Уважаемые коллеги! Молодые дамы и молодые же господа! Как говорил нам, своим семинаристам, сорок лет назад мудрый Борис Стругацкий: «Никто, никого, никогда писать, разумеется, не научит. Да это и невозможно. Но можно предостеречь молодого, начинающего писателя от наиболее типовых, вечно встречающихся ошибок — и тем сберечь ему время. И кроме того молодому, еще непечатающемуся писателю совершенно необходима атмосфера творческого общения — где его поймут и где он сможет с себе подобными разговаривать на своем языке, иначе он закиснет, задохнется без воздуха». Так что я, имея несчастье быть намного старше вас, попробую просто поделиться с вами какими-то соображениями, чем-то из собственного опыта.
Все понимают, что писать надо хорошо. Писатель должен писать хорошо. Разумеется. Но вот что такое хорошо и что такое плохо — здесь возможны разные точки зрения.
Хорошо — это как?
Ну, во-первых — это грамотно. Конечно. Однако заметим, что были классики, которым жены и редакторы расставляли запятые и даже исправляли некоторые ошибки. Кроме Джека Лондона так сразу резко никто в голову не приходит, но он был вполне приличный писатель; и не он один был нетверд в синтаксисе и даже вообще грамматике. Это о чем? О том, что главное — речь должна хорошо звучать в голове и быть передана словами, а уже нюансы в пунктуации на письме — это вопрос школьного обучения, здесь как раз редактор может помочь таланту, не совсем твердому в запятых. Хотя — писать надо самому, конечно.
И здесь заметим: весь синтаксис — это графическая передача интонационного строя речи. Возможности синтаксиса формально весьма ограничены — ну сколько их, знаков препинания? Точка, запятая, точка с запятой, тире, двоеточие, многоточие, восклицательный и вопросительный знаки, ну еще комбинация восклицательного с вопросительным. О — девять: даже еще один палец не-загнутым остался! Однако — еще мы должны прибавить абзац с отступом и пробел между кусками, это важнейшие средства передачи интонации: это серьезные паузы, переходы темы и настроения могут быть. Итого одиннадцать.
А интонаций в речи человеческой множество! Особенно в речи мастера, рассказчика, наблюдательного и умного человека, умеющего оттенить мысль и настроение. И синтаксис — скупой набор графики — должен адекватно передать все это богатство мысли и чувства, выраженное уже не в словах, а в интонации. Это очень трудно. Правила синтаксиса очень условны. Всего объема интонаций и смыслов, которые требуется передать на письме, они охватить не могут.
И тогда — первое: правила надо знать, и знать хорошо, исчерпывающе, надо иметь свое мнение по спорным моментам, которые однозначно не решены Академической грамматикой. И второе: если надо — их надо нарушать, растягивать, взламывать, добиваясь того самого «выверенного аграмматизма».
Проще же всего, разумеется, писать короткими простыми предложениями. Но это лишь один стилистический вариант. Отличие благородной скупой простоты от примитива — это момент тонкий.
На будущее — писать кратко и просто, так чтоб это было хорошо — гораздо сложнее, чем писать затейливо и с красивостями, которые сразу всем видны и пленяют неискушенных читателей, даже критиков. Когда и если литератор овладевает стилем «плетения словес», свободным и многословным, — ему остается только поставить ключ в одну тональность, как правило элегически-минорную, и можно наворачивать обороты и слова бесконечно, варьируя их как угодно. Причем — это производит впечатление искусства.
В тексте же простом и обнаженном — каждое слово как голый на плацу. И это слово имеет единственное для себя место во фразе, и сочетается в этой фразе тоже только с одним словом. И только знаток оценит сияние маленького прозрачного бриллианта и отличит его от литой стекляшки.
Ну, на уровне ликбеза всем, конечно, объясняют, что надо избегать слов-паразитов типа «как бы», да и словечка «типа» сегодня, нельзя ставить два «что» в одном предложении, а лучше даже не ставить их дважды в одном абзаце, а еще лучше вообще их не употреблять. «Чтобы», «потому что», «для того, чтобы» и тому подобное — не надо.
А еще надо иметь богатый активный словарь и не повторять одно и то же слово два раза в одном предложении, и даже абзаце; вот Флобер — он и на целой странице старался одно слово дважды не употреблять; Флобера в таких случаях любят ставить в пример.
Гм. Ну и, в общем, этим перечень стилистических рекомендаций и ограничивается. И этого, конечно, очень мало, чтобы усвоить и ощутить, что такое писать хорошо.
Вообще, прежде чем стать писателем, чукча вынужден стать читателем. И понятно, что представление о том, как надо писать хорошо, как подобает писать, что есть идеал и вершина писания — это закладывается в школе. Начиная, безусловно, с Пушкина.
О стихах мы сейчас не говорим, мы говорим о презренной прозе, жанре приземленном, тяжелом и низком.
Вот «Повести Белкина». По мнению многих, и моему в том числе, гениальная короткая проза. А вот «Дубровский» и «Капитанская дочка». Можно ли писать так, как Пушкин? Ну, имитировать его стиль безусловно можно, люди вон Рафаэля подделывают так, что эксперты в микроскоп с трудом различают. Язык Пушкина все-таки несколько романтичен, и сентиментален, и возвышен бывает… несовременен, в общем. Лексикон, обороты, выражения чувств — порой архаичны, ну несколько старомодны по форме, так сказать. Оно и естественно.
А вот непревзойденный «Герой нашего времени». Блестящий язык, шедевр непревзойденный! Ну, тоже несколько церемонен и старомоден… Но можно же учиться его легкости небывалой, его чистоте, изяществу, тонкому обаянию цинизма Печорина же можно учиться!
Сейчас старик Хоттабыч выдернет волосинку из бороды, порвет, пошепчет — и вы все научились! Как Лермонтов!
Двести Лермонтовых — это же прогресс литературы?! Но мы не останавливаемся, мы растем над собой дальше — мы у Достоевского, у гиганта всемирного русской литературы, Федора Михайловича, тоже учимся! И чему же мы учимся?.. О-па… Ничего общего с Лермонтовым.
Как бы вы ни старались — хуже Достоевского вы не напишите. Мы сейчас только язык имеем в виду, естественно, только стиль. Какая работа над словом, какое что? Свои поздние великие романы он вообще диктовал, да иногда по пятьдесят страниц за ночь — какая работа над словом, о чем вы!.. Это корявое, спотыкливое, тяжелое многословие с массой повторов и вполне скромным словарным запасом из области разговорной лексики в основном.
Так а почему Достоевский великий писатель? Если писал фигово? Фигово-то фигово — а мысль свою, через десять повторов крученых-корявых, все-таки доносил до читателя с огромной точностью и силой. Идеи имел гениальные, характеры создавал глубочайшие и сложные.
У кого учиться?.. Лесков, Чехов, Бунин — ну совершенно же по-разному писали, а все трое вроде ничего. Нет, мы все понимаем: большой писатель — это всегда яркая индивидуальность в творчестве. Но: формально, по форме то есть, их достоинства противоречат друг другу! То есть: а учиться-то у кого и чему?
Джойс и Бабель — вот полные антагонисты, и мастерство одного и другого находятся просто в разных измерениях.
Хорошо. Коммунистом можно стать лишь тогда, когда обогатишь свою память знанием всех тех богатств, которые выработало человечество. В. И. Ленин. Нет, это не из «Мира мудрых мыслей», это плакат сбоку сцены во всех гарнизонных клубах и домах культуры. Советской Армии, естественно. Итак — берем идеального начинающего писателя и обогащаем его память всеми литературными богатствами.
Он владеет как суммой приемов классицизмом, романтизмом, сентиментализмом, критическим реализмом, а также модернизмом всех изводов, постмодернизмом, мовизмом уж заодно — ну, и всеми видами контрлитературы от Крученых до Буковски.
