ни в 18 часов 55 минут, ни на рассвете в субботу, что мне взбредет в голову что-то несусветное и что я, как полная идиотка, позаимствую машину своего начальника и действительно вечером попаду на автомагистраль номер 6 на пути к морю. Никто, ни один человек. Я ведь сама этого еще не знала.

Я говорила себе: «Подожди, постой, ну подумай как следует, наверняка есть какое-то объяснение, его не может не быть». Но его не было. Но самое страшное – да, мой разум просто цепенел от ужаса – было то, что я сама не знала, что поеду к морю. Значит, все началось независимо от меня, независимо от остальных. Никто не мог послать это сообщение, никто не мог изображать меня на дороге. Оставалось полагать, что в течение целой ночи и целого дня, еще до того, как я внезапно решила одолжить «Тандербёрд», какая-то неведомая запредельная сила избрала и направляла меня, но тогда все мироздание лишено смысла.

Избрала. Направляла. Чье-то постороннее присутствие. Болит рука. Болит живот, там, куда ударил Филипп. Это кара. Крохотный ребенок, убитый в моем животе четыре года назад в Цюрихе. Что-то запредельное – неумолимое и неутомимое преследует меня, не отпускает. И снова возникло это странное ощущение, что я попала в чей-то чужой сон. И я хочу изо всех сил тоже погрузиться в сон – или пусть проснется тот, кто видит этот, и пусть все станет тихо и спокойно, и пусть я умру, пусть все забуду.

Понедельник 13 июля. Сегодня утром.

Цветы на обоях в номере. Голубые с красной сердцевиной. Грязная повязка на руке. Часы-браслет на правом запястье тикают прямо возле моего уха. Голая нога на простыне. Обжигающий ковер под ногами, там, куда падают солнечные лучи. Две девушки-блондинки бок о бок бесшумно плавают мощным брассом в бассейне у меня под окном. Раскаленное небо сквозь неподвижные кроны пальм, море, которое я хотела увидеть. Действительно очень светлое.

Я постирала белье, которое носила накануне, кусочком одноразового мыла, лежавшим на раковине. Чем же оно пахло? Уже не помню. Я действительно не помню то, что я реально пережила. Что-то вдруг вспоминается очень отчетливо, что-то полностью исчезает. А может быть, то, что вспоминается отчетливо, я тоже придумала? Теперь я знаю, что такое безумие – это как раз предельно отчетливые вещи – голубые цветы с красной сердцевиной, грязная повязка на руке, солнце в кронах пальм, – точные детали, которые не складываются вместе и ведут только к себе самой.

Я могла оставаться в этой комнате целый день, а потом еще следующий, и еще один, не шевелясь, или же я могла стирать те же трусики, тот же лифчик, пока не смылится все мыло, пока не протрется материя, пока ничего больше не останется, ни ребенка, ни крови, ни самообмана.

Глав-Матушка периодически вступала со мной в разговор. Это она заказала кофе – вообще-то мы вместе – она и я, она следила за мной, говорила моим голосом по телефону, впрочем, это одно и то же. Это она сказала мне: «Дани, Дани, проснись, смотри, на кого ты похожа». Я взглянула на свое лицо в зеркало над раковиной. Я спросила себя, что кроется в моем взгляде, какая тайна бьется в этой голове, в глубине этого сердца, как пойманная в сети птица?

Потом я выпила две чашки черного кофе, приняла холодный душ, и мне полегчало. Так бывает всегда. Мне достаточно подождать, залечь на дно, а потом снова раздается голос Глав-Матушки, что-то внутри меня погружается в глубокий сон, на время я успокаиваюсь, мне становится лучше.

Я оделась – белый костюм, мокрая повязка, темные очки, но уже заметила, когда искала расческу в сумке, что, бросая меня во второй раз, Филипп не преминул прихватить все мои деньги. И кошелек, и конверт с зарплатой опустели.

По-моему, я даже не расстроилась. Это было вполне естественно, я могла легко себе это объяснить. Останься Филипп со мной, я все равно отдала бы ему эти деньги. Ведь он оказался без гроша, и теперь я даже была за него рада. Ну а вообще пошел он к черту.

Поскольку я не имела ни малейшего представления о том, что мне делать, разве что податься в полицию и во всем сознаться или же утопиться в море, эта кража мне помогла – я не вру. Я подумала, что, прежде всего, мне нужно пойти в отделение Национального торгово-промышленного банка и снять деньги по чеку. Глав-Матушка сказала: «Это разумнее, чем сидеть в гостинице и дергаться. Andiamo[42]».

Я спустилась, спросила, где находится банк, предупредила, что остаюсь в этом номере. Раскаленный на солнце «Тандербёрд» стоял там, где я его оставила. Я отругала себя, что не поставила его в тень, но, когда села за руль, не почувствовала омерзительного запаха. Я старалась не думать о том, что постепенно должно стать на такой жаре с человеком, убитым больше шестидесяти часов назад. Я привыкла совершать такие усилия воли. Сколько себя помню, я всегда старалась отгонять от себя ужасные воспоминания. Как плакала мать, когда ей обривали голову, за несколько минут до того, как она бросилась вниз с третьего этажа и разбилась на мостовой. Или как кричал мой отец, когда внезапно тронулся товарный вагон, под которым он оказался. Я говорю себе: прекрати, прекрати немедленно, идиотка, но в конечном итоге разве мы можем что-то забыть?

Солнце. Я поставила машину в тени на главной улице Кассиса, выходившей в порт. Я опустила верх, чтобы ветер унес как можно дальше гнусный запах и дурные сновидения. Я вошла в банк, где все блестело и вселяло уверенность. Мне сказали, что я могу снять 750 франков со своего парижского счета, но, поскольку после покупок в Фонтебло там должно было остаться немногим больше, я сняла только 500. Глав-Матушка сказала: «Возьми, сколько можно, эти деньги все равно пропадут, поезжай за границу, скройся». Но я не стала ее слушать.

Пока ждала, я увидела на стене большую карту автомобильных дорог и вспомнила фразу из телефонограммы: «Я поеду за тобой в Вильнёв.» Я посмотрела, есть ли такой Вильнёв возле автодорог номер 6 и 7, между Парижем и Марселем. Я насчитала столько Вильнёвов, что сначала пришла в отчаяние: Вильнёв-сен-Жорож, Вильнёв-ла-Гийар, Вильнёв-сюр-Йонн, Вильнёв-л’Аршевек, Вильнёв-лез-Авиньон и еще другие, а кроме того, существовали, наверное, и Вильнёвы меньшей значимости, которые вообще не обозначены на карте.

Правда, я заметила, что Вильнёв-ла-Гийар находится прямо за Фонтенбло, где я в последний раз видела пустой багажник, а Вильнёв-сюр-Йонн – возле Жуаньи, где встретила дальнобойщика, укравшего фиалки. Но это наверняка мало что значит. Глав-Матушка сказала: «Это точно ничего не значит, если исходить из телефонограммы. Она была адресована авиапассажиру. Из Парижа в Вильнёв-ла-Гийар никто не летает, это близко, если приложить к карте, всего четыре пальца, можешь сама проверить».

Я спрятала полученные деньги в сумку и спросила, есть ли в Кассисе бюро путешествий. Оно было и находилось в соседнем здании, нужно только выйти из одной двери и войти в другую. В этом я увидела предзнаменование, знак, что удача опять на моей стороне, об этом свидетельствовали и объявления на обеих дверях, где сообщалось, что в понедельник 13 июля все учреждения работают только до двенадцати часов дня. Небо благосклонно дало мне возможность получить деньги и еще оставило мне час с небольшим. Глав-Матушка сказала: «Для чего это тебе?» Я и сама толком не знала. Может быть, просто, чтобы двигаться, чтобы действовать как живое существо, пока я на свободе, пока меня не арестуют вместе с трупом в багажнике и не посадят в тюрьму, и я наконец останусь сидеть в темноте, в позе зародыша, обхватив голову руками, как мне уже доводилось однажды в теплом чреве Ренаты Кастеллани, по мужу Лонго, родившейся в Сант-Аполлинаре, провинция Фрозиноне.

Я попросила дать мне расписание рейсов «Эйр-Франс» и вышла на улицу, на раскаленный солнцем тротуар, по которому направлялась на пляж толпа курортников. Рейс 405, упомянутый в сообщении, оказался прямым: Париж – Марсель, тип самолета: «Каравелла», вылетает по пятницам (кроме праздничных дней) из Орли в 20.55. Я сразу же подумала: «Тебе нужен Вильнёв-лез-Авиньон, он южнее всего на карте». И тут же у меня возникло какое-то неприятное ощущение, я не могла точно понять, кто или что именно присутствует в этом воспоминании, которое никак не могло всплыть в моей памяти, и это меня беспокоило.

Я поискала глазами «Тандербёрд», припаркованный у тротуара напротив. И внезапно мысленно увидела карточку гостя на стойке в отеле «Ренессанс» в Шалоне и подумала, что именно она-то и беспокоит меня. Действительно, мне там сказали, что когда я якобы останавливалась у них в отеле, то приехала из Авиньона. А я ответила: «Просто идиотизм».

«Вот видишь, – сказала мне Глав-Матушка, – все задумано так, чтобы погубить тебя, все просчитано заранее. Если теперь у тебя в багажнике найдут труп, кому ты докажешь, что ты здесь ни при чем? Умоляю, беги, беги куда угодно и ни в коем случае не возвращайся». И я снова ее не послушалась.

Я шла по порту. Накануне, когда я спрашивала дорогу к отелю «Белла Виста», заметила почтовое отделение в конце набережной. Еще я вспомнила, что на том же самом месте несколько часов спустя какой-то парень слегка навеселе поцеловал меня в губы, и я инстинктивно вытерла рот забинтованной рукой. Я сказала Глав-Матушке: «Не волнуйся, я еще не перешла к защите, подожди немного. Да, я совсем одна, но я всегда была совсем одна, и пусть все, как один, выступят против меня, я все равно не сдамся». Одним словом, я старалась собраться с силами.

В помещении почты было темно, особенно когда входишь с яркого света, и мне пришлось сменить очки. Я нашла целую шеренгу телефонных справочников по годам, прикрепленных к покатой стойке. Открыла список абонентов департамента Воюиоз[43]. Действительно, в Вильнёв-лез-Авиньоне значился Жюль Коб.

В глубине души я, видимо, в это не верила, сердце заколотилось. Мне трудно объяснить, что я почувствовала. Его имя было напечатано – реальное, бездушное, еще более реальное, чем телефонограмма, посланная с моего номера, чем труп, запертый в багажнике. Любой человек – и не только за эти два последних дня, но в течение многих месяцев – мог открыть этот фолиант и прочесть это имя, этот адрес. Мне правда трудно объяснить, что я почувствовала.

Там было написано: Жюль Коб, строитель-застройщик, поместье Сен-Жан, улица Аббатства.

И снова мне показалось, что во мне зашевелилось какое-то воспоминание или еще черт знает что, и оно пытается пробиться к моему сознанию. Поместье Сен-Жан, улица Аббатства. Строитель-застройщик. Вильнёв-лез-Авиньон. Я не понимала, что именно я пытаюсь вспомнить, первое ощущение исчезло, я даже не была уверена, что оно было.

Я открыла другой справочник. Департамент Йонна[44]. Я вычитала, что в Жуаньи много баров, но всего один находится на национальной автомагистрали номер 6: бар «В старые добрые времена», владелец – Поззон Т. Наверное, как раз там я и останавливалась, там встретила дальнобойщика с фиалками. Я постаралась запомнить номер телефона: 05–25 – и вышла.

Когда я вернулась к машине, солнце стояло высоко, теперь она была лишь наполовину в тени, но я не успела этим обеспокоиться. Перед ней стояли двое жандармов в форме защитного цвета.

Я заметила их в последний момент, почти подойдя вплотную. Когда я хожу, я всегда смотрю под ноги, потому что могу не заметить препятствие и растянуться. До 18 лет я носила очки гораздо слабее нынешних и чуть что падала плашмя, меня даже дразнили: «Опять вошла в штопор». Самое неприятное, такое случается до сих пор – какое-нибудь столкновение с пустой детской коляской, оставленной у входа в здание. Однажды, чтобы нас разъединить, потребовалось вмешательство трех человек.

Когда я подняла глаза и увидела двух жандармов возле машины, я чуть было от испуга не упала в обморок и хотела развернуться и убежать. Глав-Матушка сказала:

«С ума сошла? Иди вперед, не смотри на них, проходи, живее, живее». Но в конечном итоге я остановилась.

– Это ваша машина?

Я сказала: да. Вернее, попыталась сказать, поскольку не произнесла ни звука. Оба они были крупного телосложения, а тот, что помладше, носил, как и я, темные очки. Он и спросил. Потом велел предъявить документы. Я обошла «Тандербёрд», чтобы открыть бардачок. И в это время они молча направились к багажнику. Глав-Матушка сказала: «Ну не стой же, как соляной столб, нужно бежать, спасаться, уносить ноги, да делай что-нибудь!» Я подошла и протянула младшему пластиковую папку с документами на машину. Он достал их оттуда, взглянул на техпаспорт.

– Будьте добры, ваши права.

Я вынула из сумки и дала ему. Он посмотрел на них, потом снова на техпаспорт:

– А что такое А. Р. К.?

– А. Р. К.?

