Четыре койки в одеялах, четыре граненых стакана на столе. Голая лампочка на шнуре, газетка вместе скатерти, батон, плавленый сырок, бутылки.

— Всем понятно, что писать так, как писали раньше, нельзя.

— Да изобрести новое невозможно! Все уже было! Охота была выеживаться только ради того, чтоб выежиться и показать всем, как это можешь?!

— М-дэ… Если уже римские поэты писали любой модерн, хоть фигурами, хоть анаграммами, хоть как, так чего…

— Погодьте, мужики. Стерн написал своего «Тристрама Шенди» вообще когда, и ни фига, Пушкин восхищался. Чистенький авангард.

— Давай — чтоб новое получалось хоть иногда!

Звяк, бульк, хэк, чавк. Огонь, дым, выдох, сизое облако.

— Да пойми ты. Я не хочу задумываться, чтобы понять, как это вообще надо понимать! Я хочу задумываться, чтобы понять вместе с писателем, как жизнь устроена, почему люди страдают, а не как рассказ устроен!

— Про белого бычка. Жил-был козлик. Текст должен бить в лоб! промеж рогов! чтоб — застопорить тебя, выбить из обыденки, дать кайф тебе поймать!

— В общем, писать надо или то, чего еще никто не писал, или то, что писал — но так, как еще никто не писал.

— А иначе нет смысла. Победитель получает все!

…Делать то, чего еще никто не делал. Сказать свое и только свое. Вот такая форма, вот такие найдены слова, вот такая открыта истина. Дружными рядами пусть шагают рядовые.