А теперь любуемся на полные противоположности и впадаем в тупое отчаянье:
Чехов — и О. Генри. Бессюжетность и сюжет, депрессия и ирония. Да Чехов ненавидел О. Генри, уничижительно называл его рассказы «шарнирными», считал фиглярством. При том что сам, увы, сюжеты строить не умел: он пел «прямо по жизни», прямотоком.
Хемингуэй — скупость слов и честность чувств. А вот Гюго — море р-рымантики и высокого штиля.
Ну вот Мериме считал Стендаля бедолагой, который плоховато писал, словом не владел.
А вот Томас Манн — писатель, на мой взгляд, невыразимо скучный и длинный. А вот «Мост короля Луи Святого» Уайлдера — отточенная проза, философский роман на ста страницах.
И что получается? Писать как Достоевский и думать как Хемингуэй — ну не фиг же делать! Один неряшливо, небрежно, плохо писал — другой мысли имел весьма нехитрые, и те в очень ограниченном количестве. Мыслей у Хемингуэя — штуки четыре, и с ними он прожил жизнь: мир жесток и норовит убить, сражаться надо в любых условиях, любовь прекрасна и обречена, мы проиграем, но не сдадимся. Аллес капут. Все.
Так что же значит «писать хорошо», если абсолютная посредственность во всем Чарлз Буковски писал вообще никак, это графоман полный, строго говоря — и вот он считается классиком ХХ века? Ну, в Америке считается.
И тут мы прежде времени подходим к важнейшему моменту: писать хорошо — и иметь успех, — это часто разные вещи. Совсем разные.
В теории писатель должен владеть сюжетом, хорошо складывать композицию, иметь глубокие и оригинальные мысли, создавать богатые запоминающиеся характеры, и излагать все богатым, гибким, точным, чистым и красивым языком.
Короче — это Шекспир. Начитавшийся Аристотеля. Остальные могут застрелиться.
И тогда получается так. В теории — что значит писать хорошо? Это ты такой грамотный, с таким богатым словарем, с языковым слухом, с умением и строить сюжет, и создавать характеры, и проникать в глубины психологии человеческой, и идеи выдавать оригинальные и мощные. И при этом — у тебя свой стиль, почерк, язык, свое собственное оригинальное лицо.
То есть. Не в том дело, что в наихудшем случае ты выходишь Аксенов или Шукшин. А в том, что ты качественно, по мощи, по сумме аспектов искусства, равен не Толстому, так Булгакову. Вот тогда ты качественно работаешь, тогда ты, значит, пишешь хорошо.
Ай-я-яй! Но тогда и Трифонов не велик писатель, и Катаев ничего такого эдакого не написал. А уж современная западная литература, Америка и Франция прежде всего — это вообще отстой. Уэльбек и Вербер по сравнению с великими классиками французскими, да хоть с Сартром или Ионеско в ХХ веке — это жалкие ремесленники с мозгами пэтэушников от литературы. Примитивные переростки. Но Чак Паланик — это вообще урод, весь этот «неопримитивизм» и «буквализм» с «журнализмом» придуман изнывающими от бестемья критиками-либерал-прогрессистами, чтобы придать какое-то значение потоку упаднической примитивной фигни и создать поле для дискуссий и обсуждений.
И тогда выходит. Что в идеале писатель должен уметь все. Владеть всеми стилями и приемами великих. То есть — владеть мастерством на уровне профессионала. Что есть условие для писательства недостаточное, но необходимое. В идеале, конечно. На деле так крайне редко бывает.
Например. Сорокин хорошо имитирует разные стили: классики, архаичный, молодежной прозы 60-х. По каковому поводу некоторые критики захлебываются от восторга. В принципе правильно захлебываются: это мало кто умеет. Хотя по-хорошему рассуждая, должен был бы уметь каждый, мнящий себя профессиональным литератором. Ну, я слишком много хочу.
Вот борец вольного стиля. Вот он подходит к уровню мастеров. Он знает с вариациями две сотни приемов, и выполняет их хорошо. Но. В соответствии со своими индивидуальными физическими данными, ростом и сложением, скоростью и реакцией, он имеет пять-шесть любимых. Коронных. Которые у него лучше всего идут. Если он на этот прием ловит соперника — это выигрыш. И вот сюда он уже вкладывает собственные нюансы, у него есть свои особенности в исполнении этих приемов: чуть иначе довернул ногу, чуть больше или меньше сделал скрутку и тому подобное.
Мы о писателях. У каждого лучше всего получается что-то одно обычно. У одного легкое перышко. У другого чувство юмора от бога. Третий закручивает сногсшибательные сюжеты. Четвертый умеет так подмечать и описывать детали, что просто глаза читателю на мир раскрывает. Вот на практике — хорошо бы определить свою сильную сторону, свой любимый уклон, и на него нажимать. Василь Быков видел как никто до него трагические конфликты между людьми, между своими же, вроде, на войне. А у Искандера было прекрасное, легкое, радостное такое чувство юмора — даже когда он писал о Сталине и тому подобном.
Вот Зощенко Михаил Михайлович. Прекрасный был человек. Хотя в общей писательской бригаде тоже прославил большую стройку НКВД — Беломор-Балтийский канал. Писательское дарование имел очень небольшое. Все, что он умел — это писать коротенькие, фельетонно-анекдотического характера рассказы о быдловатых советских мещанах 20-х годов. Эти все рассказы, которых наберется на один средней толщины том, написаны одним языком и скроены по одному лекалу. Но! Некоторые из них очень хороши. Юмор одновременно и светлый, и черный, и циничный. Рассказчик, от лица которого идет речь, придурковат и косноязычен. В результате? Есть такой жанр, и в этом жанре Зощенко — безоговорочный лидер; на втором месте никто, на третьем группа мелочи. А вот писать вещи длинные, сюжетные, психологические и прочее — решительно не умел.
А сам Чехов? «Ионыч» хрестоматийный — это шедевр фантастический. Это ведь полнообъемный роман на пятнадцати страницах. Но «Степь», «Драма на охоте» и прочая «Моя жизнь» — практически нечитаемы. Сюжет строить не умел вообще, в большом объеме терялся и переставал чувствовать размер и соотношение частей: тянул колбасу бесконечную. Но не за это мы любим его! А именно за шедевры.
Я что все пытаюсь выразить. К чему гну. Что сегодня писатель может писать вообще как угодно. Только ему нужно нащупать какой-то свой собственный доворот в литературе. Вот чтобы его как-то можно было отличать от всех остальных, чтоб чем-то он выделялся, был непохож.
Понимаете, вот в 1960-м году писать сложно, витиевато, узорчато, с украшениями — было стыдно; было дурновкусием, эпигонством и банальщиной. Кумирами поколения и эпохи были Хемингуэй, Ремарк, Экзюпери, Сэлинджер. Простота, честность, прямота, без затей и романтических финтифлюшек.
Прошло полвека. И что же мы видим? Наворотить красот, эпитетов и прочих метафор, построить фразы неожиданным образом, придать щеголеватости стилю через элементы архаики, поэтичности, всевозможные тропы и хронотопы — почитается стилистическим мастерством. Во Франции 1920-х годов они были бы образцом эпигонства и дурновкусия — а у нас ныне канают по мастерам. Быват-с.
Сегодня Бабеля обвинили бы в лапидарности. А вот мадам Лидия Чарская, особенно если бы выдать ее замуж за Бенедиктова, вполне бы процветала.