Усталым и чуть раздраженным жестом он поднес мне к глазам паспорт. В графе «Имя и фамилия» я прочла то, что уже читала в Орли: компания «А. Р. К.». Я не знала, что означает эта аббревиатура. Я сглотнула и сказала:

– Это рекламное агентство.

– А точнее?

Я ответила первое, что пришло на ум:

– Агентство рекламы Каравеля.

– А кто такой Каравель?

– Он основал агентство. Но теперь оно мое, короче, я им руковожу, понятно?

Он пожал плечами и сказал:

– Мне понятно, что ваша машина стоит прямо у знака «Стоянка запрещена». Вы давно в Кассисе?

– Приехала вчера вечером.

– В следующий раз будьте повнимательнее. Эта улица и так слишком узкая, а если все будут поступать, как вы…

И т. д. и т. п. Я перевела дыхание. Он вернул документы, снял фуражку, чтобы вытереть лоб носовым платком, и произнес, переглянувшись с напарником:

– Если вы красивая девушка и у вас «такая крутая» машина, вы думаете, что вам все позволено. Хотя, наверное, так оно и есть.

И тут у меня на глазах должно было произойти самое страшное: его напарник постарше, который с усмешкой внимательно слушал наш разговор, но не произнес ни слова, стал машинально нажимать большим пальцем на замок багажника. И замок срабатывал. Прошлой ночью, когда я как сомнамбула вернулась из Марселя, я забыла его запереть. Я открыла его для Филиппа и так и оставила открытым.

Я смотрела, как большой палец жандарма в форме защитного цвета то нажимал, то отпускал, то сильнее нажимал на замок. Я услышала щелчок и поспешно придавила правой рукой крышку багажника. Видимо, слишком поспешно, поскольку жандарм в темных очках недоуменно замолчал. Он взглянул сперва на багажник, потом на меня и, хотя был в темных очках, увидел, как я побледнела. Он спросил:

– Вам нехорошо?

Я кивнула. Я в отчаянии пыталась придумать, что бы мне такое сказать, чтобы отвлечь его внимание от машины, на которую он снова смотрел, но не могла. Другой тоже смотрел на мою правую руку, словно приросшую к багажнику. Я ее убрала. После бесконечного молчания молодой наконец произнес, отстраняясь:

– Ну-ну, держитесь молодцом! А в будущем ставьте машину на стоянку.

Он коснулся указательным пальцем фуражки, и оба они, не оборачиваясь, двинулись по тротуару в сторону порта. Я поискала в сумке ключи от машины, пальцы меня плохо слушались. Заперла багажник. Потом, сидя за рулем и глядя в одну точку, выжидала несколько минут, прежде чем тронуться с места. Я дрожала всем телом. Боже, до чего же я чувствительная неврастеничка!

В моем номере в отеле «Белла Виста» вентилятор с жужжанием разгонял солнечную пыль, не принося даже дуновения прохладного воздуха. Я закрыла ставни, разделась, легла на расстеленной кровати, поставив телефон рядом.

Я попросила телефонистку соединить меня с двумя номерами, 05–25 в Жуаньи и с квартирой дизайнера агентства Бернаром Торром, он очень хорошо ко мне относился и много раз ездил с шефом в Женеву в фирму «Милкаби». Он должен знать, где обычно останавливается Каравель. Я позвоню Аните, признаюсь, что не вернула машину, скажу, что прошу ее выступить свидетелем и помочь мне выпутаться из этой жуткой истории. Анита поможет.

Сначала меня на удивление быстро соединили с баром в Жуаньи. Я попросила к телефону хозяина. Сперва он не мог меня вспомнить. Белый костюм, блондинка, темные очки, американская машина – никаких ассоциаций. Но вспомнил шофера грузовика с ослепительной улыбкой, когда я рассказала, как он не дал мне заплатить по счету. Я спросила:

– Вы его знаете?

– Высокий шатен на «сомюа»? Еще бы, как я могу его не знать! Это Жан, Жан на «сомюа». Он бывает здесь каждую неделю.

– А как фамилия? Я не расслышала.

– Да нет, «сомюа» – это марка его грузовика. Фамилии не знаю. Он из Марселя, прозвище – Голливудская Улыбка.

Странно, я ведь тоже так его называла. Я рассмеялась. Отлично. Наконец-то я напала на какой-то след, и теперь мне казалось, что все мои неприятности улетучатся, как по волшебству.

– Вы говорите, он из Марселя? А вы не в курсе, он сейчас там? Где его можно найти?

– Вы слишком многого от меня хотите. Знаю, что в субботу он ехал в ту сторону. А вот где его найти, не знаю. Хотите, передам ему, когда он здесь появится?

Я ответила, что будет уже поздно, что мне он нужен немедленно. Он ответил: понятно, – потом наступила долгая пауза, я даже подумала, что он повесил трубку. Нет. Вдруг он сказал:

– Постойте, есть одна идея. Подождите минутку, мадемуазель.

Я слышала теперь на том конце провода какие-то голоса, звон посуды. Я пыталась вспомнить, как выглядит помещение, в котором была два дня назад. Длинная деревянная стойка бара, фотографии грузовиков, попавших в аварию, трехцветные плакаты, извещающие о празднествах 14 июля. Я представила себе, как обедают шоферы-дальнобойщики, круглые следы на клеенке от бутылок с красным вином. Мне вдруг страшно захотелось есть и пить. Со вчерашнего дня я не держала во рту ни крошки, всего лишь выпила две чашки кофе. Раздался чей-то незнакомый голос:

– Алло! Кто говорит?

– Меня зовут Лонго, Даниэль Лонго. Я только что говорила месье…

– А что вам нужно от Улыбки 32 Зуба?

Голос тоже принадлежал южанину со свистящим дыханием, который не скрывал недовольства, что его оторвали от еды. Я начала все сначала, без конца повторяя «простите, месье», «вы же сами понимаете, месье». Он сказал:

– Улыбка 32 Зуба – мой приятель. Поэтому я хочу знать, с кем говорю. Если вы по нему сохнете – это одно, но если у вас что-то другое на уме, ну не знаю, хотите как-то его подставить, то я умываю руки. Понимаете, что я имею в виду? Встаньте на мое место.

И понеслось. Я думала, у меня начнется истерика. Но все равно, когда мне удавалось вставить слово, я старалась говорить заискивающим голосом. Я сказала, что и вправду он как в воду смотрел, я бы хотела встретиться с его другом – он мне назначил свидание, а я не пришла, а теперь, конечно же, очень жалею – такая вот история, он прав. Тут он проявил такую деликатность, что мог бы выдавить слезу из камня, ну, а учитывая, сколько стоит минута разговора, обойдется мне это втридорога:

– Ладно, больше не пристаю. Раз тут любовь-морковь, я молчу. Я не из тех, кто помешает дружку разводить шуры-муры. Но скажите ему, не забудьте, что я встрял в это дело, потому что вам невтерпеж, а то он решит, что я слишком много чешу языком.

Просто сдохнуть можно. В конце концов он сообщил мне, что зовут его приятеля Жан Ле Гевен, живет он в Марселе в районе, который называется Сент-Марта, адреса точного он не знает, но я могу спросить у его фрахтовщика, фирма «Гербачо», бульвар Дам, Кольбер 09–10. Записывать все это правой рукой было бы страшно долго, я заставила его повторить, чтобы запомнить со слуха. Но повесить трубку он мне не дал, продержал еще целую вечность:

– Передайте ему, если он едет в Париж, что на улице Лувра нужно взять четыре тонны. И передайте, что это я, Сардина, вам это сказал. Он поймет. Четыре тонны груза. Улица Лувра. Ну пока, удачи.

Телефонистке еще Париж не дали. Тогда я попросила Кольбер 09–10 и принести обед мне в номер. Меня тут же соединили с фирмой «Гербачо».

– Ле Гевен? – ответил женский голос. – Ой, бедненькая, а он уже уехал. Погодите, он, наверное, сейчас грррузится у причала. Позвоните-ка Кольберрр 22–18, а вдррруг он еще там. Но, знаете, вечером он должен еще забрать свежие овощи в Пон-Сен-Эспри. Так что вряд ли вы его застанете.

– Вы имеете в виду, что он едет в Париж? На грузовике?

– А что вы думали? Что поедет поездом?

– Он что, работает 14 июля?

– Знаете, мадам, не мне вас учить с вашим столичным выговором, но парижане кушают каждый день. Даже 14 июля.

Я попросила набрать Кольбер 22–18. В тот момент, когда меня соединяли, в номер постучали. Прежде чем подойти к двери, я спросила, не могу ли я поговорить с Жаном Ле Гевеном. Мне просто ответили: «Передаю трубку» – и передали. Я-то приготовилась, что его пойдут искать куда-то далеко, и поэтому сначала не могла вымолвить ни слова.

– Слушаю. Алло! – говорил он. – Алло!

– Это Жан Ле Гевен?

– Да, я.

– Я… мы с вами встретились в субботу днем в Жуаньи – помните, такая белая машина, букетик фиалок?

– Вы что, шутите?

– Нет. Так вы вспомнили?

Он засмеялся. Я узнала его смех, очень отчетливо представила себе его лицо. В дверь снова постучали. Он сказал:

– А знаете, букетик-то завял, придется покупать вам новый. Вы где сейчас?

– В Кассисе. Я звоню не из-за фиалок, а вообще-то… нет, как раз из-за них. Я… подождите секунду, пожалуйста. Вы можете секунду подождать? Только не вешайте трубку!

Он снова рассмеялся и сказал, что ни за что не повесит. Я соскочила с кровати и подошла к двери. Мне принесли обед. Мужской голос. Я была в одних трусах. Пришлось метнуться в ванную, завернуться в полотенце и бежать назад. Я приоткрыла дверь, взяла поднос – спасибо, большое спасибо – и закрыла ее. Когда я схватила трубку, Голливудская Улыбка по-прежнему ждал у телефона. Я сказала:

– Простите, я в отеле. Мне постучали в номер, принесли обед.

– Чем хорошим вас потчуют?

– Сейчас взглянем. (Посмотрела.) Жареная рыба. По-моему, барабулька.

– И все?

– Нет. Что-то типа рататуя[45], салат, креветки, я… я звонила в Жуаньи, чтобы разыскать вас.

– Мне повезло. Зачем? Из-за фиалок?

– Нет. Не совсем.

Я не знала, как объяснить. Молчание уже длилось целую вечность. Я спросила:

– После того, как вы уехали тогда днем, вы ведь ничего такого не делали, что могло мне навредить?

– Навредить? Вам?

– Ну да. У меня были неприятности по дороге. Я подумала – это шутка, ну, в общем, что это вы надо мной подшутили.

– Нет, это не я. (Он произнес это спокойно, только тон слегка изменился, стал чуть менее приветливым, не таким веселым.) А что за неприятности?

– Я не могу по телефону. Я бы хотела увидеть вас.

– Чтобы рассказать о своих неприятностях?

Я не знала, что ответить. Через несколько секунд он вздохнул, потом сказал:

– Ваша барабулька остынет.

– Неважно.

– Послушайте. Я уже погрузился, как раз подписывал всякие бумажки и теперь должен ехать. То, что вы хотите мне рассказать, не может подождать два-три дня? Сегодня вечером я обязательно должен быть в Пон-Сен-Эспри.

– Прошу вас!

– Когда вы сможете приехать в Марсель?

– Не знаю, через полчаса – сорок пять минут…

– Ладно. Попробуем. Отсюда я поеду на грузовой автовокзал в Сен-Лазаре. Спросите у любого ажана, все знают, где вокзал. Я буду вас ждать до четверти второго. Дольше никак не смогу.

– Я приеду.

– Грузовой автовокзал в Сен-Лазаре. А я вам тогда сказал, что вы красивая?

– Нет. Или вообще-то да. Только другими словами.

– Надеюсь, неприятности у вас мелкие. Как вас зовут?

– Лонго. Дани Лонго.

– И имя у вас красивое.

Дальше я делала все одновременно. Надевала костюм, поглощая листья салата, залезая в лодочки, запивая еду минеральной водой. В ту минуту, когда я была уже в дверях, зазвонил телефон. Дизайнер из Парижа. Я совершенно про него забыла.

– Это ты, Бернар? Это Дани.

– Подумать только. Ну и переволновался же я. Господи, где ты?

– На юге. Я тебе все объясню.

– Почему ты ночью повесила трубку?

– Ночью?

– Конечно, ночью. Сначала разбудила, чтобы…

– Когда ночью?

– В пятницу, черт побери! Или уже в субботу. В три часа ночи!

Он кричал. Я ответила, что не звонила ему. Я села на кровать, держа сумку на коленях. Я снова возвращалась в ад. Совсем недавно, когда я искала следы Голливудской Улыбки, пока говорила с ним и даже упоминала о своих неприятностях, мне казалось, что событий, случившихся во время уикенда, на самом деле вообще не было. Я забыла про труп в машине, про ружье, про телефонограмму в Орли – все подчистую. У меня в ушах звучал спокойный приятный голос, кто-то удосужился выяснить, что я ем на обед, я попала в другой мир, куда не могли проникнуть страх и преступления.

