О чем задумались вы, сударь? Разве можно,

Такие подвиги свершив, мечте тревожной

Дать овладеть собой? Не утомили вас

Победы, почести и славы, трубный глас?

Ты прав, задумчив я: все не могу решиться,

Кого еще должна сразить моя десница, —

Великий есть Могол,[8] и есть персидский шах...

О сударь, пусть живут. Повергнув их во прах,

Чего достигли б вы? Нет вашей славы выше!

И армии у вас нет тоже, как я слышал.

Нет армии? О трус! Зачем же мне она?

Иль недостаточно рука моя сильна?

Или при имени моем не рухнут стены?

Не побегут полки, как было неизменно?

Так знай же, негодяй: я храбростью своей,

Как только появлюсь, смирю любых царей;

Три Парки[9] прилетят по моему приказу,

И царство целое они разрушат сразу;

Гром — артиллерия моя, а взмах руки

Сметает крепости, редуты и полки;

А стоит дунуть мне — взлетит все остальное.

И ты об армии смел толковать со мною?

Нет! Недостоин ты с героем рядом быть!

Да мог бы взглядом я одним тебя убить!

Но думаю сейчас я об одной девице

И не убью тебя: я перестал сердиться.

Божок со стрелами, смирявший всех богов,

Смиряет и меня, он смерть изгнать готов

Из страшных глаз моих, что все вокруг сжигают,

Разносят, режут, бьют, крушат, уничтожают.

Но прилетел божок, что сводит всех с ума,

И я сама любовь и красота сама.

Переменились вмиг! О да, вам все подвластно:

Ужасны были вы и стали вдруг прекрасны,

И бьюсь я об заклад — нет женщины такой,

Что устояла бы пред вашей красотой.

Я говорил тебе и повторяю снова:

Все будет, как хочу, скажи я только слово;

Могу очаровать и устрашить могу,

Дать счастье женщине и страх внушить врагу.

В те дни, когда мой вид все время был прекрасен,

От женской пылкости я просто стал несчастен:

Едва мне стоило переступить порог,

Их сотни замертво валились тут же с ног.

Принцессы у меня под окнами бродили,

И жены королей любви моей молили,

А эфиопская царица при луне

Стенала горестно, мечтая обо мне.

Одна султанша вдруг рассудок потеряла,

Другая из дворца султана убежала,

Султан турецкий был ужасно раздражен.

Не жалко мне его, имел он много жен.

Вредило это все моим военным планам

И мир завоевать мешало постоянно,

К тому же под конец я от любви устал;

И я гонца судьбы к Юпитеру послал,

Велев ему сказать чтоб страсти, слезы, драмы

Он от меня отвел: мне надоели дамы;

В противном случае поднимется мой гнев,

Захватит небеса и, громом завладев,

Сместит Юпитера и Марсу[10] во владенье

Гром этот передаст. Великое смятенье

Объяло небеса, и я с минуты той,

Когда угодно мне, блистаю красотой.

Иначе сколько бы записок вам носил я!

Их в руки не бери: избавился насилу!

Но если... Понял ты? Что говорит она?

Что вы храбрее всех и что поражена

Тем, как прекрасны вы и как во гневе грозны,

И если впрямь у вас намеренья серьезны,

То участь ждет ее богини.

В те года,

О коих говорил я раньше, мне всегда

С богинями везло. Довольно странный случай

Припомнил я сейчас: весь мир был взбаламучен,

Сошла природа вдруг с извечного пути,

И все лишь потому, что не смогло взойти

Дарующее день небесное светило.

Оно не двигалось, оно не находило

Аврору... Что же с ней? В лесах Цефала — нет,

Искали во дворце Мемнона,[11] но одет

Во мрак его дворец, и продолжалось это

До середины дня... Весь мир сидел без света.

И где ж она была, владычица зари?

Где? В комнате моей! Но что ни говори,

Зря время провела и плакала напрасно:

Я был неумолим к речам и клятвам страстным.

Она любви моей просила, но в ответ

Я отдал ей приказ вернуть природе свет.

Мне, сударь, помнится, что дело было летом.

Я в Мексике служил, когда узнал об этом.

И также слышал я, что Персия на вас

За божество свое сердилась.

Я в тот раз

Не наказал ее за дерзость: вел сраженья

Я в Трансильвании,[12] куда просить прощенья

Послы персидские пришли, мой зная нрав.

И что же? Я простил, дары у них приняв.

Как снисходительность пленительна в герое!

Ты мне в лицо взгляни — оно прекрасней втрое

От добродетелей, что в нем отражены.

Да! Полчища врагов мной были сражены,

И земли их пусты, и в доме ветер бродит.

Но что виной тому? Что их в могилу сводит?

Их гордость! Кто со мной почтителен, и мил,

Того не трону я, пускай живет, как жил.

В Европе короли воспитаны, как надо,

И я им говорю: пасите мирно стадо,

Не ждите от меня ущерба и беды.

Но в Африке цари тщеславны и горды,

И я их покарал за дерзость и гордыню,

Разрушил царства их, все превратил в пустыню;

Раскинулись пески, конца и края нет,

Все вымерло: мой гнев там свой оставил след.

Смотрите, кто идет. Вперед, к иным победам!

О черт! Соперник мой идет за нею следом.

Куда же вы?

Уйду. Он к битвам не привык,

К тому ж изрядный фат и дерзок на язык,

И в ослеплении своем он, может статься,

Забудет, кто пред ним, и будет задираться.

Тем самым путь найдет он к гибели своей.

Когда красивый я, то становлюсь слабей.

Оставьте красоту и будьте вновь ужасны.

Не представляешь ты, как это все опасно:

Наполовину стать я страшным не могу,

Обоим смерть грозит — и даме и врагу.

Дождусь, когда они окажутся не вместе.

Благоразумны вы, скажу без всякой лести.