И вот что я вам скажу. Надо культивировать в себе языковой вкус и языковой слух. А для этого. Не надо и даже нельзя читать плохих книг. А надо читать и перечитывать хорошие, и только хорошие. Перечитывать очень медленно, взяв в привычку смотреть и анализировать: как это сделано, как построено, как составлены слова, каков эффект словосочетаний. Но так — медленно, с точки зрения языка именно — можно перечитывать только шедевры стиля. «Повести Белкина». «Княжну Мэри». «Легкое дыхание».
В нашей традиции — в традиции советского перевода с английского и французского на русский — лучшие переводчики писали по-русски лучше почти всех писателей. Жили мы за железным занавесом, без контактов с заграницей, языками не владели, доступа к иностранной литературе прямого не имели — и школа блестящего советского перевода создавала для читателей шедевры на русском языке.
«Вся королевская рать» в переводе Виктора Голышева, Воннегут в переводах Райт-Ковалевой, «Мадам Бовари» в переводе Ромма (только не Любимова!), «Хроника времен Карла IХ» в переводе Кузмина (только не Любимова, опять же!), «Три товарища» в переводе Афонькина (Шрайбера не надо); Хемингуэй в переводах школы Кашкина, О. Генри и Джек Лондон в переводах старой школы Калашниковой, Топер, Дарузес и других — вот на этих текстах можно и имеет смысл учить себя языку, учиться чувствовать его.
Из советской литературы (так она называлась с 1918 года весь ХХ век, и когда ее называют русской — это вряд ли правильно, потому что Набоков, Газданов и другие — это русская литература, но другого мира, другого измерения) — из советской литературы довоенной я назвал бы только: Бабель прежде всего и обязательно, Булгаков не в «Мастере», а «Жизнь господина де Мольера», блестящее произведение без единого провиса, а также — «Гиперболоид инженера Гарина» и «Аэлиту» Алексея Толстого. «Белеет парус одинокий» Катаева. Вот это может служить образцами языка.
А позднейшая, шестидесятники — это рассказы молодого Аксенова, лучшие рассказы Казакова, их всего несколько наберется, три дюжины лучших рассказов Шукшина. А также Стругацкие главного периода — от «Попытки к бегству» 1962 до «Миллиард лет до конца света», десяток лучших романов (раньше они назывались повестями). Плюс писатель блестящий и малоизвестный ныне — Морис Симашко: «Емшан», «Маздак», «Искупление дабира». Короткая повесть и два романа. Алмазный стиль, мысль как нож. А также — только не смейтесь: «Пером и шпагой» Пикуля и «17 мгновений весны» Семенова. Снобы — а снобы это светская чернь и их подражатели — не желают видеть, как это хорошо и чисто именно написано.
И — лично мой совет — не вздумайте всерьез, как пособие, читать Трифонова, или Тендрякова, или кого там еще из «серьезной епархии». Они серы и занудны. Ну, у нас сейчас не литературный обзор. У нас практическое занятие: что значит «писать хорошо» и что для этого нужно.
Любовь для этого нужна. Любить это дело надо бесконечно. Тогда будет и терпение, и любопытство, и упорство, и стремиться будет писатель добиться совершенства, идеала. И смыслом работы будет не слава и не деньги, не статус, а достижение совершенства, создание шедевра. Такое дело.
Но. Литературное качество включает в себя не только литературное мастерство, отнюдь. Блестящее владение формой — это еще не все. В том смысле, пардон за банальность, что кроме формы есть еще содержание. И всю эту казуистику насчет того, что содержание и форма едины, вы можете оставить философствующим литературоведам. Потому что тот же Юрий Трифонов с точки зрения формы писал элементарно плохо. А за счет чего же он был читаем и любим? Да за счет материала, содержания.
В глуховые застойные 70-е годы Трифонов писал, с унылой безнадежной интонацией, о том, что жизнь дерьмо, а люди слабы и подлы. А читающая интеллигенция видела и полагала, что это так и есть! И хватала новый роман Трифонова жадно — жаждая и встречая подтверждение своим мыслям и чувствам.
Вот это — литературное качество или что? Мог ли бы Трифонов с такой же заунывностью написать роман о героях-космонавтах, открывателях-мореплавателях и тому подобное? Оу нет! Характер дарования — уже определяет, какой материал ему подходит. Тягучие бытовые драмы.
То есть! Характер таланта — сам диктует жанр, который он изберет, и какой материал он возьмет для вещи.
То есть. Важно. Очень важно. Почувствуй себя, ощути свои склонности и симпатии — и пиши о том, к чему тебя больше всего тянет. Грубо говоря — вообще: если тебе попался кислый лимон — делай из него лимонад. Пардон за древнюю пропись бизнеса.
Лучше всего человеку удается то, к чему он склонен, вот тянет его, душа лежит. Вот мечтаешь о романе-эпопее — пиши роман-эпопею. Напашешься — до полусмерти: это как одному храм строить, да еще по ходу сто раз переделывать сделанное и менять проект. Ничего не бойся. Как сказал великий Чингиз-хан: «Делаешь — не бойся». Еще он сказал в продолжение: «Боишься — не делай». А чего бояться? В худшем случае — провалишься. И что? Лучше сделать и раскаяться, чем не сделать и сожалеть.
Чтобы у тебя получилось хорошо — очень важно, готов ли ты расшибиться в лепешку. Работать до смерти, только бы добиться своего. Поставить на карту все. Вот быть готовым победить или умереть — это уже половина победы. В нашем случае победа — это именно писать хорошо. Чтоб у всех мурашки по спине побежали.
Психологический настрой на наилучший результат любой ценой — это очень важная составная часть творчества. Заверяю вас. Потому что. Бывает — когда работа идет хорошо и легко, весело, слов и ходов с вариантами теснится море, только выбирай и поспевай записывать — писатель счастлив, и кажется, что так будет всегда. Но! И особенно вначале! Когда ни хрена не получается, и фразы уродские, и слова не те, приблизительные какие-то, и впадаешь в растерянность в конце концов, в злобу на себя самого, в тупость и отчаянье впадаешь даже, — вот тогда ты должен знать, что ты будешь не торопясь, спокойно, с перерывами, работать сегодня до упора, и завтра, и послезавтра, и всю неделю, месяц, год, пока не сдохнешь, но свое ты сделаешь как считаешь нужным, ты добьешься — тогда тебе жить и работать гораздо легче и спокойнее.
Возможно, я передавил ту точку зрения, что терпенье и труд все перетрут, что «сделай или сдохни», что каждую страницу нужно писать как единственную и последнюю в жизни, и вообще удел и образ жизни писателя — самосожжение. И чтобы уравновесить этот тезис, я от него немедленно отрекаюсь! Не совсем. Но — на пятьдесят процентов.
Бывает иной вариант, просто противоположный, но редок — страшно. Это вдруг! Ночь Руже де Лиля, написавшего «Марсельезу». Века идут — а это гимн Франции. Это — сумасшедшее вдохновение и сумасшедшая удача, то есть попадание в самый центр, в нервный узел бушующей стихии всеобщих настроений и социальных катаклизмов. Бог сверху поцеловал — и художник через себя выразил суть эпохи. М-да. Все остальное о саперном капитане де Лиле не имеет значения.
Рассчитывать на такое божественное озарение невозможно.
Зато. Если бы де Лиль был человеком серым, необразованным, не начитанным, никогда раньше в жизни не сочинял бы стихов — ни фига бы он и «Марсельезу», разумеется, не написал. Он в принципе был все-таки подготовлен к тому, чтобы выразить себя и эпоху вот в такой форме. Может, там была магнитная буря, или перепады давления, или необыкновенного счастья любовное свидание, или вдруг чей-то плач на фоне грозного заката его потряс — черт его знает, что тут может служить спусковым крючком. Чаще — это чисто внутренний психологический момент. Но! Удача приходит только к тому, кто к ней готов!