Но однако я ошибалась. Даже Бернар Торр, которого я знаю не один год, самый что ни на есть закадычный друг, единственный, посвященный во все мои дела, тоже оказался втянут в этот кошмар. Я его больше не понимала. Он меня больше не понимал. Нам обоим пришлось кричать несколько минут, чтобы просто понять то, что мы друг другу пытались сообщить. Он – что я звонила ему в ночь с пятницы на субботу, что говорила издалека или была плохая связь, потому что он ничего не понял из моего рассказа, что я была на грани нервного срыва и неожиданно повесила трубку. Я – в каком-то остервенении повторяла, что не звонила ему ни днем, ни ночью, вообще не звонила. Я спросила:

– А ты уверен, что это был мой голос?

– Ты что? Конечно, это была ты. Я плохо тебя слышал, потому что у тебя телефон хреново работал, но кто другой это мог быть?

– Это была не я.

– Господи, ну значит, ты была пьяная и не помнишь! Что происходит? Где ты?

– Говорю же, звонила не я.

– Можешь говорить что угодно, но были такие темы, о которых знаешь только ты, не держи меня за…

– О чем я говорила?

– О Цюрихе. Короче, это была ты.

Я заплакала. Точно так же, как накануне, когда вернулась к себе в номер: слезы текли по щекам, не слушаясь меня, как будто плакал кто-то другой. Именно он, Бернар Торр, помог мне четыре года назад, навел справки, одолжил денег на операцию и клинику. И все-таки он был не больше чем приятель, я никогда не вспоминала о нем, когда мы не виделись. Он один знал о моей поездке в Цюрих. Я колебалась, потеряла почти четыре месяца, занимаясь самообманом и рассказывая всякие байки тому, кого я любила, – из нелепой бравады, по глупости, – прекрасно понимая, что я ни за что не решусь сохранить ребенка. Короче, вся эта ситуация была настолько ужасной, насколько может быть. Мне кажется, что меня презирал даже доктор, который меня вел.

– Дани, Дани, ты меня слышишь?

Я ответила, что слышу.

– Ты плачешь?

Я ответила, что плачу.

– Ты где, Дани?

– Я объясню. Я хотела узнать, в каком отеле останавливается Каравель, когда ездит в Женеву.

– Ты у меня уже спрашивала его номер в ту ночь. Ты так с ним и не связалась? А вообще, что…

– Ну повторяю тебе, это была не я! Ты точно уверен, что это я звонила?

– Господи, какой ужас! Ты же сама должна прекрасно знать!

Мне без конца говорили именно это, одно и то же. Без конца. Я сама должна была знать, была ли у меня повязка на руке, когда ее не было. Я сама должна была знать, останавливалась ли я в отеле, куда даже не заходила. Я сама должна была знать, звонила ли я, чтобы узнать номер телефона того, в чьем доме я в тот момент находилась. Все говорили правду. Значит, рехнулась я.

И эти проклятые слезы текут и текут, не останавливаясь.

– Бернар, в каком отеле останавливается Каравель?

– В отеле «Бо Риваж». Послушай, Дани…

– У тебя есть его номер?

Он ненадолго отошел от телефона за записной книжкой. Продиктовал номер. Я открыла сумку и записала правой рукой на клочке бумаги.

– Прошу тебя, Дани, на этот раз не вешай трубку.

– Мне нужно встретиться с одним человеком, который может меня не дождаться. Я должна идти, Бернар.

– Господи, но что случилось в ту ночь?

– А что тебе сказали по телефону?

– Кто? Ты? Что-то странное, какую-то чушь, я ничего не понял. Говорила, что поранила руку, упоминала Вильнёв-лез-Авиньон, а потом… погоди… ах да, ты сказала: «Он в ковре, знаешь, Бернар, он в ковре, с Цюрихом все кончено!» И все, потом ты повесила трубку. Да, ты еще сказала, что Цюрих – это моя вина и что якобы я не должен был во всем этом участвовать. Полный бред!

– Но если я так долго говорила, ты ведь должен был узнать мой голос, правда?

Я снова перешла на крик. Наверное, меня было слышно на другом конце коридора. В жарком полумраке комнаты я чувствовала, что вся, с ног до головы, покрываюсь потом, но при этом меня бил озноб.

– Господи, неужели ты думаешь, что вот сейчас я узнаю твой голос? – возразил мне Бернар, тоже переходя на крик. – Такое впечатление, что ты совсем сдвинулась! Расскажи, по крайней мере, что ты…

– Где ты будешь вечером?

Он ответил, что дома. Я пообещала ему перезвонить. Я положила трубку посреди очередного «Не вешай трубку!». Пошла в ванную, вытерла глаза и лицо. Мне не хотелось ни о чем думать. Я хотела увидеть этого дальнобойщика. Теперь, еще больше, чем четверть часа назад, мне было важно его увидеть. Неожиданно во время разговора с Бернаром я поняла, что во всей этой истории, так ловко сфабрикованной против меня, был, по крайней мере, один прокол, одна ошибка. И тогда речь не может идти о сверхъестественной силе, о дьяволе. Ведь дьявол за всю историю своего существования ошибок не допускает.

Морская гладь расстилается под солнцем. Перевал Ле-Женест. Сколько раз я уже ездила по этой полосе асфальта, тянущейся через выжженные холмы? Кажется, я знаю эти места всю свою жизнь.

Я ехала на полной скорости. На каждом повороте меня заносило, и я отчаянно пыталась выправить машину, а боль в левой руке расходилась лучами по всему телу. В какой-то момент, на ровном отрезке дороги, я заметила, что от нее ответвляется другая и ведет к пустынным скалам и сухой траве, и я притормозила. Стрелка на указателе показывала направление к военному лагерю Карпиан. Глав-Матушка сказала мне: «Сверни сюда и найдешь место, где сможешь избавиться от этой гадости, спрятанной у тебя в багажнике». Я поколебалась. И не свернула.

Я говорила себе: да, все люди на автомагистрали номер 6, кто полагал, что узнают меня, видели на рассвете женщину в костюме и темных очках, наверняка тоже блондинку, примерно моего роста, но двойников не существует, она не могла быть моей точной копией. Внимание этих свидетелей, несомненно, привлекла огромная машина, а еще повязка на левой руке подставной Дани Лонго, ничего другого они просто не заметили. И вот в этом-то и заключался прокол. Конечно, повязка была настоящей находкой, решающим штрихом для создания определенного образа, но вышло это поневоле и не было предусмотрено заранее, поскольку осуществить все пришлось наспех, задним числом в туалете на станции техобслуживания. Речь шла не о том, что эта женщина была похожа на меня, было необходимо, чтобы я походила на нее. Именно поэтому мне и покалечили руку.

Теперь я могла бы обратиться в полицию и рассказать им все, как есть, и даже вполне вероятно, что мне поверят. Разумеется, одного свидетельства супругов Каравель, моих хороших знакомых, будет недостаточно, полицейские могут заподозрить, что они хотят меня выгородить, но у меня был в запасе и другой свидетель. Последним, кто внимательно рассмотрел меня до того, как я оказалась на станции техобслуживания, был Жан Ле Гевен, в Жуаньи. Он вспомнит, что рука у меня была в порядке, и повязки не было. И тогда все поймут, что я говорю правду.

Еще я подумала: Дани, не может быть, чтобы весь этот заговор был направлен против тебя одной, возможно, даже не ты – истинная жертва. Кто-то постарался изобразить тебя, стать твоим двойником, но все равно остается один непонятный момент, связанный с тобой лишь случайно: «Тандербёрд». Машина принадлежит Каравелям. По сути, это и есть самое важное: труп положили в их машину.

Подумай хорошенько. Нужно было, чтобы в субботу на рассвете на дорогу выехала точно такая же машина. Иначе механик со станции техобслуживания с южным акцентом не перепутал бы. Если бы у нее был другой регистрационный номер, то жандарм на дороге в Шалон обратил бы на это внимание. А может быть, это был тот же самый «Тандербёрд»? Ночью его вывели из гаража Каравелей, а утром поставили на место. Во всяком случае, в эту грязную историю хотели втянуть именно Каравелей.

Но тогда почему женщина выдавала себя за меня, а не за Аниту? Ведь если рассудить, не было никакой вероятности, что я могу отправиться на юг в этой машине.

Какое-то безумие.

Я говорила себе: должно быть другое объяснение. Я никому не могу верить. И в первую очередь Каравелям. В конце концов, чтобы так хорошо сыграть меня, знать, во что я одета, что я левша и вообще всю мою подноготную, подставная Дани Лонго должна быть со мной как-то связана. А с кем я говорила о Цюрихе?

Все это знает Анита. Она чуть ниже меня ростом, да и выглядит немного иначе, но тоже блондинка и прекрасно меня знает. Я не сомневаюсь, что она могла бы копировать какие-то мои жесты, даже мою необычную походку, которая стала весьма специфической после пятнадцати, если не двадцати лет борьбы с близорукостью. Она также смогла бы подражать моей манере говорить, употреблять какие-то свойственные мне словечки и, хотя очень трудно полностью сымитировать чужой голос, по телефону, сославшись на помехи на линии, она могла бы, по крайней мере, создать иллюзию, что она-Дани Лонго, правда, в несвойственном для нее истерическом состоянии. В конце концов, она знакома с Бернаром Торром – мы все втроем работали в одном агентстве, и она знает, какие у меня с ним отношения.

До прошлого года он оставался для меня просто милым мальчиком, оказавшим мне огромную услугу, с ним я время от времени ходила в кино или в ресторан выпить бокал вина и потрепаться. А потом как-то вечером мне надоело разыгрывать из себя Грету Гарбо[46] каждый раз, когда он провожает меня до двери, как будто то, в чем я ему отказываю, стоило его унижения и грустного возвращения восвояси. Я снова села к нему в машину и на сей раз проводила его. Думаю, у него есть и другие девушки, но он никогда их при мне не упоминает, а я молчу о парнях, с которыми могла встречаться. Он остается таким же милым, и в наших встречах изменилось только то, что после ужина, кино или болтовни за бокалом вина мы иногда продолжаем дружеские отношения в постели, что весьма приятно.

Как-то днем в агентстве я склонилась над столом, наблюдая, как Бернар подправляет макет рекламы, и машинально положила руку ему на плечо. В ответ он сделал очень характерный для себя жест. Не прекращая работать, он нежно, по-дружески положил свою левую руку на мою и долго не убирал, словно мы оставались здесь и одновременно унеслись куда-то далеко. Внезапно мне так его захотелось, что я подумала, что прошлое безвозвратно прошло, и вот теперь я по-настоящему влюбилась.

Я помню, как рассказывала про этот эпизод и многие другие глупости Аните несколько месяцев назад в субботу незадолго до Рождества. Мы встретились в отделе игрушек «Галери Лафайет», около часа сидели в бистро возле Оперы и пили кофе со сливками. Она смеялась и подтрунивала надо мной: «Бедная моя крошка, я еще до тебя прошла через кровать Бернара. А вообще-то ты мне подала мысль. Надо будет ему позвонить в ближайшие дни». Мне стало не по себе, но я тоже засмеялась. Она добавила: «Мы могли бы сыграть партию втроем, раз вчетвером тебе не нравится». Я видела по ее глазам, чувствовала по ее смеху, что она нарочно хочет растравить себя, что, по крайней мере, для нее прошлое никогда не станет прошлым и что она навсегда сохранит неприязнь ко мне. А потом, загораживаясь локтем, словно защищаясь, она произнесла тем жеманным тоном, который меня всегда раздражал: «Ты снова меня побьешь?» Я взяла сумку, собрала пакеты из «Галери Лафайет» и встала. С искаженным лицом, побледневшим, несмотря на макияж, она схватила меня за руку: «Прошу тебя, Дани, не бросай меня так демонстративно, у всех на глазах. Ты разве не понимаешь, что я пошутила?» Я подождала ее. Уже на улице, с дежурной улыбкой, как принято в 16-м округе[47], она очень внятно, мерзким тоном произнесла: «Гнусная абортчица, ты только и умеешь, что бросать людей, ведь так? Ты только и умеешь бежать, как крыса с корабля». Я развернулась и ушла. И уже в метро, когда было слишком поздно, я подумала, что она лишний раз доказала мне, что права.

Вечером она мне позвонила. Не знаю, где она тогда была, но точно напилась. Она сказала: «Дани, Дани, дорогая, эта история уже в прошлом, ты не виновата, не будем больше ссориться, не могу поверить, что ты мне больше не друг» – и все в таком духе. Разумеется, я чуть не затопила комнату слезами, мне самой было противно, что меня так легко растрогать. Она обещала, что мы скоро увидимся, что помиримся и все забудем, что к Рождеству она купит мне огромный флакон наших любимых духов – мы пользовались одинаковыми, потому что, когда мне было двадцать, я начала душиться ее духами, – а еще, что мы пойдем в «Олимпию» на концерт Беко, а потом ужинать в японский ресторан на Монпарнасе и что Перемирие 8 мая и соглашение, подписанное в вагоне в Ретонде[48], по сравнению с нашим покажутся просто ничтожными.

Но самым ничтожным было то, что в течение двух последующих недель, кроме предрождественского вечера, который Анита должна была провести с дочкой, я мчалась домой и уже никуда не выходила, боясь пропустить ее звонок. Но увидеть ее снова мне довелось лишь в пятницу 10 июля, когда ее муж привез меня работать к ним на виллу.

