Пускай же небеса, земля и силы ада

На нас обрушатся отныне без пощады,

Пусть люди, божества, и рок, и самый ад

Неотвратимым нас ударом поразят.

Пускай мы в эти дни добычей легкой будем

И року, и богам, и демонам, и людям,

Пускай же счета нет и бедам и скорбям —

Всего страшнее честь, оказанная нам.

Судьбою нам дано высокое заданье,

И твердость наших душ взята на испытанье.

А беды эти рок поставил на пути,

Чтоб меру доблести могли мы превзойти.

В нас необычные провидя мощь и волю,

Нам необычную он предназначил долю.

Сражаться за своих и выходить на бой,

Когда твой смертный враг тебе совсем чужой, —

Конечно, мужество, но мужество простое;

Нетрудно для него у нас найти героя:

Ведь за отечество так сладко умереть,

Что все конец такой согласны претерпеть.

Но смерть нести врагу за честь родного края,

В сопернике своем себя же узнавая,

Когда защитником противной стороны —

Жених родной сестры, любимый брат жены,

И в бой идти скорбя, но восставая все же

На кровь, которая была своей дороже, —

Такая доблесть нам недаром суждена:

Немногих обретет завистников она.

И мало есть людей, которые по праву

Столь совершенную искать могли бы славу.

Да, нашим именам вовек не отблистать,

И этот дар судьбы не должно отвергать.

Геройства редкого мы возжигаем светы,

Но в твердости твоей есть варварства приметы.

Кто б, самый доблестный, возликовал о том,

Что к славе он идет столь роковым путем?

Бессмертье сладостно в дыму ее чудесном,

Но я бы предпочел остаться неизвестным.

Во мне, ты видеть мог, сомнений также нет:

Не колебался я, когда давал ответ.

Ни дружба, ни родство, ни даже голос страсти

Ни в чем меня своей не подчинили власти.

Мне выбор показал, что Альбою ценим

Не меньше я, чем вас надменный ценит Рим.

Я буду ей служить, как ты — своей отчизне;

Я тверд, но не могу забыть любви и жизни.

Твой долг, я знаю, в том, чтоб жизнь мою пресечь,

А мой вонзить в тебя неумолимый меч.

Готов жених сестры убить, как должен, брата

Во имя родины, но сердце скорбью сжато.

Исполнить страшный долг во мне достанет сил,

Но сердцу тягостно, и свет ему не мил.

Жалею сам себя, и думать мне завидно

О тех, что смерть в бою прияли непостыдно,

Но если бы дано мне было выбирать,

Я, скорбной честью горд, не стал бы отступать,

Мне дружбы нашей жаль, хоть радует награда.

А если большего величья Риму надо,

То я не римлянин, и потому во мне

Все человечное угасло не вполне.

Хоть ты не римлянин, но будь достойным Рима:

Пускай увидят все, что в стойкости равны мы.

Суровым мужеством я неизменно горд,

И требует оно, чтоб сердцем был я тверд.

Нельзя готовому для подвига герою,

Вступив на славный путь, назад глядеть с тоскою.

Постигла нас теперь горчайшая из бед, —

Все это вижу я, но страха в сердце нет.

Кого бы ни сразить за град родной и землю,

Я с радостью слепой такую честь приемлю,

И, если дан тебе почетнейший приказ,

Все чувства прочие да сгинут в тот же час;

А тот, кто об ином раздумывает долго,

Не слишком ревностно идет путями долга.

Ничто в священный час не может нас связать;

Вот Рим избрал меня, — о чем же размышлять?

Я, муж твоей сестры, теперь иду на брата,

Но гордой радостью душа моя объята.

Закончим разговор бесцельный и пустой:

Избранник Альбы, ты — отныне мне чужой.

А мне ты все же свой, — тем горше я страдаю,

Но мрачной доблести твоей не принимаю.

Как в наших бедствиях, достигнут в ней предел,

Я чту ее, но все ж она — не мой удел.

Да, мужества искать не стоит против воли.

Когда отраднее тебе стенать от боли,

Что ж, облегчать ее ты можешь без стыда.

Вот и сестра моя рыдать идет сюда.

К Сабине мне пора — внушить супруге милой,

Чтоб запаслась она и твердостью и силой,

Чтоб не кляла тебя, коль я паду в борьбе,

И чувства римские хранила бы в себе.