И когда человек овладел профессионализмом, и поставил руку, и отточил вкус — вот тогда случаются порой забавнейшие вещи. То есть:
Вот Стивенсон, Роберт Льюис. Дальше вы уже знаете. Погоды были плохие, делать было нечего, и для развлечения мальчика он стал писать пиратский роман. В день писал по главе и читал потом мальчику. За 34 дня он и написал без напряжения этот шедевр, 34 главы. По которому мир его и помнит. Однако — он был поэт, он был блестящий эссеист, он был стилист и эрудит. И это помнят только специалисты-филологи. Но! Без всей этой блестящей школы, блестящей подготовки — никогда бы он с чудесной легкостью, в одно касание пера, не написал бы «Острова сокровищ».
Вот раз за разом Толстой правит «Войну и мир», а Софья Андреевна переписывает. А вот Достоевский в бешеном темпе не поспевает диктовать… язык не поворачивается сказать «начисто», но ведь в общем так и оставалось… он не поспевает за развертыванием мыслей, за сшибками идей, он гонит шар скороговоркой! Вот Флобер бьется и корпит пять дней над одной страницей, а Хемингуэй все утро над одним абзацем. А вот Чарльз Доджсон, томясь тягой к девочке, сочинает «Алису в Стране чудес», и мучится отнюдь не работой над текстом — напротив, сочинительство, которое должно развлечь и увлечь девочку, его отрадно развлекает и увлекает.
Леди и джентльмены — нет в нашем деле рецептов. Нет-нет-нет-нет-нет. Но! Если удача придет — надо быть к ней готовым. Но рассчитывать на нее нельзя. Если вдруг тебя подцепит и попрет, и текст будет ложиться как асфальт на новой трассе — это замечательно, только играй пока играется: поспевай записывать и не бросай. Но рассчитывать на это нельзя.
Понимаете — вот ты нашел огромный слиток золота. Но. Во-первых, ты должен был собраться, правильно экипироваться — и проявить силы и умение добраться до этого глухого места. Ты должен научиться тяжелой работе, научиться жить в лесу и в тундре, научиться по приметам определять возможную жилу… Короче, везет только тому, кто сам себя везет.
Удача приходит к тому, кто без нее обошелся бы. Это надо понять. Запомнить.
А еще бывает: человек вообще не писатель, и уже не молод, и решил написать о своей жизни, и как в их работе все происходит с людьми и делами — и вдруг отлично выходит! Вот Марк Галлай: под пятьдесят, заслуженный летчик-испытатель, Герой Советского Союза, инструктор по пилотированию первого отряда космонавтов — и вдруг выпускает книжку документально-мемуарной прозы, но: с иронией и юмором, отличным языком, интереснейшие вещи, такой крутой инсайдер, выражаясь современным языком: как летали и спасали аварийные машины, как ловили птиц в лобовые стекла, как постоянно подначивали друг друга и так далее. Бестселлером стала сразу, Галлай стал знаменит. А вот просто язык хороший, и чувство юмора, и важнейшая способность отличать главное от неглавного и показывать крупным планом самое интересное и характерное. Вот как он учился писать? Никак. Ему некогда было. Он был вот такой.
Так что практически: в ранце каждого молодого писателя лежит маршальский жезл классика. Он вдруг может вывалиться из ранца прямо тебе в руку. Это один случай на сто тысяч. А вот выслужить его и дорасти до него — это можно.
И очень важная вещь, ребята: вам никто не судья. Судьи, критики, оценщики — это для графоманов. Ты должен сам ставить для себя планку на максимальную высоту. На высоту шедевра, классики, идеальной вещи. И должен сам видеть, чего достиг и на сколько не достал до верха. Только ты сам знаешь исчерпывающе, что ты и как написал — и только ты сам можешь судить свой текст по полной, абсолютной строгости. И тогда все сторонние мнения, снисходительные, похвальные или ругательные, ничего не должны для тебя значить.
В теории качество текста — это литературная образованность, владение литературными приемами, языковой слух, умение создавать характеры, давать детали, делать описания, сочетать части повествования композиционно, чтоб все не разваливалось на куски, скручивать сюжет и нанизывать на него все происходящее. И. Это — ум, талант, трудолюбие и хороший вкус. Как вы уже поняли, все это в одном человеке — почти невозможно. Это некое божественное совершенство. Это не так трудно перечислить. Но практически невозможно все это в одном человеке соединить.
Хотя — в стремлении к совершенству мы достигаем того, чего вообще достичь в состоянии. «Будьте реалистами — добивайтесь невозможного!» — как писали парижские студенты на баррикадах в 1968 году.
А на практике можно быть отвратительным многословным стилистом, как Достоевский. Или не шибко умным лириком-стоиком, как Хемингуэй. Или наивным романтиком-развлекателем, как Дюма. Или скупым и честным гиперреалистом, как Шаламов.
Качество текста неотъединимо от материала, задачи, угла зрения. Гениальный рассказ Казакова «Проклятый север» — импрессионизм, ни о чем, нет сюжета, два друга-моряка пьют в отпуске в зимней Ялте. Но в нем столько всего! — долго пересказывать было бы.
На практике — примерно так. Ты подчиняешь главной задаче все: отбор материала, тональность, стиль, композицию, все. И тогда может оказаться, что для сильнейшей книги тебе ничего не нужно, кроме памяти, честности и владения языком на уровне образованного человека. Все! И получается «Воспоминания о войне» Николая Никулина — лучшая на мой взгляд книга о Великой Отечественной.
Ну — совершенный ежик лучше уродливого льва.
…Итак — наша курица снесла совершенное яйцо и стала гордо кудахтать, предъявляя миру свое творение. Она рассчитывает на заслуженный успех. Она будет горько разочарована.
Успех — это трубы, фанфары, белый конь и ковровая дорожка. Сейчас. К тому времени Мольер имел полную возможность убедиться, что слава выглядит совсем не так, как ее себе обычно представляют, а выражается преимущественно в безудержной ругани на всех углах. Цитата.
Страус удивится этой горошине, малиновка запрезирает за бесцветность, ворона укажет на безответственное отсутствие гнезда. Зато расхвалит лисица, которая при первой возможности сопрет его и съест. Вот такова литературная жизнь.
В теории как? Живи по уставу — завоюешь честь и славу. Если ты написал хорошую книгу — ее заметят критики и читатели, выделят, похвалят, напишут хорошие рецензии, книгу издадут большими тиражами, выдвинут на премию, наградят, переведут, ты станешь заслуженно знаменит и уважаем. Радостно трубя, Козлевич мчит приезжих в Дом крестьянина.
Дамы и господа. Всем нам часто приходится слышать, что в литературе места всем хватит. Увы — вынужден вас разочаровать. Это не так. У киллеров девяностых была пословица: «В земле всем места хватит». Цинично, но правда. Но литература — это не земля. В нашем сознании, в сознании публики, в читательском сознании — количество писателей ограничено. Вот, условно говоря, емкость американского рынка русских художников — десять человек. Больше просто не востребовано. И чтобы одиннадцатому войти — он должен вытеснить одного из прежних десяти. Ну не безгранично пространство нашего внимания, памяти, времени и кошелька, наконец! Всех не перечитаешь! И на объективном уровне — в литературном мире, а хотите — можно сказать «в литературном рынке» постоянно кипит борьба. Все хотят быть в центре круга. И никто не хочет вылететь с края круга вон, в невостребованность, в незамечаемость.
В литературе нет места всем. В литературе, как и везде, выживают и остаются победители. Победители в борьбе за внимание и любовь читателя и критика, за кошелек покупателя, за бумагу и машинное время типографий. Ну представьте себе, что писатели — все, все люди. И кто читает, кто востребован? Жизнь производит жесткий отбор.