А в самом деле, зачем он привез меня к ним домой? Чтобы на целую ночь отрезать меня от всего мира, а потом утверждать, что я была не в Париже, а на автомагистрали номер 6, именно так. Мои подозрения все усиливались. Я оставалась одна с девяти вечера до двух ночи, и у них обоих было достаточно времени делать все, что им заблагорассудится. Анита ничего мне не простила, ничего не забыла, даже наоборот. Она хочет отплатить мне за ту ночь в мае…

Какое-то безумие!

Но каким образом? Убьет кого-то, чтобы свалить это на меня? Признается мужу, чтобы он помог ей отомстить за то, что давным-давно, когда нам было по двадцать лет, она осталась как-то ночью у меня в квартире, где двое пьяных ухажеров на все лады забавлялись с ней, а я не смогла ее убедить прекратить все это и сбежала оттуда со всех ног?

И вот все сначала: внезапно слезы застилают мне глаза, и я больше не различаю дорогу. Я говорила себе, что могу плакать сколько угодно, но я виновата, я бросила ее с этими мужиками, а ее занесло от спиртного и куража, – да, я знаю, что это была бравада, что она пыталась мне что-то доказать, – я могла бы увести ее силой, постараться образумить этих двух придурков, позвать на помощь соседей, да мало ли как еще, но единственное, что я сделала, – сбежала, да еще при этом считала, что веду себя как порядочная девушка, что я ангел во плоти в мире разврата. Это я, Дани Лонго, способная лишь проливать слезы и кичиться своей чистой совестью, а на самом деле я – настоящий Иуда, терзаемый страхом. А ведь я должна была отвечать за нее, потому что считала себя ее другом. Да, я заслуживаю наказания, и не одного…

«Хватит, – сказала мне Глав-Матушка, – немедленно прекрати».

У въезда в Марсель я остановилась на обочине. Решила переждать, пока успокоюсь. Часы в машине показывали тридцать пять второго. Жан Ле Гевен больше меня не ждал, а мне еще нужно было пересечь весь город, чтобы добраться до автовокзала.

Невозможно представить себе, что Анита кого-то убила. Невозможно представить себе, что она разыграла эту чудовищную комедию на дороге в машине. Наверное, я совсем сбрендила.

Даже если рассуждать здраво, насколько способны такие умственно отсталые, как я, в этой истории концы с концами не сходятся. Как логически допустить, что Каравели, имея на руках труп, засунули его в багажник собственной машины, чтобы переложить вину на кого-то другого? К тому же у женщины, которая изображала меня, действительно должна была быть повреждена левая рука, поскольку, по всей видимости, пришлось покалечить и меня, чтобы я была на нее похожа. А у Аниты с рукой все было нормально. А главное, как допустить – вот этого я никак не могла взять в толк, – что она выбрала именно вечер пятницы и то место, где она будет играть мою роль, еще до того, как я сама даже понятия не имела, что завтра окажусь именно там?

Ведь с таким же правом я могла бы осудить Бернара Торра или другого бывшего любовника, уехавшего назад в свою страну, на другой конец света, или (а почему бы и нет?) того человека, которого я до сих пор люблю. Любого из мужчин в жизни Дани Лонго. Или же, разумеется, Филиппа, четвертого, правда отрицательного, персонажа. Или же мою соседку по лестничной площадке («Она хочет выжить меня и расширить свою жилплощадь»), или редакторшу из агентства («Она не такая близорукая, как я, но пытается выделиться, чтобы ее считали особенной»), или вообще всех скопом («Дани Лонго совершенно их достала, и они сговорились»).

А почему бы и нет, в самом деле?

В запасе еще было последнее, абсолютно правдоподобное объяснение, но в него-то я как раз и не хотела верить. Мне еще оставался остаток дня и вечер, чтобы оказаться припертой к стенке.

Я подъехала к грузовому автовокзалу с сорокаминутным опозданием, пришлось спрашивать дорогу у каждого встречного, которых мне чудом удавалось не задавить на пешеходных переходах. Марсельцы – очень славные люди. Сперва, когда вы пытаетесь на них наехать, они накидываются на вас с руганью, но не больше, чем в других городах, и при этом не ленятся взглянуть на номер вашей машины, а когда видят «75 – Париж», тут же решают, что не следует требовать от вас невозможного, крутят пальцем у виска, но как-то беззлобно и не обидно, а просто потому, что так положено, а если в этот момент вы еще заявите: «Я заблудилась, никак не могу сориентироваться в вашем никудышном городе, где повсюду висят знаки “Стоп”, которые ополчились против меня, а я-то ищу грузовой автовокзал в Сен-Лазаре, если он вообще существует…» – то они жалеют вас, сетуют на ваше невезение, собираются небольшой толпой, чтобы направить вас на путь истинный. Поверните направо, потом налево и, когда доедете до площади, где стоит Триумфальная арка… только берегитесь троллейбусов, это чистые убивцы, сестра жены моего кузена долбанула один такой и сразу же загремела прямо в семейный склеп, на кладбище в Кане, далековато, правда, возить туда цветочки…

Вопреки всем ожиданиям Голливудская Улыбка оказался на месте. Он стоял неподалеку от бензоколонок, прислонившись к борту грузовика, должно быть своего, защищавшего его от солнца, и разговаривал с каким-то человеком, сидевшим на корточках перед колесом. На нем была линялая синяя рубашка, расстегнутая на груди, брюки, тоже когда-то бывшие синими, и совершенно невероятная, ультрамодная красная клетчатая кепка с большим козырьком и высокой тульей.

Грузовой автовокзал напоминал обычную станцию техобслуживания, разве что чуть побольше, заполненную огромными тяжеловозами. Я развернулась и остановилась прямо возле Голливудской Улыбки. Он спокойно сказал, не здороваясь, с ходу:

– Знаете, как мы поступим? Малыш Поль поедет вперед на моем драндулете, а мы посидим-поговорим и позже догоним его. А вы мне дадите порулить вашей американкой. Кроме шуток, пошли быстрее, время и так поджимает.

Малыш Поль, тот самый, который проверял давление в шинах, был его напарником. Когда он поднял голову, чтобы спросить, все ли в порядке со здоровьицем, я его узнала. Они были вдвоем в Жуаньи.

Я вышла из машины. На мгновение заколебалась из-за трупа в багажнике, я боялась от него отойти, на остановке мне показалось, что до меня доносится этот запах, но колебалась очень недолго, хотя этого оказалось достаточно – Жан из «сомюа» перестал улыбаться. Я подошла к нему, несколько секунд постояла неподвижно, тогда он дотронулся правой рукой до моей щеки и сказал:

– Наверное, у вас и впрямь крупные неприятности. Вы хоть поесть успели?

Я сказала: нет, нет, – слегка помотав головой. Он погладил меня по голове. Он был намного выше меня, немного странной формы нос, как у боксеров, темные внимательные глаза, я угадывала, что в нем есть все то, чего не хватает мне: сила, спокойствие, внутренняя гармония, – и только по тому, как он касался меня рукой, только по улыбке, вновь засиявшей на его лице, я поняла – он хороший человек. До чего глупое слово! Но как еще сказать – настоящий человек, вот и все. В немыслимой красной клетчатой кепке.

Он сказал Малышу Полю, положив руку мне на плечо, «До скорого!», и, если вдруг почему-то мы не сумеем его нагнать, пусть он нас подождет. Он обнял меня за плечи, словно я была его давним другом, и мы перешли через улицу в кафе, где заканчивали обедать другие шоферы.

Большинство из них знало Голливудскую Улыбку, он пожимал руки, останавливался перекинуться словцом то с одним, то с другим о фрахте, о цене за тонну, о дополнительном грузе, в чем я совершенно не разбиралась. Он по-прежнему обнимал меня, и я читала во взглядах его собеседников – когда они были обращены на меня, а я утвердительно кивала головой, делая вид, что прекрасно понимаю их проблемы, – что они считают меня его девушкой. И мне кажется, что в какой-то мере мне это даже нравилось. Да, презирайте меня, но я сторонница рабства: какое счастье, если ты кому-то принадлежишь.

Мы сели у окна, выходившего на улицу, друг против друга, его грузовик закрывал мой «Тандербёрд», мне был виден только хвост, и я могла следить, чтобы никто не подходил к багажнику. А вообще-то мне уже наплевать. Мне было хорошо. Мне так хотелось, чтобы мне было хорошо, чтобы мне было на все наплевать, и еще хотелось, чтобы это был только сон. Я сделала какое-то замечание по поводу его кепки, что-то такое носят французские лыжницы – я видела по телевизору. Он засмеялся, снял кепку и нахлобучил ее на меня. Я посмотрела на свое отражение в окне, идет ли она мне, и оставила как есть – слегка сдвинутой на затылок; впервые в жизни я показалась себе забавной.

Похоже, что люди вокруг ели одно и то же блюдо – мясной рулет, который в провансальской кухне называется «жаворонками без головы». Он спросил, люблю ли я рулет, и, повернувшись к толстухе в черном, стоявшей за прилавком, поднял указательный палец и заказал одну порцию. Никто никогда не узнает, что именно в эту минуту я словно воспрянула к жизни, что все вокруг вдруг просветлело. А потом началось:

– Что у вас с рукой?

Я хотела заговорить первой. Успеть заговорить раньше, чем он. Хотела прервать его. Но слишком поздно. Он добавил совершенно без задней мысли:

– В прошлый раз у вас вроде повязки не было.

– Вот именно, вы же меня видели. Разве она была? Я вас хотела спросить. Как раз про это.

Мой плаксивый тон и напряженное лицо, вероятно, сбили его с толку. Мне кажется, он изо всех сил старался понять, что я имею в виду, долго смотрел на стол, на мою грязную повязку и, само собой, в конце концов ответил:

– Черт возьми, разве вы сами не знаете?

Остальные посетители уходили один за другим. Голливудская Улыбка принес бокал розового вина для меня, а себе взял чашку кофе. Время от времени он повторял: «Ешьте, а то остынет». Я рассказала ему все с самого начала. Сказала, что служу в рекламном агентстве, что мой босс привез меня работать к себе домой, что на следующий день доверил свою машину, что мне неожиданно взбрело в голову оставить ее на четыре дня. Перечислила людей, которых встретила по пути: супружескую пару в придорожном ресторане, продавщиц в Фонтенбло, его самого в Жуиньи, старуху, утверждавшую, что я забыла у нее свое пальто, механика на станции техобслуживания и двух его дружков, когда мне покалечили руку, жандарма на мотоцикле, владельцев отеля «Ренессанс». Все это – в мельчайших подробностях, точно, как все было. Я не упомянула ни о трупе в багажнике, не сказала ни слова, поскольку это было ни к чему и мне было неловко, о Филиппе Филантери. Я закончила свой рассказ событиями в Шалон-сюр-Соне.

– А потом?

– И все. Я поехала в Кассис, сняла номер в отеле.

– Поешьте немного.

– Мне больше не хочется.

Несколько мгновений он смотрел на меня. Я ковыряла вилкой в тарелке, но ничего не ела. Он закурил сигарету – третью или четвертую с тех пор, как мы начали говорить. Было уже почти три часа, но он ни разу даже не взглянул на часы. Да, Голливудская Улыбка – хороший человек!

До этого он заметил, уже не помню, в какой связи, что «умствовать» не приучен, хорошо еще, что умеет читать и писать, что у него даже нет аттестата зрелости, в общем, что-то в таком духе. Но я поняла, что это явный перебор: когда он открыл рот, стало ясно, что он прекрасно уловил, что в моей истории не все чисто.

– Я вот одного не понимаю. Теперь все позади? Вы успокоились? Тогда почему вы так волнуетесь?

– Мне хочется знать правду, только и всего.

– Но зачем? Может, и в самом деле кто-то вас разыграл – только не я, – но почему вы так дотошно в это вникаете, землю носом роете и…

– Я не рою землю носом.

– Ну, пардон. Вы звонили в Жуаньи и примчались сюда только ради моих прекрасных глаз. Мне бы, конечно, было очень лестно. (Пауза.) Лучше расскажите-ка начистоту, что все-таки происходит?

Я пожала плечами и не ответила. Поскольку я ничего не ела, он предупредил, что если я буду продолжать в том же духе, то в один прекрасный день мне можно будет ребра пересчитать, и заказал для меня кофе. Мы молчали до тех пор, пока толстуха в черном не принесла кофе. Он сказал ей:

– Послушай, Ивонна, постарайся побыстрее дозвониться до 05–25 в Жуаньи. А потом принеси счет, иначе Малыш Поль там мхом зарастет, он ведь поехал вперед.

Она ответила что-то неразборчивое насчет прогулок на природе и пошла к телефону. Я спросила Голливудскую Улыбку, зачем ему нужно звонить в Жуаньи?

– Есть одна мыслишка. Ваш механик, ваш жандарм – одни слова, сотрясание воздуха. Даже эта карточка в отеле в Шалоне тоже пустой звук, ведь вы ее в руках не держали. Вам могли нарассказать невесть что. А вот пальто, забытое в субботу в Дё-Суар-лез-Авалоне, – это что-то реальное, настоящее. Танцевать нужно оттуда. И мы выясним, действительно ли оно ваше. И если оно ваше, значит, вы все насочиняли.

Один – ноль. Он говорил быстро, очень определенно, но теперь чувствовалось некоторое раздражение. Наверное, ему было обидно, что я от него что-то скрываю. Я спросила его тем же плаксивым голосом, ну просто бесплатный цирк:

– То есть вы хотите сказать, что вы допускаете – нет, не верю! – что допускаете вероятность, что эта женщина на дороге была действительно я? Вы что, думаете, я вас обманываю?

