Да! Страшная это история и отнюдь даже не выдумка. Так все на самом деле и произошло, а произошло это уже давно: мне было тогда двенадцать лет, и я только что поступил в Морское училище.
В нижнем этаже здания училища, окнами на Тринадцатую линию — улица так называлась — находилось помещение четвертой роты, иначе говоря, двух младших классов. Одно из окон было особенно примечательно: косяки его были облицованы мрамором, а на мраморе выведены надписи золотыми буквами. Император Николай I очень любил Морское училище и часто невзначай посещал его. Приедет, все осмотрит, а потом усядется вот у этого самого окна, соберет вокруг себя воспитанников, да так запросто с ними и болтает, как будто и не царь, а словно отец, что ли, или старший брат… Вот в память этих посещений и были сделаны золотые надписи на мраморных досках по обеим сторонам окна.
Как-то накануне училищного праздника, после всенощной и ужина, поздно вечером собралось нас трое у «Николаевского окна»: Калинин, Полянский и я. Калинину было, как и мне, лет двенадцать, Полянский же был «старый», то есть провалившийся на экзаменах, отставший от своих товарищей и потому поневоле примкнувший к нам. Такие «старые» пользовались уважением: с ними нельзя было драться, а когда они что-либо рассказывали, то их слушали со вниманием. Сидели мы в одном белье и говорили шепотом, потому что все другие уже спали; даже дежурный офицер, и тот уже лег в своем помещении в конце общей спальни, за загородкой, лег, конечно, не раздеваясь и прислушиваясь сквозь дремоту к малейшему шороху, всегда готовый встать и посмотреть, все ли в порядке, все ли спят. Застань он нас — была бы беда! Пропал бы наш праздничный отпуск и пострадали бы баллы за поведение; вообще было бы нехорошо, очень нехорошо…
Полянский чуть слышным голосом рассказывал нам:
— Вот это окно, у которого мы теперь сидим, тут сидел император Николай Павлович… Давно, ух как давно это было…
— Почти сто лет, небось? — неуверенно спросил Калинин.
— Дурак ты! Истории не знаешь, — обрезал его Полянский. — Николай Павлович помер во время Крымской кампании, а это было, знаешь… начальник нам все твердит: «адмиралы Нахимов, Корнилов, Лазарев»… — Он передразнил немного гнусавый, добродушный голос начальника училища и, избегнув таким образом вопроса о точном годе смерти императора, в котором, по-видимому, сам был не особенно уверен, спросил уже серьезно и торжественно:
— Знаете ли вы что-либо о фон Дезинском заговоре?
Мы с Калининым переглянулись. Заговор? Это очень таинственно… Нет, мы об этом ничего не знали. А луна как раз в эту минуту заглянула в окно и бросила сквозь тонкую штору дрожащее белесоватое пятно у самых наших ног. Луна и заговор, а кругом — все спит. Страшновато!.. А Полянский продолжал:
Придвиньтесь поближе. Об этом можно только шепотом рассказывать… (Мы придвинулись, ощущая в спине легкий холодок)… Произошло это именно при Николае Павловиче. За что, про что, кто их там знает, разные там тайные общества решили убить царя и, узнав, что он должен был приехать в Морское училище на праздник 6-го ноября, завлекли к себе, уж не знаю, чем и как они его прельстили, одного гардемарина по фамилии фон Дезин, который с несколькими своими товарищами обещал обрушить потолок, когда государь войдет в большой зал…
— Как же так: обрушить потолок? — спросил я, поеживаясь от охватившего меня озноба.
— Да вот так! Очень просто: потолок-то ведь на цепях. Так они собирались перепилить цепи. Потолок и рухнул бы, — пояснил Полянский.
Мне представилась картина рушащегося потолка, погребающего под своими обломками несколько сот человек, и мне стало совсем страшно.
Но заговор не удался. Фон Дезин за два дня до праздника узнал, что его отец — флигель-адъютантом он, верно, был — приедет с государем на праздник, и, желая спасти отца от верной смерти, сообщил начальству о заговоре, и заговор провалился… Но дело этим не кончилось: участники заговора, узнав про измену фон Дезина, заманили его ночью в круглый зал — знаете? Компасный зал, в классном коридоре, и зарубили его там палашами…
Мы вздрогнули, а Полянский, взяв нас за руки, едва уже слышно договорил:
— И с тех пор каждый год, в ночь на 6-е ноября, по Компасному залу бродит привидение: это дух Дезина…
Калинин слабо вскрикнул, а я закрыл лицо руками: мне виделся призрак. Признаться по совести, особенно храбрым я никогда не был, но все таинственное тем не менее меня всегда притягивало. Вопросы о смерти, о загробной жизни, о призраках и обо всем таком с детства жутко интересовали меня.
— Знаете что? — сказал я после продолжительного молчания. — Пойдемте нынче в полночь в Компасный зал. Посмотрим сами — ходит там привидение или нет…
Калинин посмотрел на меня, потом на Полянского и ничего не ответил. Полянский же зевнул и сказал:
— Нет, уж вы идите одни, а я спать хочу.