И горе в том, что отбор в литературе не всегда происходит по качеству написанного. А часто — по созданной репутации. По имиджу то есть, а не по сути. Это необходимо понимать и учитывать. Об этом почти никогда честно не говорят.
А как насчет посмертной славы? Как насчет неизвестных гениев? Насчет затравленных талантов? А что делать с торжеством посредственности, которая всегда старается занять все командные высоты — от первого секретаря Союза писателей СССР и министра культуры до распорядителей всевозможных грантов, премий и комитетов? А слепота современников и пошлый вкус толпы?
Талант и успех, как хорошо и давно известно, связаны отнюдь не простой и честной связью. Что куда как естественно. Талант есть мало у кого, а быть знаменитыми и богатыми хотят все. И история, как взволнованный Некрасов, потрясая рукописью «Бедных людей», явился к Белинскому с восклицанием: «Новый Гоголь явился!» — это та сказка о Золушке, которая как миф на одном конце коромысла уравновешивает горестную практику. То есть насчет Некрасова с Достоевским считается это правда. Но рассчитывать на такую правду невозможно.
Вот в семидесятые годы, глухой застой, был удивительный случай. Ташкентская школьница вчерашняя Дина Рубина прислала в знаменитую «Юность» свою первую повесть. Рубину никто не знал. Повесть всем понравилась, и ее быстро напечатали — из самотека. Учтите еще нетитульную национальность автора в те времена: не приветствовалось отнюдь.
Вот — честно, сразу, само! Написала — послала — прочли — понравилось — напечатали. Известность.
Бывает? Бывает. Но почти всегда бывает наоборот. Потому что самотек отпинывали не читая, еврейские фамилии рассматривались как уже препятствие, очереди на публикацию уже принятых вещей были годами, а все живое душилось на корню. Однако. Иногда нужен процентаж новых имен и даже пример национального разнообразия. И милая, простая, чисто написанная и — абсолютно невинная и фильтрующаяся сквозь все ограничения и указания повесть Рубиной вскочила в номер. А это было — уже ого! «Юность»! Знак престижа, огромный тираж, всесоюзная известность сразу.
В те же годы уехали Кузнецов, Бродский, Гладилин, Солженицын, Галич, Довлатов, Аксенов, Некрасов… И не печатали ни Лену Шварц, ни Шаламова, ни много кого еще. И мое поколение в общем давилось, спивалось, кончало с собой, деградировало… Так что кому поп, а кому и в лоб. Ну, конечно, — тоталитаризм, идеология, СССР. И вот однако.
Мы сначала поговорим об общих законах и тенденциях, а потом уже затронем российскую специфику.
Во-первых, новое воспринимается с трудом. Не похожее на привычное — прежде всего вызывает мысль, что это неумело, неправильно, как-то не так. Давно отмечено умными людьми: чтобы новое было воспринято нормально, не отторгнуто с ходу — оно должно быть по форме в основном традиционно. Вот довести традицию до совершенства — такое воспринимается лучше всего — и критикой, и читателем. Вот писать, как все привыкли, в ту же струю — только чуть-чуть лучше. Это поощряется.
Вспомним, коллеги, что «Руслана и Людмилу» пушкинские критика радостно вознесла — это было в русле мощной традиции, проложенной великим Жуковским. А первые главы «Евгения Онегина» были встречены в основном прохладно и с разочарованием: мы-то надеялись, что талант разовьется, а Пушкин-то наш пишет какой-то примитив бытовой, какая ж это поэзия, эх…
Так что если вы забацали что-то такое эдакое — особенно-то уши для фанфар не развешивайте. Вероятнее всего — приговорят: ищет свою форму, оригинальничанье, ученический экзерсис, модный формализм, странный выпендреж и так далее.
Во-вторых: хороший литературный вкус, чутье, способность самостоятельно различить интересное в потоке рукописей — это встречается довольно редко. Особенно когда у профессиональных читчиков глаз замылен, а личного интереса и азарта отловить новую яркую книгу неизвестного еще автора — нет такого рефлекса. Так что нередки случаи, когда знаменитые книги поначалу долго валялись в издательствах и безуспешно перемещались из одного в другое. Годами бывало.
Кстати о птичках: книга настолько кассовая, какой была в 1993 году «Легенды Невского проспекта», к моему изумлению и непониманию, в течение полутора лет отвергались полусотней издательств — буквально всеми различимыми, которые тогда были в России. Все в один голос уверяли, что сейчас покупают только американские боевики и фантастику, на русские книги нет спроса вообще, и предлагали сразу договор и аванс за американоподобную халтуру, якобы переводную. И лишь «Вагриус» решил составить сборник из разных рассказов, включив кое-что из «Легенд», не обращая внимания на мои заверения, что эта фигня не пойдет. Она и не пошла, плохо пришлась и плохо продавалась. И только маленькое, никому не известное питерское издательство «Лань» приняло книгу как есть, без всяких пожеланий и редактур, и тогда она полетела стольниками, стотысячными тиражами то есть, и встала на первое место в рейтингах, критика была бурная и больше хвалебная, и ее тогда читали все. Бывает.
А уж это, заметьте, по форме — обычная ироническая проза, сатирическая, юмористическая, физиологическая, повествовательная, легкая в чтении, ничего такого сложного, неожиданного и трудного. М-да.
Третье: вы напишете хорошую книгу — но ее могут элементарно не понять. Не увидят там сложности и глубин ваших, не заметят мастерства вашего. Ну не въедут! Вот вышел «Герой нашего времени» — и все сплошь его полили. Аж не верится — ослепли, мозги отсохли?.. Была одна восторженная рецензия — Булгарина, и одна в общем положительная — Белинского. Против полутора десятков тупой фигни, начиная с императора Николая I и кончая всеми как либералами, так и державниками.
Был гениальный советский писатель Морис Симашко. Мы о нем уже упоминали. Он ведь и книги издавал, и даже стотысячник у него был, и в московских издательствах тоже, и в «Новом мире» когда-то раз печатался. А — вот не вошел в «обойму», с которой носятся критики. Не «вращался». Жил в Алма-Ате, переводился по миру, национальные кадры ему завидовали. В 90-е уехал в Израиль, в начале 2000-х там умер. Вот и вся слава. А уж он заслужил, он заработал.
Или. Живет сейчас в Петербурге замечательный писатель Александр Покровский. Бывший флотский офицер, подводник, служба на северах, куча автономок. Книги «Расстрелять» и «Расстрелять-2». Остальные не так, хотя и фильмы по ним были; но эти — шедевры! Жесткая короткая и очень короткая проза. Флотская, мужская, жесткая. Юмор непередаваемый, стиль просто блестящий местами, познавательно до дрожи. Хохот неудержимый! Фразы влипают в память. «Комдив повис на своем скелете, как шинель на вешалке, временно утеряв интерес к продвижению по службе». «Фуражка вращалась на шишке, как сомбреро на колу». «И замполит улетел в люк, выпучив глаза, как ночной лемур». Матерные фразы цитировать не буду. Жизнь подводника без мата не существует, сами понимаете.
Для критики он не существует. «Не вращается». Не делает плавательных движений в литературной жизни. Здоровенный красивый мужик. В гробу он их всех видал. Так конечно.
А четвертое, дорогие друзья, существует зависть. И писательская ревность. Если кто-то пишет лучше тебя, преуспел больше тебя — у собратьев происходит разлитие желчи и в животе поднимается мировая тоска.
Про зависть надо понимать. Человеку свойственно стремление к самоутверждению. Это социальный инстинкт: занять как можно более высокое положение в своей группе и своем социуме. И он имеет два аспекта: позитивный и негативный. Один — это стать значительней и выше всех. А второй — опустить всех ниже себя. Потому что это относительно: меришь себя-то относительно других.