– Я не говорил, что вы меня обманываете, даже уверен, что нет.

– Значит, вы тогда думаете, что я сумасшедшая.

– Такого я тоже не говорил. Но у меня есть глаза, я смотрю на вас. Сколько вам лет? Двадцать четыре, двадцать пять?

– Двадцать шесть.

– Ну, в двадцать шесть руки еще не трясутся. Вы что, много пьете? Вроде нет, вы даже не притронулись к вину. Что тогда? В прошлый раз, когда мы встретились, не нужно было иметь семи пядей во лбу, чтобы понять, что у вас что-то пошло наперекосяк. А теперь вообще полный завал… Только и всего.

Я не хотела плакать, правда не хотела. Я закрыла глаза, больше ничего не видела, изо всех сил зажмурилась, чтобы не потекли слезы. И все-таки заплакала. Он спросил встревоженным голосом, перегнувшись через стол:

– Вот видите, вы совсем на пределе. Что происходит? Раз я спрашиваю, то вовсе не для того, чтобы от вас отделаться. Я хочу вам помочь. Скажите, что все-таки происходит?

– Я не та женщина. Я была в Париже. Это была не я.

Я открыла глаза. Сквозь слезы я видела, что он внимательно и с досадой смотрит на меня, а потом решительно произнес, что он обязан это сказать, а я могу воспринимать как угодно:

– Вы очень милая, очень красивая, вы очень мне нравитесь, но есть только два объяснения. Либо действовал кто-то другой, либо вы сами. Я не понимаю, как такое возможно, но, если вы лезете из кожи вон, чтобы доказать себе, что это был кто-то другой, значит, в глубине души вы не очень-то уверены, что это были не вы.

Не успев сообразить, что я делаю, я размахнулась левой рукой, чтобы ударить его по щеке. К счастью, он отстранился. Тогда я громко зарыдала, закрыв лицо руками, положив голову на стол. Я истеричка, причем буйная.

К телефону подошел хозяин бара в Жуаньи. Голливудская Улыбка назвался, спросил, уехал ли уже Сардина. Уехал. Спросил, не едет ли кто в сторону Марселя. Никого не нашлось. Он сказал:

– Послушай, Тео, посмотри у себя в телефонной книге номер бистро в Дё-Суар-лез-Авалоне и продиктуй мне. – И обращаясь ко мне – я слушала по отводной трубке: – Как оно называется?

– На автозаправке упоминали фамилию Пако.

Хозяин в Жуаньи нашел нам номер. Голливудская Улыбка сказал ему, что он славный малый, привет и тут же попросил соединить его с Дё-Суар-лез-Авалоном. Пришлось ждать двадцать минут, пока мы молча пили по второй чашке кофе.

К телефону подошла молодая женщина. Голливудская Улыбка спросил у нее, хранится ли у них еще то пальто, которое на днях забыли?

– Пальто дамы-блондинки с перевязанной рукой? Ну конечно. А вы кто?

– Друг этой дамы. Она стоит рядом.

– Она вернулась сюда в субботу вечером, но сказала моей свекрови, что это не ее пальто. Вы бы сначала договорились.

– Да не волнуйтесь вы впустую. Лучше опишите, как оно выглядит.

– Белое. Из шелковистой ткани. Летнее пальто. Подождите минутку.

Она пошла за ним. Голливудская Улыбка снова приобнял меня за плечи. Я видела за его спиной через окно неподвижно стоящий на солнце «Тандербёрд». Несколько минут назад я ходила в туалет причесаться, плеснуть холодной водой в лицо, слегка подправить макияж. Я отдала Голливудской Улыбке его клетчатую кепку, она лежала теперь перед нами на стойке. Толстуха в черном сновала взад-вперед по пустому кафе, протирая столы и прислушиваясь к тому, о чем мы говорили.

– Алло? Оно белое, подкладка в крупные цветы, – сказала женщина на том конце провода. – Небольшой воротник стойкой. Внутри ярлычок с маркой магазина: «Франк и сыновья», улица Пасси.

Я устало кивнула головой, показывая Голливудской Улыбке, что, скорее всего, это действительно мое пальто. Он сжал мне плечо, желая приободрить, и спросил в трубку:

– А в карманах что-то лежит?

– Знаете, я по карманам не рылась.

– Ну теперь поройтесь.

Молчание. Эта невидимая женщина, казалось, находится совсем рядом, я слышала ее дыхание, шуршание бумаги.

– Билет на самолет «Эйр-Франс». Вернее, часть от него. Это похоже на обложку чековой книжки, но внутри все листки выдраны. На ней сверху написано имя – Лонго, мадемуазель Лонго.

– Билет из Парижа?

– Париж-Орли в Марсель-Мариньян.

– А число там стоит?

– Десятое июля, двадцать часов тридцать минут.

– Вы уверены?

– Я умею читать.

– Больше ничего?

– Нет. Еще другие бумажки, деньги и потом такая детская игрушка. Розовый слоник. Нажимаешь снизу, а он прыгает на шарнирах. Да, маленький слоник.

Я всем телом чуть не рухнула на стойку. Голливудская Улыбка изо всех сил старался удержать меня. Но при этом я подавала ему знаки забинтованной рукой, чтобы он продолжал, что со мной все в порядке. Он спросил:

– А другие бумаги – это что?

– Скажите, разве этого мало, чтобы узнать свое пальто? Что вы пытаетесь найти, в конце-то концов?

– Вы все-таки можете мне ответить?

– Другие бумаги? Да их тут куча, не знаю. Ну, вот квитанция со станции техобслуживания.

– Какая станция?

– Венсан Котти, бульвар Распай, Авиньон. Семьсот двадцать три франка. То же число – десятое июля. Ремонт машины американской марки, не могу прочесть, какой именно, номер 3210RX 75.

Голливудская Улыбка сперва повернул голову по направлению к машине, чтобы прочесть номер, но отсюда не было видно, и он вопросительно посмотрел на меня. Я кивком подтвердила и положила отводную трубку на место. Мне больше не хотелось слушать. Мне удалось доползти до стула и сесть. Я плохо помню, что произошло потом. Словно меня выхолостили изнутри. Голливудская Улыбка еще несколько минут продолжал говорить по телефону. Но уже не с ней, а с каким-то водителем, кажется, немцем, который остановился по пути вместе со своим семейством и выпивал и закусывал в этом бистро. Голливудская Улыбка с трудом объяснялся с ним.

Чуть позже он уже стоял рядом со мной, держа в ладонях мое лицо. Затмение. Просто на меня нашло затмение. Я пыталась ему улыбнуться. Видела, что это его успокоило. Мне казалось, что мы знаем друг друга целую вечность. И толстуху в черном, которая молча стояла за его спиной. Он сказал мне:

– Я вот о чем думаю. А не мог кто-то забраться к вам и украсть пальто? Оно лежало дома?

Я покачала головой. Я уже ничего не знала. Может быть, Голливудская Улыбка и не был приучен умствовать, но уж мне-то давно пора прекратить тешить себя байками. В моей квартире на улице Гренель два замка, тяжелая, массивная дверь. Проникнуть туда можно, только разломав дверь топором, переполошив всех соседей. Разумеется, мое пальто и телефонограмма Жюлю Кобу того стоили. Да, пора прекращать тешить себя байками.

Который сейчас может быть час? Который сейчас час? Я брожу из комнаты в комнату по этому дому, где все началось, хожу взад и вперед, хожу кругами. Изредка отодвигаю штору на одном из окон, вглядываюсь в светящиеся в темноте точки. В какой-то момент даже стараюсь их пересчитать. Иногда – и дольше всего – я лежу на кожаном диване в отблеске света лампы, горящей в вестибюле, сжимая в руке ружье.

Глав-Матушка больше со мной не разговаривает. Я тоже перестала сама с собой говорить. Я только повторяю знакомую с детства песенку: «Волосы мои светлые, глаза мои черные, душа моя черная, ружье мое холодное». Повторяю одно и то же как заведенная.

Если кто-то придет за мной, я не спеша прицелюсь в полумраке прямо ему в голову, и неважно, кто он. Одна вспышка, и все встанет на свои места.

Я постараюсь убить его одним выстрелом, чтобы сэкономить пули. Последняя – себе. Меня найдут свободной, глаза без очков распахнуты в реальную жизнь, белый костюм в пятнах крови. Я буду лежать нежная, чистая и красивая, какой всегда мечтала быть. Мне был дарован только один уикенд отсрочки, чтобы я могла стать кем-то другим, а потом конец, мне ничего не удалось, потому что никогда ничего не удавалось. Никогда.

Мы мчались по дороге, которую он знал наизусть. Он был встревожен и действительно озадачен этим звонком в Дё-Суар-лез-Авалон, но при этом не мог скрыть своей радости от езды на новой машине, и его незатейливая детская радость раздражала меня. Он снова нацепил свою клетчатую кепку. Почти все время вел машину на предельной скорости с реакцией и сноровкой профессионала.

Когда мы ехали через какой-то город, кажется Салон, воспользовавшись тем, что мы двигались черепашьим темпом, он вытащил из кармана сигарету. Мы немного поговорили. Не о пальто, не о моих злоключениях, а о нем, о его детстве, его работе. Наверняка для того, чтобы я хоть ненадолго забыла обо всем, что со мной произошло. Он рассказал, что не знает, кто его родители, что сначала его воспитывали органы государственной опеки, а потом, когда ему было лет десять, его взяла к себе крестьянка, жившая неподалеку от Ниццы, он ее называл «моя личная мама». Мне кажется, он просто боготворил ее.

– У нее была ферма чуть выше Рюге-Тенье. Знаете те места? Мне там на редкость хорошо жилось. Черт побери, до чего хорошо! Когда умер ее муж, мне было восемнадцать, она все продала, чтобы я мог раскрутиться. Сначала у меня был старенький «рено», я развозил минеральную воду в Валь. Чтобы что-то заработать, нужно ездить туда-обратно, и все равно много не зашибешь, и хотя с виду я, конечно, трепло, но, когда нужно серьезно вкалывать, обращаются ко мне. Теперь у меня грузовик «сомюа» и еще второй, «берлие», для поездок по Германии, мы работаем на пару с приятелем по приюту, он мне как брат, жизнь за меня отдаст, дурного слова про меня не скажет, ни за что не подставит. Зовут его Батистен Лавантюр. Да, это личность! Я вам не рассказывал еще? Мы вдвоем решили стать миллиардерами. Он думает, так скорее получится.

И снова сто шестьдесят в час. Он замолчал. Чуть позже я спросила:

– Жан Ле Гевен – это бретонское имя?

– Представьте себя, родился я в Авероне[49]. Как в фильме «Две сиротки»[50], меня нашли на ступенях церкви и дали это имя. Вычитали в газете или еще где-то.

– А свою родную мать вы так и не нашли?

– Нет. Да я и не искал. А потом поди знай, кто родил, кто бросил. Это уже из романов.

– А теперь вы ее простили?

– Кого? Ее? Знаете, должны быть веские причины, чтобы бросить своего ребенка, наверное, у нее были. А вообще-то вот он, я! Все-таки главное я от нее получил. И рад, что попал на этот свет.

Мы больше не говорили, пока не доехали до многополосного моста через Дюране, где накануне проезжали с Филиппом. «Сомюа» ждал нас на обочине под палящим солнцем. Голливудская Улыбка припарковал машину за ним, и мы вышли. Малыш Поль спал на койке в кабине. Он проснулся от щелчка открываемой двери и сказал Голливудской Улыбке, что тот во всем виноват, и они теперь вечером не успеют загрузиться в Пон-Сент-Эспри, а завтра все будет закрыто.

– Успеем, – сказал Голливудская Улыбка, – сорок километров пролетим со свистом, до шести будем там, это реально, а потом я им дам на лапу, чтобы чуток задержались. Ладно, иди досыпай.

Мы стояли на обочине возле машины. Он сказал:

– Я только что говорил по телефону с одним туристом в кафе в Дё-Суар-лез-Авалоне. Он едет в эту сторону с вашим пальто. Надеется, что доберется до Пон-Сент-Эспри к девяти – половине десятого вечера, я договорился с ним пересечься на пункте загрузки. Если хотите, мы погрузимся, и я разыщу вас здесь, в Авиньоне. Идет?

– Вы не поедете в Париж?

– Поеду. Договорюсь с Малышом Полем. Найду какого-нибудь парня, и мы нагоним его по дороге. Наверное, вам неохота болтаться тут до вечера?

Я покачала головой и сказала, что не возражаю. Он назначил мне свидание в Авиньоне в пивной напротив вокзала в половине одиннадцатого. Сунул мне в руки свою кепку. Так я точно не должна о нем забыть. «Вот увидите, все образуется».

Я смотрела, как он идет к своему грузовику. У него на спине выступило большое пятно от пота, большое пятно темно-синего цвета, ярче, чем рубашка. Я догнала его и взяла за руку. Я сама не знала, что ему скажу. Стояла перед ним как идиотка. Тогда он покачал головой, погладил меня по щеке, как тогда на автовокзале. На солнце он казался совсем смуглым. Он сказал мне:

– В пол-одиннадцатого. Договорились? Знаете, чем вы должны заняться до этого? Сходите сперва в Авиньоне к врачу, пусть вам поменяют повязку. А потом идите в любое кино и, если выйдете оттуда слишком рано, идите в другое. Постарайтесь ни о чем больше не думать до моего возвращения.