В эту минуту из помещения дежурного офицера послышался шум шагов и бряцания сабли. Одно мгновение — и прежде чем в глубине обширной спальни показалась его сутуловатая фигура, мы все трое уже лежали в своих кроватях с закрытыми глазами. Он медленно прошел вдоль длинных рядов кроватей, подозрительно поглядывая на спящих или притворявшихся спящими, потом скрылся за своей загородкой, чтоб улечься на этот раз уже до утра.
Полянский спал далеко от меня; кровать же Калинина стояла рядом с моей. Когда офицер ушел, я приподнял голову и шепотом окликнул соседа:
— Калинин, пойдем в Компасный зал…
— А разве ты решил идти?
— Да, непременно.
— Эка тебя разобрало! А может быть, Полянский все наврал?
— Вот и увидим!
— Брось! Во-первых, попасться можешь, а во-вторых, вдруг привидение и на самом деле бродит…
Вот и увидим!
— Нет, я не пойду, — решительно пробурчал Калинин, подтянул одеяло к самому носу и вскоре тихо захрапел. Прошло минут двадцать. Часы в круглой деревянной раме, висевшие на стене как раз напротив наших кроватей, показывали без десяти минут двенадцать. Я тихо-тихо встал и сперва призадумался: одеться или так и идти в одном белье? Потом решил не одеваться: если кто меня встретит — притворюсь лунатиком, благо луна была. Смышленый был я мальчик, как теперь подумаю! Вышел я крадучись из спальни, поднялся по узкой витой лестнице, ведшей в классный коридор, миновал лазарет… Еще шагов тридцать-сорок, и я был бы в Компасном зале. Сердце колотилось ужасно, да и холодно было!.. Где-то вдалеке горела одна-единственная лампа на весь классный коридор. Зал, куда я направлялся, находился посреди коридора; это, в сущности говоря, был даже не зал, а, так сказать, расширение коридора, образовавшее круглый зал, к которому примыкали с одной стороны музыкальная комната, а с другой — физический кабинет. На полу разноцветный паркет был расположен в виде компаса. Вот здесь-то, если Полянский не соврал, бродил в ночь на 6-е ноября призрак Дезина. Дошел я до зала. Темнота. Молчание. Только паркет изредка потрескивал: по ночам все деревянное любит, бог весть почему, потрескивать… Прижался я к стене около двери «физического кабинета» и жду. Дрожу и жду. В голове разные страшные мысли бродят… А время шло. По моему расчету, я стоял уже не меньше получаса. Ой! Соврал Полянский! Не пойти ли спать?
И вот вдруг из глубины коридора, с того же конца, с которого пришел я, начало придвигаться что-то белое и колеблющееся. Оно точно плыло медленно и неслышно. У меня затряслись колени и в висках застучало. Боже мой! Что делать? Что делать? Бежать уже поздно: оно меня догонит… А призрак все приближался и наконец вступил в Компасный зал. В полутьме я отчетливо различал его белые очертания. Представьте себе небольшого роста человека, закутанного с головой в простыню… Таковым казался призрак зарубленного гардемарина. Я хорошо это помню. Вдруг этот призрак повернул в мою сторону, точно заметя меня, и зашевелил руками или крыльями… Я начал усиленно креститься и мысленно прощаться с родителями… Но тут произошло что-то совершенно неожиданное и необъяснимое: у входа в зал появилось другое привидение, такое же белое, но немного выше ростом! Я вскрикнул и невольно протянул руку в сторону этого нового призрака. Приближавшееся ко мне привидение, очевидно, заметило мое движение и как бы повернулось в сторону, куда я указывал. Призраки, если можно так сказать о призраках, увидели друг друга. Раздались одновременно два неистовых крика, два совсем человеческих крика, и призраки бросились бежать в разные стороны… Все это произошло так внезапно, что я и опомниться не успел. Я трясся, как в лихорадке, зубы мои стучали, со лба катились капли холодного пота.
Минут через пять, однако, видя, что призраки окончательно исчезли, я немного успокоился и опрометью побежал назад по коридору и витой лестнице в спальню. Господи! Каким раем мне показалась эта спальня, какой небесной музыкой зазвучал храп спящих товарищей!.. Пробираясь к своей кровати, я прошел мимо кровати Полянского: она была пуста. Пустою оказалась и кровать Калинина. В уборную они, верно, пошли. Впрочем, я тогда над этим долго и не задумывался. Пережитые волнения изморили меня. Я повалился на постель и сейчас же заснул… На следующее утро, когда я подошел к зеркалу, чтобы причесаться, я заметил, что был очень бледен. Но почему Полянский и Калинин показались мне еще бледнее — этого я уже никак в толк не возьму. Да! Вот какие бывали в мое время страшные происшествия. Впрочем, теперь и еще того хуже бывают.