А самая жестокая и беспощадная борьба — внутривидовая. Потому что президенту и олигарху ты явно не конкурент. Но уж промеж собратьев — шалишь! Тут ходьба по трупам — нормальный вид спорта.
Вот пролетарий из пролетариев — это актер. У него нечего продать, кроме себя самого. Он, его фактура, тело, лицо, голос, талант. А конкуренция на хорошие места и роли страшная! Какая там ревность, какие интриги, какое подсиживание друг друга, какие трагедии самолюбий — это ж непосвященным трудно себе представить! Там сожрать конкурента — святое же дело, аж хруст стоит! Как шла по головам великая Сара Бернар! Ну и вообще — вспомним хоть «Театральный роман», там еще все приличия соблюдены в изложении.
Здесь вы, если хотите понять, должны отбросить гуманистические иллюзии, привитые школой и русской классикой. Вы должны въехать в психологию, в сознание и подсознание, а это весьма мутная среда.
Вот Евтушенко. Слава его в 60-е годы была беспрецедентна, да и потом до конца Советского Союза по инерции. На его вечера попасть было невозможно. Его книги купить было невозможно. Он собирал стадионы! Он объездил с выступлениями весь мир, его принимали мировые знаменитости и дружили с ним, его президент США с госсекретарем принимал лично — никто больше этой чести не удостоился. И. Он многим помог. Тому же Бродскому помог. А под конец жизни он составил огромную, в пяти томах, беспрецедентную, «Антологию русской поэзии». И похоронить себя завещал в Переделкино, рядом с Пастернаком.
И что? И в нынешних изложениях советской послевоенной литературы его почти что нет — ну, присутствует наряду со многими еще. И все это усыпалище пребывает в тени раскидистого дуба Бродского — Бродский как зонтик над всем пространством советской поэзии раскинулся. Он не сам раскинулся — его раскинули. Я ничего сейчас абсолютно не имею против Бродского! Но он не сам. И все было не так. И Евтушенко — а равно многие еще, которые печатались и были знамениты и даже — страшный грех! — преуспевающи, они отнюдь не насаждались официально, отнюдь не вменялись партией в обязательный список изданий, не занимали секретарских мест. Их и критиковали жестоко и несправедливо, и зажимали, и жизнь портили, — но все же давали дышать и работать. Но все неудачники, все обойденные, все недобравшие успеха — тихо ненавидели. И при смене власти, после смерти — тусовка стала кусать, а поклонники состарились и поумирали, такое дело.
Особенность русской литературной жизни — сочетание трупоедства и некрофилии. Русской литературной тусовке, критикам и литературоведам вкупе с ориентирующейся на их мнения гуманитарной интеллигенцией, свойствен позорный порок. Простите за некорректную прямоту. Они склонны перепланировать кладбища и менять памятники на могилах и сами могилы местами. Постфактум они обожают по своему усмотрению и разумению переписывать историю литературы. Причем если одним сооружают мавзолеи, то другие могилы норовят обгадить, дать зарасти травой или вовсе выкинуть покойников за ограду. Милейшие люди. С живыми за это сажают. А покойники молчат, а современники уходят в мир иной.
Господа. Два главных события в России в ХХ веке. Это революция с Гражданской войной и Великая Отечественная. И если попытаться выбрать только одного поэта из ХХ века России — это будет Владимир Высоцкий. Он первый. Он самый народный, самый любимый. Слава его в стране непревосходима. Ни у кого и близко такой не было и не будет. Но до сих пор — до сих пор! — официальная критика относится к нему не то уже чтобы свысока, но как к чужому. Он вошел в поэзию, в жизнь русского народа — с улицы, из воздуха, с магнитофонов и гитар. Но официальная критика его уничижительно игнорировала при жизни — и старается обращать на него меньше внимания и сейчас. Высоцкий на вершине Олимпа — но этот Олимп любви и культуры народной находится как бы чуть-чуть не в том измерении, не в той системе критериев и ценностей, что Олимп литературный, на вершине которого разместили Бродского.
А главным стихотворением ХХ века остается «Жди меня» Константина Симонова. Стихотворения более знаменитого и более значимого, более важного и отвечающего чаяньям сердца человеческого, в ХХ веке на русском языке написано не было. И вот в новой России официальное литературно-критически-тусовочное мнение не может простить Симонову его Сталинские премии, тот фавор, в котором он находился. При том, что. Он с мальчишества был воспитан в советской идеологии, он был честным патриотом, он искренне верил в Советскую Власть и Сталина — это было вполне типично для его поколения, его слоя. Ему было 29 лет, когда кончилась война, и он всю оставшуюся жизнь понимал и чувствовал, что он так и остался там, на войне, тогда он прожил все свое главное.
Успех к нему пришел огромный, и быстро, у него были и блага от правительства, и любовь народа. Зад никому не лизал, патриотизм его стихов был искренний. И в точку попал, и ко двору пришелся. Ну, а потом стали мстить за успех. За востребованность таланта. Поносить и унижать после смерти стали. Хотя его поэзия — вся от «Завещания» Лермонтова, ну и киплинговские мотивы найдутся, что ж плохого. Вот есть и такой вариант.
Солженицына объявили автором великой прозы «Один день Ивана Денисовича». Хотя это проза вполне заурядная, и метод социалистического реализма чистенький, только идеологически под другим углом. А Варлама Шаламова не только не печатали — ну, крут больно, — но и не говорили промеж собой, какой это большой писатель; а ведь он таким был.
Успех Гладилина, Аксенова, Казакова, Балтера — это успех заслуженный и сразу. Но — надо было, чтоб Катаев напечатал тебя в «Юности». Вкус вкусом, ан не каждому удавалось попасть.
Прошло 50 лет — и их практически перестали читать. А продолжают читать, однако, — Стругацких, Пикуля, Семенова. Почему? Критика им отказывает в литературном качестве, и успеха именно критического у них не было и нет.
Да, понятно, что есть успех читательский, он обычно называется унизительно кассовым или коммерческим, но мы на эту лицемерную дешевку не поведемся — читательский есть успех. (Да, читатель бывает разный, это отдельная тема.) И есть у критиков — у высоколобых, условно говоря. В идеале эти два рода успеха должны совпасть. Но это крайне редко.
Дюжина главных и лучших повестей Стругацких хороши на грани гениальности. «Попытка к бегству», «Хищные вещи века», «Трудно быть богом», «Второе нашествие марсиан», «Обитаемый остров», «Миллиард лет до конца света» — это шедевры. Чистого языка, интересного сюжета и глубины ненавязчивой мысли. Но! Знак скверны для идиотов от тусовки! «Фантастика». А «Гулливер», «Утопия» и «Мастер и Маргарита» им не фантастика. Учтите: критика имеет свои системные маркеры и предубеждения. Поэтому она искренне не в состоянии понять, что Стругацкие, скажем, гораздо большая литература, чем Трифонов.
У Пикуля надобно читать и знать две вещи: «Пером и шпагой» и «Реквием каравану PQ-17». Ими он и стал заслуженно знаменит. «Пером и шпагой» — лучший русский исторический роман вообще. Написан отлично! «Реквием» — лучшая книга о флоте в войну (хоть местами и передран ужасно из «Его Величества Корабль „Уллис“» Мак-Лина, но при советской власти мы его не читали.) Клеймо на Пикуле: «халтурщик, черносотенец, коммерческий беллетрист, исторические сплетни перевирал».
Юлиан Семенов — «кэгэбэшник, публицист, коммерсант, капусту косил». При том, что «17 мгновений весны» — написаны очень хорошо, очень; это высокой пробы книга, это идеал жанра, причем уникальный вариант.
Так что избегайте попасть под раздачу, не дайте наклеить на себя ярлык, если хотите именно всестороннего успеха.