– Почему вы такой? Я хочу сказать, вы меня совсем не знаете, я мешаю вам работать, а вы такой милый ко мне, почему?

– Вы тоже милая, вы просто сами не знаете. А к тому же у вас прикольная кепка.

Тогда я ее надела.

Когда грузовик скрылся из виду, тыльной стороной забинтованной руки я подняла козырек кепки, поклялась развязаться с этой историей так или иначе, до того как увижу его снова, а потом, Бог тому свидетель, я помогу ему, на пару с Батистеном Ла-вантюром, стать миллиардером, даже если для этого мне придется всю жизнь работать сверхурочно.

Авиньон.

Солнце по-прежнему слепит глаза. Я вижу зубчатые крепостные стены, выезд на длинную улицу с террасами кафе по обеим сторонам, флаги по случаю 14 июля, образующие нескончаемый многоцветный тоннель. Впереди в два ряда идут машины, то и дело останавливаясь. Я смотрю на прохожих – по их лицам легко угадать их национальность: немцы, англичане, американцы, пунцово-красные руки и ноги, настолько прозрачные нейлоновые платья, что женщины кажутся голыми, от здания к зданию чередуются спасительная тень и нестерпимое солнце – куда я попала, Глав-Матушка, куда же я попала?

Я отыскала бульвар Распай, он отходил влево прямо от этой улицы. Когда я поворачивала, у меня за спиной раздался настоящий концерт – водители безостановочно сигналили до тех пор, пока мне не удалось от них оторваться. Я не помнила имени хозяина станции техобслуживания, которую упомянула женщина по телефону, только название бульвара. Я проехала метров триста, внимательно поглядывая по сторонам. Над козырьком выкрашенных в ярко-желтый цвет ворот я увидела вывеску, которую искала: Венсан Котти, дилер компании «Форд», любые иномарки. Рядом находился отель «Англетер», перед ним супружеская пара с трудом извлекала чемоданы из багажника спортивной машины, а вислоухая собака, прервавшая свою прогулку, с интересом их разглядывала.

Я остановилась перед мастерской. У ворот какой-то человек менял колесо на машине, он заметил «Тандербёрд» и, поскольку я выходила из него, выпрямившись, сказал с сильным провансальским акцентом:

– Что? Опять сломалась? Быть такого не может!

Я подошла к нему, держа в правой руке сумку, на голове – кепка, костюм казался мне страшно мятым, прилипшим к потному телу, но я старалась отогнать от себя мысль, что являю собой жалкое, унылое зрелище. Это был человек низкого роста в спецовке, застегнутой на молнию до самого горла, с выцветшими, почти желтыми глазами и густыми кустистыми светлыми бровями. Я спросила у него:

– Вы знаете эту машину?

– Что значит – знаю? Она стояла у нас неделями, мы перебрали весь двигатель. Немного найдется машин, которые я знаю так досконально, уж поверьте мне. Что теперь не в порядке?

– Нет, все в порядке.

– Плохо тянет?

– Да нет, хорошо. А вы знакомы с владельцем машины?

– Господином из Вильнёва? Не очень. А в чем дело?

– Ему нужна копия квитанции на ремонт, которую вы выписали. Можно ее получить?

– Ах, ему нужна копия квитанции. Зачем? Он что, ее потерял? Знаете, такие вот вещи ужасно мешают работе, и так без конца.

Он провел меня через мастерскую, в которой трудилось много механиков, в стеклянную клетку, где сидели две женщины в желтых халатах. Мы вчетвером стали искать запись в ведомостях. Они держались очень любезно и приветливо. Одна из них, брюнетка лет тридцати с большой белой грудью, выпиравшей из более чем откровенного декольте, поняла по «моему акценту», что я из Парижа, рассказала, что прожила там пять лет недалеко от площади Нации, но «не выдержала», потому что все там какие-то дикие, никто ни с кем не разговаривает. Я увидела собственными глазами черным по белому, что некто Жюль Коб ремонтировал здесь свою машину в конце июня из-за поломки какого-то клапана и коробки передач. Он забрал ее вечером 10 июля, заплатив 723 франка наличными.

Говорившая со мной женщина первой что-то заподозрила, когда я попросила разрешения поговорить со служащим (или служащей), который напрямую контактировал с владельцем машины. Она сказала, нахмурившись и поджав губы:

– Что вам нужно от Роже? Вы ведь квитанцию просили, правда? Получили ее? Что теперь? И вообще, кто вы такая?

И все-таки пошла его искать. Он оказался довольно высоким крупным молодым человеком с лицом, вымазанным машинным маслом, которое он вытирал грязной тряпкой. Он прекрасно помнил месье Коба, тот приходил в пятницу вечером забрать свой «Тандербёрд». Примерно так в полдесятого, а может, и в десять. Утром он звонил из Парижа, чтобы проверить, готова ли машина и будет ли кто-то так поздно в мастерской.

– Если я правильно понял, он сказал, что проведет уикенд здесь. Сказал, что у него дом в Вильнёве. А что именно вас интересует?

Я не нашлась, что ответить. Они столпились вокруг меня вчетвером в этой кабине, где мне вдруг стало нечем дышать. Брюнетка осматривала меня с ног до головы. Я сказала:

– Больше ничего. Спасибо.

И быстро вышла. Они провожали меня взглядом, пока я шла через мастерскую, и их глаза буквально прожигали меня насквозь, мне так хотелось поскорее от них ускользнуть, что я не заметила валявшуюся у ворот покрышку и исполнила фигуру высшего пилотажа, «показательное выступление Дани Лонго» – «мертвую петлю» с приземлением на четыре опорные точки, – вислоухая собака возле отеля «Англетер» лаяла, как сумасшедшая, призывая на помощь.

Вильнёв – серые арки, узкие улочки, мощенные крупным булыжником, дворики, где сушится белье, а потом большая площадь, украшенная гирляндами лампочек для вечерних празднеств, свадебный кортеж. Я припарковалась, как только он проехал. Высокая темноволосая невеста с непокрытой головой держала в правой руке красную розу. Подол ее белого платья был выпачкан в грязи. Казалось, все гости уже изрядно набрались. Я пыталась пройти мимо них в соседний бар, двое мужчин подхватили меня под руки, приглашая танцевать вместе со всеми. Я сказала: спасибо, большое спасибо – и с трудом высвободилась. Все посетители бара высыпали за дверь, напутствуя жениха. Я оказалась одна в пустом зале перед растроганной белокурой кассиршей, погруженной в собственные воспоминания. Она и объяснила мне, как добраться до поместья Сен-Жан на улице Аббатства. Я выпила сок, купила пачку «Житан» и закурила. Я уже не курила тысячу лет. Она спросила:

– Вы приятельница месье Жюля?

– Нет. А вообще-то да.

– Вижу, что он дал вам свою машину.

– А вы с ним знакомы?

– С месье Жюлем? Так, шапочно: здравствуйте – до свидания. Иногда он ходит на охоту с моим мужем. Он сейчас у себя?

Я не знала, что ответить. Впервые я задала себе вопрос: действительно ли незнакомец в багажнике – Жюль Коб, а может быть, это кто-то другой? Я махнула головой, что могло означать все, что угодно. Заплатила, поблагодарила и вышла. Она окликнула меня, потому что я забыла на стойке сдачу, кепку, сигареты и ключи от машины.

Поместье Сен-Жан предстало предо мной в виде кованых железных ворот и длинной асфальтированной дороги, ведущей к просторному невысокому дому с черепичной крышей. Его было видно сквозь заросли винограда и ряд кипарисов. На той же дороге находились и другие поместья, все они возвышались над Вильнёвом, как сторожевые посты крепости, но мне по пути не попалась ни одна живая душа. И только когда я стояла у ворот в лучах заходящего солнца, я услышала голос, заставивший меня обернуться:

– Никого нет дома, мадемуазель. Я уже заходила туда три раза.

Это была блондинка лет двадцати, она перегнулась через каменную стену поместья напротив. Довольно миловидное личико треугольной формы, светлые глаза.

– Вы ищете месье Жюля?

– Да, Жюля Коба.

– Его нет. (Потирая указательным пальцем перекладину скругленного на конце носа.) Но можете зайти, все открыто.

Я подошла к ней, когда она заканчивала фразу, потом она внезапно встала на ограде в полный рост – длинные загорелые ноги, розовое платье с пышной юбкой – и протянула ко мне руки:

– Помогите, пожалуйста, слезть.

Я помогла, как могла, обхватив ее за босую лодыжку и за талию. Она спрыгнула и приземлилась на обе ноги, а я сумела удержаться на своих. Она была чуть ниже меня ростом, длинные выгоревшие на солнце волосы, как у героинь шведских фильмов. Но она не была ни шведкой, ни авиньонкой, родом из Кашана в департаменте Сена, студентка в Университете Экс-ан-Прованса по имени Катрин (Кики) Опьё («Только ничего не говорите, все шутки по поводу своей фамилии мне известны и дико меня раздражают»)[51]. Она выпалила все это скороговоркой и рассказала еще много другого (отец ее, как и месье Жюль, занимается строительством, сама она «еще невинности не лишилась, но странно, что при этом чувствует себя почти нимфоманкой, с психологической точки зрения это необъяснимо»), я и слова не могла вставить. Она подошла к «Тандербёрду» и, несколько раз вздохнув рассказала, что ездила на нем в июне с месье Жюлем. Он дал ей вести машину в Форкалькье ночью, и конечно, на обратном пути она чувствовала себя странно, попала в какое-то двусмысленное положение, но месье Жюль вел себя очень порядочно и не воспользовался ситуацией, чтобы избавить ее от психологических комплексов. Но ведь я правда не сержусь на нее?

– За что?

– Вы ведь его девушка, так?

– Откуда вы меня знаете?

Я снова стояла совсем рядом с ней и видела, как ее щеки слегка порозовели. Она сказала:

– Я видела вашу фотографию. Вы очень, очень красивая. Это чистая правда. Честно говоря, я не сомневалась, что вы приедете. Я вам что-то скажу, только не смейтесь, ладно? Голая вы еще красивее.

Чокнутая. Точно чокнутая.

– Так вы все-таки меня знаете?

– Ну, я несколько раз вас видела, когда вы приезжали. Мне ужасно нравится ваша кепка.

У меня ушло несколько минут на то, чтобы собраться с мыслями, понять, с какого боку нужно подойти. Чтобы выиграть время, я села за руль и попросила ее открыть ворота. Она открыла. Когда она вернулась, я спросила, что она здесь делает. Она тут на каникулах у тетки, в том доме за холмом, с дороги его не видно. Я спросила, почему она так уверена, что в доме Жюля Коба никого нет. Она поколебалась (дотронулась указательным пальцем до переносицы – видимо, этот жест вошел у нее в привычку), потом сказала:

– Ну, в конце концов, вы не станете ревновать? Вы же знаете месье Жюля?

Она проводила к нему в дом в субботу вечером одну женщину, которая приехала из Парижа, такую рыжую, она еще выступает по телевизору, говорит так смешно: А тэпэрь, дэвушки, о дэлах сэрдэчных, – ее зовут Марите Машен. Дом оказался открыт, но никого не было. Телезвезда уехала, через какое-то время снова вернулась с тем же результатом. Тогда она уехала окончательно, опустив голову, на жутких каблуках-ходулях, с чемоданчиком из скальпов телезрителей.

– И прислуги нет, вообще ни души?

– Нет, я никого не видела, когда еще раз заходила утром.

– Вы заходили еще раз?

– Да, потому что волнуюсь. Месье Жюль приехал в пятницу вечером, я точно знаю, я слышала. Но меня волнует другая вещь, хотя это уже идиотизм.

– Что именно?

– В пятницу вечером в доме стреляли. Я была в это время в оливковой роще, за домом. Три выстрела. Я знаю, он всегда много времени тратит на то, чтобы привести в порядок свои ружья, но было уже поздно, после десяти вечера, вот я и волнуюсь.

– А почему вы сразу не пошли посмотреть?

– Ну, короче, я тогда была не одна. Если честно, тетка моя, старая перечница, держит меня под колпаком, и если кому-то захочется узнать, какого цвета у меня трусики, то для этого нужно уйти из дому. Такое ощущение, что вы не сечете. Это из принципа или вы корчите из себя недотрогу?

– Да нет, я прекрасно все понимаю. А с кем вы были тогда?

– С одним парнем. Скажите, что у вас с рукой? Только не отвечайте, как Беко[52], иначе я покончу собой.

– Да ничего страшного, уверяю вас. А никто больше с субботы сюда не приходил?

– Ну, знаете, я тут консьержкой не приставлена. У меня своя личная жизнь, кстати, весьма бурная.

Треугольное личико, ярко-голубые глаза, белокурые волосы, розовое платье, натянутое на острых маленьких грудках, – меня радовала и почему-то одновременно печалила ее живость. Я сказала:

– Ну что же, спасибо и до свидания.

– Знаете, можете называть меня Кики.

– До свидания, Кики.

И пока ехала по асфальтированной дороге, я смотрела в зеркало заднего вида, как она стоит босиком, снова трогает пальцем переносицу, потом карабкается на стену, откуда я помогла ей спрыгнуть.