И здесь мы сталкиваемся вот с какой печальной и циничной вещью. Esse quam videri, говорили римляне. Быть, а не казаться. Но! Дело-то имеют не с вами. А с вашим информационным образом. То есть именно с тем, чем вы кажетесь. Если вы кажетесь кому-то талантливым, умным, образованным и благородным вдобавок — так вы для него такой и есть. Произвели нужное впечатление. А на самом деле ты злой бездарный дурак — но отлично чувствуешь собеседника и говоришь ему те слова, которые нужно, чтоб он стал очень хорошо о тебе думать.
Казаться, а не быть. Вот формула современного успеха. Плевать, что ты есть на самом деле. Главное — что о тебе думают и говорят, каков твой образ в восприятии окружающих. Весьма тошнотворная правда…
Мало быть гениальным писателем! Надо еще и казаться таковым! Чтоб не оплевали, не игнорировали, оценили по достоинству и осыпали розами и златом.
Вот есть удивительный и показательный пример в русской классике — Фаддей Булгарин. Человек предельно оклеветанный, с предельно грязной репутацией. Доносчик и платный агент, Пушкина травил. А откуда мы это знаем? А нам написали, и мы прочли. У кого? Да уж не у друзей его. У врагов.
А друзья-то у него вообще были? Были. Кто такие? Грибоедов, Рылеев, Кюхельбекер. Вот те раз. Все рано погибли.
И мы начинаем разбираться в биографии Фаддея Булгарина, в его личности и творчестве — и выясняются-то вещи удивительные! Что у него было тяжелейшее детство, что нищего и беззащитного польского мальчика, который по-русски-то плохо еще говорил, командир роты однажды выпорол так, что он месяц пролежал в госпитале. Что Булгарин — боевой офицер, кавалерист, улан, участник многих сражений наполеоновской эпохи, не единожды ранен и награжден; в период мира между Россией и Францией служил в наполеоновской армии командиром уланской роты, награжден орденом Почетного Легиона.
Что он основал первую в России частную газету с политическими новостями, с него современная русская газета началась, там была масса разделов, им основанных. Что он родоначальник русской фантастики, и физиологического очерка, и фельетона. И что он — автор первого — первого! — русского романа, «Иван Выжигин», который читали все читающие люди той России, тираж 10 000 экземпляров, что в 10 раз больше пушкинских, и переведен сразу на 8 европейских языков, больше не было с русскими книгами той поры подобных случаев и близко. И одновременно почти с Загоскиным он родоначальник русского исторического романа, его «Дмитрий Самозванец» вышел ну каплю позже «Юрия Милославского» Загоскина и прогремел, и тоже слава и огромные тиражи. И не было у поляка, сына ссыльного революционера, никаких связей — только собственным умом и талантом, собственной энергией. Классический selfmade man.
И с Пушкиным у него до 1830 года, до выхода «Дмитрия Самозванца», прекрасные отношения были, пока тот его в плагиате не обвинил. (Причем то обвинение в плагиате давно стараются даже не поминать, критики оно не выдерживает.)
И не писал он никаких доносов, а составлял иногда обзоры русской культуры и давал рекомендации — как, впрочем, и Пушкину случалось, и прочим. И разбогател он заслуженно собственным трудом. И помогал многим, а ему никто. И «Горе от ума» друг Грибоедов ему доверил, и архив арестованного друга Рылеева он укрыл и сохранил. А доводилось ему самому, напротив, сидеть под арестом по царскому указанию: непочтительно отозвался о книге, понравившейся Николаю. Николай выразил неудовольствие разносной рецензией — так в следующем номере Булгарин напечатал еще большую поливу. Ну, так пришлось наглеца посадить слегка.
Откуда же такая несправедливая, грязная, злобная репутация?!
А слишком значителен и независим он был. Слишком высоко сиял и много значил в русской литературе и издательском деле 1820–40-х годов. Многим помогал — а ему никто. Он был самым читаемым, самым успешным, самым зарабатывающим, самым влиятельным в своей области. Тираж газеты огромен, от рецензий зависят продажи и заработок, зависит репутация книги и автора. Ну — и кто не взревнует? За что же ему так много всего досталось?!
Поначалу критика Булгарина хвалила, и Пушкин хвалил, и Белинский. Но терпеть чужой превосходящий успех под своим носом трудно.
Зависть и ревность. Ревность и зависть. К тому, кто своей значительностью умаляет и принижает значительность твоего положения и успеха в твоих собственных глазах. Его успешность делает тебя мельче — а это вызывает активное желание изменить положение. И если ты не можешь стать выше него — необходимо его опустить ниже себя.
Уязвленные завистники всегда объединяются в мнении, что предмет зависти ничего особенного из себя не представляет. Его успех — незаслужен, читатели имеют низкий вкус, да и человек он пустой и скверный. И ждется только повод, чтоб выплеснуть свою ненависть открыто; а если повод не находится — его выдумывают.
Не в силах конкурировать с Булгариным ни в литературном успехе, ни в издательском, его стали поносить — от обычной литературной критики и до черной ругани. И вот тут шляхетская гордость Булгарина, его независимость материальная и во мнениях, вспыльчивость и прямота его характера, не раз отмеченные современниками, — сыграли с ним дурную шутку.
Он полагал, что писатель и благородный человек не должен опускаться до полемик с критиками и клеветниками. Должен быть выше. Такая точка зрения существует, и вы с ней много раз столкнетесь. Но! Он просчитался в одном. В российском общественном мнении весьма силен закон тюрьмы: если ты не снизошел до ответа клеветникам и промолчал — значит, по факту ты признал их правоту и такой ты и есть.
Никогда не оставляйте никакую клевету, никакую ложь, никакую брошенную в вас грязь без ответа! Никто не оценит вашего благородства! Напротив — вас таковым и сочтут, а по мере повторяемости — утвердятся в этом мнении. Вы не будете иметь дела в литературе с аристократами, отдохните от этой иллюзии, — вы будете иметь дело с ревнивыми и лицемерными плебеями.
И вот Булгарин, считая ниже своего достоинства снисходить до разговоров с нечестными критиками и клеветниками, сознавая правоту и прочность своего заслуженного положения в литературном и издательском мире, с высоты своих заслуг и достоинств не отвечая лаю — с тысячекратным повторением этого лая… вместо реального образа был сформирован информационный образ для сторонних людей — совершенно ложный, грязный, низкий. Что бы ни было повторено десять тысяч раз без опровержений — в представлении людей это станет истинным.
И шло время, старые друзья уходили, а новая публика уже имела его образ как нечто скверное. А потом — что потомки? Они читают и чтят тех, кто утвержден как авторитеты в прежние времена. Потомки наследуют готовую картину истории, как им уже нарисовали.
Так что успех бывает и таким. Когда быстрый и ранний прижизненный успех сгрызают конкуренты и догрызают крысы, а потом остается лживая и унизительная репутация.
В основах это просто, если грамотно подойти. Вот пример самый яркий: товарищ Троцкий. Лев Давыдович. Первый оратор революции. Реальный вождь Октябрьского переворота. Отказавшийся от должности первого председателя Совнаркома: «Еврей в России им быть не может». Первый нарком иностранных дел: важнейшая была должность — тянуть время с Германией, она должна вот-вот рухнуть под ударами союзников, и не надо тогда ничего отдавать и платить за помощь. Потому и «ни войны, ни мира», потому архивы сто лет и засекречены. Троцкий же — создатель и организатор Красной Армии, он написал Присягу, он учредил орден Красного знамени — первый советский; его портреты висели во всех воинских частях. Его авторитет был огромен, заслуги неоспоримы, после смерти Ленина он был Номером Первым.