Последняя часть этого путешествия в поисках самой себя завершилась три или четыре часа назад, точно не знаю. Через незапертую дверь я вошла в дом Жюля Коба – пустой, молчаливый и знакомый, да, настолько знакомый, что уже на пороге я поняла, что я та, кто я есть. Я не покидала этот дом. Я жду в темноте, сжав ружье, лежа на кожаном диване, который холодит мои голые ноги, а когда кожа наполняется теплом, я передвигаюсь, ищу прохлады.

Когда я вошла, я поняла, что интерьер этого дома поразительно напоминает другой, сохранившийся в моей памяти или в моем воображении, – дом Каравелей.

Лампы, гобелены с единорогами у входа, комната, в которой я оказалась, – все это было мне знакомо. Потом я увидела на стене экран из матового стекла, а когда нажала на кнопку, возникла рыбачья деревушка, потом еще один пейзаж, потом третий – цветные диапозитивы. Я догадалась, что это пленка «Агфаколор», я уже так давно вкалываю в этом дурдоме, что не могу ошибиться в оттенках красного.

Дверь в соседнюю комнату была открыта. Там, как я и предполагала, стояла широченная кровать, покрытая белой шкурой, а на противоположной стене – приклеенная на деревянную раму черно-белая фотография совершенно голой девушки, прекрасная фотография, видна даже пористость кожи. Эта девушка не сидела поперек кресла, а стояла в полный рост, спиной к объективу, но развернувшись к нему грудью и лицом. Это была не Анита Каравель и не какая-то другая женщина, на которую можно было бы списать мою жизнь. Это была я.

Я подождала, пока уймется дрожь, долго, очень долго меняла очки почти негнущимися пальцами, а в груди бился, рвался наружу мягкий тошнотворный комок. Я проверила – да, это моя шея, мои плечи, мои ноги, это не фотомонтаж. У меня слишком большой опыт, чтобы ошибиться. А кроме того, меня не покидало ощущение чудовищной ясности, когда больше не остается сомнений, что видишь самого себя.

Мне кажется, я больше часа сидела на кровати перед фотографией, не способная ни о чем думать, потому что потом совсем стемнело, и я включила лампу.

И тогда я совершила глупость, которой до сих пор стыжусь: я расстегнула юбку, направляясь к двери, где, как я знала, была ванная – кафель там, вопреки моим ожиданиям, был не черным, а красным и оранжеватым, – огромная ванная с зеркалом. Я просто хотела убедиться, что мое тело принадлежит только мне. До чего же глупо в тишине пустого дома, сбросив к ногам юбку и спустив трусы, неожиданно встретиться в зеркале с собственным взглядом – совершенно безжизненным, чужим, еще более пустым, чем этот дом, – но все-таки через очки на меня смотрела я, я сама.

Я оделась, вернулась в комнату с черными кожаными креслами. Проходя, я снова взглянула на фотографию. Насколько я еще могла быть в чем-то уверенной, я поняла, что снимок сделан у меня дома, на улице Гренель, в тот момент, когда я шла от кровати к шкафу и, улыбаясь, повернула голову назад, в моем взгляде отчетливо проступала то ли нежность, то ли любовь, не знаю.

Я зажгла другие лампы, осмотрела мебель, поднялась наверх. Там размещалось нечто наподобие фотолаборатории, а в одном из ящиков среди десятков фотографий тоже обнаженных незнакомых девиц я нашла еще две мои большие фотографии, правда, довольно темные. На них я была не одета, вернее, не до конца одета. На одной я с голой грудью сижу на краешке ванны, с совершенно отсутствующим видом снимая чулки. На другой я сфотографирована анфас, слегка наклонив голову, на мне только рубашка, которую я выбросила по меньшей мере года два назад, а нижняя часть тела полностью открыта. Я не удержалась и разорвала обе фотографии на мелкие кусочки, прижимая их к груди, потому что не могла действовать левой рукой. Кажется, после этого мне даже полегчало.

Потом я открыла шкафы в спальнях и повсюду находила свои следы. Свои комбинации, старый свитер с высоким воротом, черные брюки, два моих платья. А возле незастеленной кровати, простыни которой еще хранили запах моих духов, валялась моя серьга, какие-то записи, сделанные моим почерком, и очень широкий черный мужской ремень, совершенно мне не знакомый.

Я собрала все свои вещи, но потом где-то их забыла, когда спускалась вниз, и вернулась в ту же комнату, где нахожусь сейчас. На стене напротив светящегося экрана стоит подставка, на ней несколько ружей. Неожиданно я заметила, что на полу, покрытом синим ковролином, выделяется большой темный прямоугольник, выцветший гораздо меньше, как будто на этом месте раньше лежал ковер. На стуле аккуратно сложен мужской костюм тоже синего цвета: брюки лежат на сиденье, пиджак висит на спинке. Из кармана пиджака я достала бумажник Жюля Коба. По фотографии на водительских правах я поняла, что это тот самый мужчина с острыми скулами и гладко зачесанными волосами, который теперь разлагается в багажнике «Тандербёрда». Больше никаких напоминаний о нем, хотя я тщательно обследовала его бумажник.

Возле входной двери я заметила телефонный аппарат. Я нашла у себя в сумке листок с номером женевского отеля, где остановились Каравели. Попросила соединить меня. Мне ответили: «Примерно час ожидания». Я вышла, села в машину и переставила ее за дом ближе к сараю, в котором стоял трактор, огромный пресс для винограда и лежали вилы. Вокруг темнота. Мне было очень холодно. Трясло как в лихорадке. И все-таки холод меня поддерживал, я устояла благодаря какой-то злости, упорству, неведомой мне самой энергии, они придавали мне уверенность в движениях, не давали упасть. И, несмотря на полное смятение, царившее в моем сознании, мне казалось, что соображаю я быстро и принимаю правильные решения, что было совсем странно.

Я открыла багажник, уже не думая ни о вони, которая могла исходить оттуда, ни о чудовищной боли во всей левой руке, ухватилась обеими руками за ковер, в который был завернут труп, и изо всех сил потянула его на себя, снова ухватилась и снова тянула, пока он не перекатился через край багажника и не упал на землю. Тогда я поволокла его к сараю. Прислонила там к дальней стене и прикрыла – сперва этим же ковром, а потом накидала все, что попадалось под руку: доски, плетеные корзины, инструменты. Выходя, я прикрыла обе скрипучие створки двери. Я помню этот скрип, еще помню, что в правой руке держала ружье с черным стволом, которое боялась отпустить, даже когда прикрывала дверь, теперь я не рассталась бы с ним ни за что на свете.

Позднее, когда «Тандербёрд» снова стоял перед домом, а вокруг уже давно царили темнота и мрак, зазвонил телефон. Я стояла у стены возле аппарата, закрыв глаза, сжимая ружье левой рукой, ожидая последней возможности спастись от настигающего меня безумия. Мне оставалось только снять трубку. Женский голос произнес:

– Соединяю с Женевой. Говорите.

Я сказала: спасибо. Я еще могла говорить. Другой голос. Отель «Бо Риваж». Я спросила, на месте ли мадам Каравель. На месте. Еще один голос – удивленный, живой, дружеский – голос Аниты. В этот момент у меня снова брызнули из глаз слезы, во мне вспыхнула безудержная надежда – или желание обрести надежду, – какой я никогда в жизни не испытывала.

Я говорила с Анитой так, словно я не входила в этот дом, словно мы вернулись в прошлое, когда обе были двадцатилетними, еще до той майской ночи, когда я даже не попыталась помочь ей, когда она сама погружалась в какое-то безумие, еще до того майского рассвета, когда я вернулась домой и впервые в жизни увидела ее рыдающей в моем присутствии, сломленную, отрезвевшую, раздавленную отвращением, еще до того рассвета, когда я сняла с себя малейшую ответственность за ее выбор. «Но почему ты меня бросила? – твердила она как заклинание. – Почему ты меня бросила?» А у меня даже не было сил слушать это, я ударила ее, чтобы она замолчала, и вышвырнула ее вон.

Я сказала Аните, которая не понимала, о чем я говорю, и заставляла по три раза повторять одно и то же, что «Тандербёрд» остался у меня после того вечера, когда я пришла работать к ним на виллу Монморанси. Но у нее нет никакого «Тандербёрда». Она даже не знает, что это такое, даже не может разобрать это слово. Она слышит только мои рыдания и повторяет: «Господи, Дани, где ты, что случилось?» Мы ведь с ней не виделись с того самого предрождественского вечера, когда повздорили в кафе на площади Оперы. Она никогда не жила на вилле Монморанси – «Господи, Дани, это что, розыгрыш? Ну скажи, что ты шутишь! Ты же знаешь, где я живу!» Она жила на авеню Мозар, М. О. 3. А. Р., и если бы Мишель Каравель привез меня печатать к ним домой, то она бы меня обязательно увидела, знала бы об этом. «Умоляю тебя, Дани, ну скажи мне, что происходит?»

Мне кажется, что сквозь слезы, сквозь икоту, мешавшую мне говорить, я засмеялась. Да, засмеялась, это было похоже на смех. Теперь была потрясена она и повторяла: «Алло, алло!» – и я слышала на том конце провода ее учащенное дыхание.

– Дани, ты где? Господи, умоляю, скажи мне, по крайней мере, где ты находишься?

– В Вильнёв-лез-Авиньоне. Послушай, Анита, я объясню тебе, не волнуйся, я надеюсь, что все пройдет, я…

– Где ты? Как ты сказала?

– В Вильнёв-лез-Авиньоне, департамент Воклюз. В доме.

– Боже мой, Дани, но каким образом, в каком доме? Ты с кем? Откуда ты узнала, что я в Женеве?

– Наверное, кто-то в агентстве сказал. Уже не помню. Где-то услышала.

– Скажи мне, с кем ты? Передай ему трубку.

– Нет, тут никого нет.

– Но, господи, ты же не можешь оставаться одна в таком состоянии! Я ничего, ничего не понимаю, Дани!

Мне было хорошо слышно, что теперь она тоже плачет. Я пыталась ее успокоить, говорила, что после того, как я услышала ее голос, мне стало легче. Она сказала, что с минуты на минуту в отель должен вернуться Мишель Каравель, что он решит, что нужно делать, и они мне перезвонят. Она сядет на самолет и прилетит ко мне. Должно быть, я пообещала, что не тронусь с места и буду ждать их звонка. Я совершенно не собиралась ничего ждать, но дала ей слово, а когда повесила трубку, то с нескрываемым облегчением подумала, что она так беспокоится обо мне, что даже забыла спросить мой номер телефона, и не будет знать, где меня искать.

Яркий прямоугольник двери в вестибюль. Я в темноте. Время тянется, как сломанная пружина. Да, я знаю, что время может тянуться, прекрасно знаю. Когдая потеряла сознание наэтой станции в Дё-Суар-лез-Авалоне, сколько это продолжалось? Десять секунд? Минуту? Но такую долгую минуту, что в ней растворилась реальность.

Да, именно там, когда я пришла в себя, стоя на коленях на кафельном полу, началась ложь. Я рождена для лжи. И должен был наступить такой день, когда я пойму, что самая отвратительная ложь – это я сама.

Что было на самом деле? Я, Дани Лонго, преследовала бросившего меня любовника. Угрожала ему в телеграмме. Полетела за ним следующим рейсом через сорок пять минут. Застала его в этом доме, когда он уже забрал из мастерской отремонтированную машину. Во время последовавшей ссоры схватила со стоящего рядом стенда ружье. Три раза выстрелила в него и дважды попала прямо в грудь. Потом, придя в ужас, стала думать лишь о том, как мне увезти подальше труп, спрятать, уничтожить его. Я дотащила его до багажника, завернув в ковер, потом, не сознавая, что делаю, гнала всю ночь по автомагистралям, направляясь в Париж. Попыталась поспать несколько часов в гостинице в Шалоне. В машине не горела фара, и меня остановил жандарм на мотоцикле. Я забыла свое пальто в кафе на дороге в Осер. Видимо, из этого кафе я и звонила Бернару Торру. Потом, скорее всего, передумала, поскольку не знала, как избавиться от трупа, и поняла, что если его обнаружат, то все равно быстро выйдут на меня. Я развернулась, полумертвая от усталости и страха. Где-то раньше я повредила себе левую руку. Наверное, во время ссоры с убитым я случайно поранилась. Я вернулась на станцию техобслуживания, где уже побывала утром, возможно, без всякого повода, как автомат, который как заведенный повторяет заданное движение и не может остановиться. Там, стоя перед раковиной с открытым краном, я почувствовала, что во мне внезапно что-то оборвалось, и потеряла сознание. И вот тогда началась ложь.

Когда я снова открыла глаза – через десять секунд, через минуту или еще позже? – я думала лишь про алиби, которые сочиняла себе ночью. Наверное, я так сильно, так отчаянно мечтала, чтобы реальность оказалась вымыслом, что действительно воспринимала ее такой. Я цеплялась за бессмысленную, целиком вымышленную историю. Я смешивала какие-то подлинные детали с воображаемыми: светящийся экран, кровать под белой шкурой, фотография обнаженной женщины – все это существовало на самом деле. Жюль Коб исчез в никуда, и эту пустоту и все, с ней связанное, я заполняла какими-то чудовищными логическими измышлениями. И снова, оказавшись лицом к лицу перед событиями, которым не в силах была противостоять, я избрала бегство, но, поскольку бежать мне было некуда, я предпочла уйти в себя.

Да, я знаю, это так на меня похоже.

Кто такой Жюль Коб? Почему у меня не сохранилось никаких воспоминаний о нем, если сейчас я смирилась с мыслью, что все это произошло на самом деле? На одной из фотографий, которые я разорвала наверху, на мне была рубашка, которую я не ношу уже два года. Выходит, Жюль Коб знает меня довольно давно. Значит, я не раз бывала в этом доме: здесь хранятся мои вещи, об этом говорила светловолосая девушка, живущая напротив, – это бесспорные доказательства. И если я позволила этому человеку фотографировать себя в таком виде, получается, что между нами были по-настоящему близкие отношения, которые нельзя просто так, бесследно стереть из памяти, из жизни. Я ничего не понимала.

Но что я должна понимать? Я знаю, что люди, теряя рассудок, не считают себя сумасшедшими. Только и всего. Мои знания по этому вопросу ограничиваются перелистыванием женских еженедельных журналов и курсом по философии в лицее, который я уже давно забыла. Я не в состоянии объяснить себе, какое помутнение сознания привело меня сюда, а мое представление о реальных событиях, по всей вероятности, весьма далеко от реальности.

Кто такой Жюль Коб?

Я должна встать, зажечь свет, тщательно обыскать весь дом.

Окно. Я задергиваю шторы. Внезапно ощущаю свою беззащитность: я оставила ружье на диване. Полный абсурд, кто может прийти в такой час? За окном ночь, светлая ночь, местами мерцают светлые огоньки. К тому же кто будет меня искать? Только я сама. Цюрих. Вся эта белизна вокруг. Да. Я тоже хотела умереть. Я сказала врачу: «Прошу вас, убейте меня, очень прошу». Он не послушался. Невозможно долго жить с сознанием собственной вины, в конце концов начинаешь получать от этого какое-то мазохистское удовольствие и сходишь с ума. Это точно.

Мне слишком поздно сообщили, что умерла Глав-Матушка, я не успела приехать на похороны, и одна из сестер сказала мне: «Нам нужно было связаться с другими бывшими воспитанницами, вы же не единственная». В тот день я перестала быть для кого-то единственной и ни для кого уже больше ею не стала. И все-таки я могла бы стать единственной для маленького мальчика. Не знаю почему – врачи ничего мне не сказали, – но я всегда была уверена, что у меня должен был родиться мальчик. И в сердце у меня хранится его образ, как будто он продолжает расти. Сейчас ему три года и пять месяцев. Он должен был родиться в марте. Он черноглазый, как отец, а рот, смех, светлые волосы – в меня, и моя расщелинка между передними верхними зубами. Я знаю, как он ходит, как говорит, и я постоянно, постоянно убиваю его.

Я не могу оставаться одна.

Мне нужно выйти отсюда, бежать из этого дома. Костюм испачкался. Я возьму пальто, которое должен привезти Жан Ле Гевен. Пальто скроет пятна. Я оставлю себе машину. Поеду прямо к итальянской или испанской границе, уеду из этой страны, потрачу все, что осталось, чтобы скрыться как можно дальше. Ополосни лицо водой. Права была Глав-Матушка: я должна была снять со счета все деньги и немедленно бежать. Глав-Матушка всегда права. Я бы сейчас уже выпуталась из этой истории. А который сейчас час? Мои часы остановились. Причешись.

Когда я вышла и включила лампочку в машине, часы на приборной панели показывали половину одиннадцатого. Голливудская Улыбка, должно быть, меня уже ждет. Я знаю, он будет ждать. Я еду по асфальтированной дороге, ворота остались открыты. Внизу огни Авиньона. Обволакивающие меня дуновения ветра приносят с собой отголоски праздника. Трупа уже нет в машине, ведь правда? Точно, его в машине больше нет. Нужен ли паспорт, чтобы пересечь испанскую границу? Доехать до Андалузии, сесть на пароход, идущий в Гибралтар. Красивые названия, новая жизнь вдалеке отсюда. На сей раз я покину саму себя. Навсегда.

Он здесь. Кожаная куртка поверх рубашки. Сидит в пивной за мраморным столиком. На диване пакет, завернутый в коричневую бумагу. Он улыбается, когда смотрит, как я иду к нему через зал. Больше никого не нужно беспокоить. Держаться молодцом.

– Вам поменяли повязку?

– Нет, я не нашла врача.

– Ну, чем вы занимались? Расскажите. Ходили в кино? Хороший фильм?

– Да, а потом погуляла, проехалась по городу.

Я держусь молодцом. Они с Малышом Полем погрузили пять тонн свежих овощей. Немецкие туристы, которые привезли пальто, подбросили его сюда, прямо к вокзалу. Он взял у них адрес, чтобы на днях нанести им «визит вежливости». Они едут на Корсику. Корсика – это круто, куча пляжей. Он смотрел на меня доверчивым взглядом, сидя напротив. В 11.05 у него поезд, Малыш Поль ждет его в Лионе. Поэтому, увы, осталась всего четверть часа.

– Вы потратили столько усилий!

– Не захотел бы – не потратил. Наоборот, я очень рад, что увидел вас снова. В Пон-Сент-Эспри, пока я таскал ящики, я почти все время думал о вас.

– Мне уже лучше. Все в порядке.

Он состроил гримасу, отпил глоток пива. Попросил сесть рядом с ним на диванчик. Я села, он осторожно сжал мое левое плечо.

– У вас много друзей, вы можете с кем-то из них поделиться?

– Поделиться чем?

– Ну, не знаю, всем этим.

– Мне не с кем. Есть один-единственный человек, которому мне хотелось бы позвонить, но это невозможно.

– Почему?

– У него жена, своя жизнь. Я уже давно дала себе слово оставить его в покое.

Он открыл пакет и протянул аккуратно сложенное мое белое пальто. Он сказал:

– Может быть, ваши воспоминания о том, что произошло в субботу, перепутались у вас в голове, так бывает, когда очень устаешь. Однажды, когда я спал всего два часа, вместо того чтобы ехать в Париж, я двинулся в обратном направлении. Мы тогда рулили на пару с Батистеном. Когда он проснулся на своей койке в кабине, я уже намотал сотню километров. Но я упрямо доказывал, что мы едем назад из Парижа. Еще чуть-чуть, и он бы съездил мне по физиономии, чтобы привести в чувство. Хотите что-нибудь выпить?

Я не хотела ничего выпить. Я нашла в карманах своего пальто билет «Эйр-Франс», моего яркорозового слоника на шарнирах, 530 франков в служебном конверте агентства, квитанцию из мастерской в Авиньоне и другие принадлежавшие мне бумаги. Голливудская Улыбка наблюдал за мной, и, когда я подняла голову, чтобы поблагодарить его и подтвердить, что все это – мое, я прочла в его внимательных глазах дружеское волнение. И именно в это мгновение, заглушая галдеж посетителей пивной и стук моего сердца, снова раздается восхитительный и ужасный голос Глав-Матушки.

И она говорит мне, что я не убивала Жюля Коба, что я не сошла с ума, нет-нет, Дани, что со мной действительно произошло то, что мне кажется, и что раньше я никогда не бывала в этом городе, где все словно вспыхнуло ярким светом, где оглушительно играют оркестры. Мне так внезапно открылась истинная подоплека событий этого уикенда, что меня начала бить дрожь. Мысли так быстро сменяли друг друга, что, наверное, это отразилось на моем лице. Голливудская Улыбка удивился, он тоже был счастлив:

– Скажите, о чем вы думаете? Чему вы так радуетесь?

А я не знала, что ему ответить. Тогда я порывисто поцеловала его в щеку, взяла его руку своей забинтованной рукой и так сильно сжала, что должна была сделать себе больно. Но мне не было больно. Мне было хорошо. Я освобождена. Или почти освобождена. Но вдруг улыбка застывает у меня на лице. Внезапно возникает мысль, столь же ошеломляющая, как и все остальные: меня преследуют, даже сейчас за мной следят, похоже, следили с самого Парижа, иначе моя догадка не подтвердится.

«Дани, моя девочка, – говорит мне Глав-Матушка, – мне кажется, они тебя потеряли, а иначе ты бы уже давно была мертва. Ты разве не понимаешь, что они хотят твоей смерти?»

Мне нужно расстаться с Голливудской Улыбкой.

– Пошли? Я провожу вас. А то опоздаете на поезд.

Пусть поможет мне надеть пальто. Я открываю сумку, чтобы удостовериться, что не ошиблась. И снова меня обуревает страх. На улице Голливудская Улыбка доверчиво обнимает меня, и я вдруг понимаю, что подвергаю его такому же риску. Я не могу удержаться и оборачиваюсь. Сначала смотрю на «Тандербёрд», припаркованный рядом с пивной, потом на длинную улицу, огороженную стенами, по которой я ехала сегодня днем, сейчас она вся светится огнями.

– В чем дело?

– Ничего. Просто смотрю. Ничего.

Он чувствует, что левой рукой я обнимаю его за талию, и смеется. Помещение вокзала. Перронный билет. Проход по туннелю. Платформа. Я постоянно оглядываюсь. Незнакомые лица пассажиров, занятых своими делами. По радио объявляют о прибытии поезда Голливудской Улыбки. Вдалеке слышится музыка уличного бала. Он стоит передо мной, держит меня за руки. Говорит:

– Знаете, как мы поступим? Завтра вечером я буду в Париже, в отеле, где всегда останавливаюсь, на улице Жан-Лантье. Пообещайте мне, что позвоните.

– Обещаю.

– Моя кепка у вас?

Она у меня в сумке. Он пишет шариковой ручкой на внутренней стороне околыша номер телефона и возвращает кепку мне. Потом, когда из-за моей спины со свистом появляется поезд и движется вдоль платформы с таким грохотом, что чуть не лопаются барабанные перепонки, он что-то говорит, но я не могу расслышать, он качает головой, крепко обнимает меня за плечи сильными руками. Вот так. И в ту минуту, когда он уходит из моей жизни, высунувшись из окна вагона, чтобы напоследок помахать мне рукой, темноволосый, с улыбкой, которая так мне нравится, уже далеко, уже почти потерянный, я вспоминаю о своем обещании помочь ему и его приятелю Лавантюру стать миллиардерами. «Не потеряй кепку, – говорит мне Глав-Матушка, – и раз ты уж решилась разрушить задуманный против тебя заговор, поторопись».

На тротуаре возле вокзала я сперва вытащила из кармана авиабилет, который вообще не покупала, и разорвала на мелкие кусочки, поглядывая по сторонам. Я повторяла для самоуспокоения, что они, наверное, уже давно меня потеряли, но сама-то как раз была уверена в обратном. Я даже чувствовала на себе тяжесть неподвижного безжалостного взгляда.

И опять, в последний раз, «Тандербёрд».

«Не возвращайся туда», – умоляет Глав-Матушка. Я еду по освещенным улицам, по площадям, где веселится народ. Мне приходится снова спрашивать дорогу в Вильнёв. В зеркало заднего вида я наблюдаю за машинами, которые идут позади меня. Толпа и музыка успокаивают. Пока я среди людей, я уверена, что мне не грозит опасность.

В Вильнёве тоже праздник. Я снова захожу в тот же бар. Беру на стойке с газетами и журналами большой конверт и марку, плачу и выхожу к машине, чтобы в этом жизнерадостном гаме написать несколько слов, которые могут пригодиться на случай, если я умру. Я адресую письмо самой себе на улицу Гренель. Опускаю в почтовый ящик на площади. Мне страшно, но никто не выходит из толпы и не едет вслед за мной.

Длинная улица Аббатства. Теперь на каждом повороте я вижу движущиеся за собой огни. Ворота по-прежнему открыты. Я останавливаюсь посреди асфальтированной дороги, выключаю мотор. Фары проносятся мимо, удаляются. Я жду, пока перестанет колотиться сердце. Снова еду. Останавливаюсь перед пустым домом. Проверяю, не оставила ли что-то в машине. Тщательно вытираю косынкой руль и приборную панель. Оставляю Птицу-громовержца в том виде, в каком получила ее в Орли, но при этом дурное предчувствие сжимает мне горло и замедляет движения. «Не ходи туда, Дани, не ходи!» – умоляет меня Глав-Матушка. Но я должна, должна, по крайней мере, должна уничтожить ту фотографию на стене, забрать свои вещи. Дверь. Я зажигаю лампу в вестибюле. Так лучше. Закрываю дверь. Даю себе пять минут, чтобы привести все в порядок и уйти. Глубоко дышу.

Я стою на пороге комнаты с кожаными креслами и слышу какое-то движение. Я не кричу от страха. Даже если бы хотела, но из горла не вырывается ни звука. Свет горит у меня за спиной. Я стою перед огромной черной пропастью. «Ружье! – говорит Глав-Матушка. – Ты забыла ружье на диване. Если он еще не включил свет, то не заметил его». Я застыла на месте, ноги налиты свинцом, горло перехвачено судорогой. Опять шум, уже ближе. «Дани, Дани, ружье!» – кричит внутри меня Глав-Матушка. Я в отчаянии пытаюсь вспомнить, где в этой комнате стоит диван. Я бросаю на пол сумку, чтобы освободить здоровую руку. Внезапно ощущаю совсем рядом прерывистое, словно испуганное дыхание. Я должна успеть…