Великий интриган Сталин его сожрал, поначалу чужими руками. И вот в 24-м умер Ленин, в 27-м Троцкого полностью отодвинули от партийного руководства, а в 37-м «троцкизм» было уже самым страшным обвинением, а Троцкий — злейшим врагом революции и Советского Союза. И новые поколения, вообще ни хрена уже не знавшие, верили в это, как в таблицу умножения.
Вот так могут обойтись с успехом. Да не литературного ранга, а мирового. Умный человек может съесть другого умного человека завсегда. А дураки — они всему поверят: на то они и большинство.
А кого мы называем умным? Того, кто думает так же, как и мы.
Таким образом. Для успеха. Нужно. С одной стороны: Если вы талантливы и написали что-то классное — избежать зависти. О, избегать зависти — это целая наука, и не такая уж простая.
Первое — люди падки на лесть. Они глотают любую лесть. Уж совсем грубая и огромная лесть, которая все-таки не пролезает всерьез — подается с улыбкой и идет по классу комплимента. А в каждом комплименте все равно проглатывается частица за правду. При этом! Чтоб совести подставить костыль, чтоб ей легче было идти с вами по пути. Нет ясной границы между: видеть в человеке хорошее и это отмечать ему — говорить человеку приятные вещи — говорить комплименты — льстить — льстить цинично, с расчетом, чтобы он к тебе хорошо относился и был полезен при случае, чтоб ты стал ему приятен, вызывал положительные эмоции.
Вообще лесть древна, как человечество, ею всегда помогали карьере, это банально. Но — безотказно! А уже способы лести могут быть разными, это отдельная наука, да? Превозносить вкус, талант, храбрость, силу, красоту, поражаться уму. А также скромно спрашивать совета, оценки.
Для людей гордых и с чувством собственного достоинства это не подходит. Тем хуже для гордых.
Новое время родило жутко поганый оборот: «Он умеет дружить». То есть: на плечо в драке рядом поставить, не из беды выручить, не в горе утешить — а быть приятным, полезным, безотказным, готовым к услугам, при этом вести себя скромно и ничего не требовать. Рома Абрамович «умел дружить» с Таней Дьяченко. Шашлыки жарил на даче. Надружил на тринадцать ярдов в результате. Можете учиться. Но за книги столько не платят.
Так вот, литературный успех у критики сродни карьере. Умей нравиться и создать о себе впечатление. Льсти.
Говори то, что надо. Никогда не опровергай мнений тусовки! Ее авторитеты и гении, ее бездари и враги, ее шедевры — не подлежат нападкам! Обсуждать только обсуждаемое. Поддакивай авторитетам!
И. Держи себя скромно. Принижай себя, пока не стал большим авторитетом сам. Не хвастайся. Не огорчай коллег своей успешностью. В разговоре ставь их выше себя. Если ругают — ругай себя сам дополнительно, соглашайся и кайся, уже раскаялся. Если хвалят — смущайся, отнекивайся, благодари.
Ты должен выглядеть зависимым от любого, кто может сказать о тебе что-то значимое, внушать ему, что ты мельче его, а он крупнее тебя.
Бедный Макиавелли… Он писал об управлении государствами — а у нас тут мелкое занятие по мелкому лицемерию. Я к нему призываю? Я его презираю. Я говорю лишь о путях и способах добиться успеха, которые существуют объективно независимо от нашего с вами желания.
Да, бывают прекрасные и редкие случаи без всей этой фигни. Когда боссы литературной кухни решат и согласятся, что вот этот молодой парень талантлив, им искренне понравится его работа, — и они его продвигают. И волны расходятся сверху, и его начинают все хвалить — при том, что он и читателям нравится сам по себе, и его читают охотно. Но это случаи единичные, редкие. Причем — хвалимому-продвигаемому необходимо правильно, достаточно спокойно и скромно вести себя с теми ключевыми фигурами, от которых конкретно и зависит продвижение в поле успеха: маститые критики, главные редакторы журналов и т. п.
Технология построения имиджа — это отдельная наука. А «Технология литературного успеха» — это была бы крайне полезная книга для молодых писателей. А у нас тут, понимаете, одно занятие на всё.
Вот Грин Александр Степанович. При жизни успеха не имел. Печатался в паршивых мелких журнальчиках, критика поругивала снисходительно. Умер в нищете в 52 года в крымском захолустье. Через 30 лет после смерти стал неслыханно знаменит и любим. Вот вам ежегодный праздник выпускников в Петербурге: «Алые паруса». Да что праздник. Вот одна фраза только. «Они жили долго и умерли в один день». Писатель, написавший за всю жизнь одну только такую фразу, уже может считать свою судьбу состоявшейся, еще как.
А вот Даниил Гранин. Был знаменит, при советской власти как настоящий коммунист, после ее конца — как настоящий либерал. Ничего ведь заметного, стоящего, оставшегося в литературе — не написал, и вообще писал очень редко и мало. Но построитель собственной блестящей репутации — умнейший и ловчайший. Солгал себе геройскую военную биографию, невероятной ловкости демагог и лицемер, говорил что надо где надо. Председательствовал на собрании, где ходатайствовали о суде над Бродским, был в составе собрания об исключении Солженицына, и с лицом героя слыл человеком чести и благородства. Этому научиться нельзя, это уже гений имиджа. Но возможности человека понятны, да?
А вот Маканин. Писал в 70-е и начале 80-х гениальные рассказы и короткие повести. И книги хорошо выходили. Но критика и тусовка его в упор не видели: они не понимали, как маканинские парадоксы понимать и трактовать. А потом он напечатал в толстом журнале второго ряда — в «Севере» — длинную и сравнительно простую повесть «Предтеча», там все ясно, просто, критика обрадовалась и стала дружно хвалить. А пятнадцать лет в упор же не замечала!
Так что талант и шедевр — оно конечно. Иначе зачем все здесь. Но и это еще не гарантия успеха. Будьте скромны, стройте отношения, льстите цинично, ни с кем не ссорьтесь, придерживайтесь публично нужных взглядов. Не высовывайтесь раньше времени слишком высоко, помните, что масса коллег — на самом деле жестокие конкуренты, готовые вас сожрать при первом удобном случае. И не забывайте, что почти все критики — несостоявшиеся писатели, причем многие из них рассчитывают ими стать.
Но. Если вам все это противно. Если вы все это презираете. Если вы хотите только прямо и честно — или никак, на фиг себя уродовать. Тогда будьте готовы к тому, что справедливость не для вас. И верить нельзя никому, кроме себя. И писать надо предельно хорошо, так, как только можешь, насколько только способен. А там — как Бог рассудит и кривая вывезет.
В завершение — пардон за цитату. «Судьба благосклонна к тем, кто твердо знает, чего хочет».
Всем спасибо. Вопросы?
— Когда говорят: «В литературе места всем хватит» — это напоминает поговорку киллеров девяностых: «В земле места всем хватит». Киллеры циничны, но правы. Литераторы гуманны, но лицемерны.
Отбросим пошлые выражения «литературный рынок» и «читательский рынок» и скажем изящно и современно: информационное пространство литературы. Вот это информационное пространство не безгранично. Миллион писателей никому не нужен. Спрос ограничен. А круг под прожектором славы и вовсе ограничен: десять знаменитых, сто известных, пятьсот кое-как перебивающихся. Остальные не поместились в поле зрения.
Творческие люди честолюбивы, амбициозны и ревнивы, стремление к самореализации и самоутверждению влечет их вверх через труды и преграды. И чем выше — тем острее конкуренция: за славу, деньги, тиражи. Поймите: внутривидовую борьбу никто не отменял.
В литературном мире идет острейшая и жестокая борьба за информационное пространство. Там пожирают друг друга живьем. При этом положено улыбаться и проповедовать заботу о благе литературы.