Важность роли, которую играет писатель в жизни своей эпохи, далеко не всегда соответствует совершенству его произведений или основательности его доктрины, да, собственно, и не должна непременно им соответствовать. Весьма уязвимая философия может покорить целое поколение, если ее носителем является большой художник или если она предлагает пусть самые расплывчатые ответы на вопросы, которые волнуют людей на тот момент. Характер писателя, его красноречие, сила воздействия также имеют большое значение: возможно, он наделен качествами пророка, даже в ущерб достоинствам романиста.

Именно таков был Лоуренс. Нельзя сказать, что его писательское дарование недотягивало до его роли. «Сыновья и любовники» – великий роман. Вполне достаточно очерков Лоуренса, его новелл (намного менее пропитанных идеологией, нежели его романы), поэм, путевых заметок и писем, чтобы объяснить феномен его славы. Однако среди его произведений немало хлама. Хаксли, который им восхищался, признавал, что большинство романов Лоуренса тяжелы для чтения, а иногда и просто скучны. Их только с натяжкой можно назвать романами. По словам Дриё ла Рошеля[325], это, скорее, «автобиографические аллегории», и такое определение представляется более точным.

Но этот человек производил сильнейшее впечатление на окружающих. Миддлтон Марри был им просто одержим, пусть тут и нечем было хвалиться. «О Лоуренсе может судить только тот, – в итоге заключил Марри, – кто любил так же, как он». Олдос Хаксли, который был значительно умнее и неизмеримо образованнее Лоуренса, описал, каким образом тот, едва появившись в какой-либо компании, заставлял забыть о своих слабостях.

«Быть рядом с Лоуренсом означало совершать увлекательное путешествие в новый, отличный от нашего мир, потому что, будучи сам существом иного порядка, он пребывал в иной вселенной, не схожей с местом обитания обычных людей, – в мире более насыщенном и ярком, который он вам и описывал. Казалось, он смотрит на вещи взглядом человека, побывавшего у порога смерти, и когда он всплывал из мрака, мир открывался ему как нечто неизбывно прекрасное и загадочное… Для Лоуренса жизнь была нескончаемым выздоровлением, как если бы каждый день своего существования он возрождался после смертельной болезни… С ним деревенская прогулка становилась прогулкой по местам, исполненным волшебной красоты и глубокого смысла, которые были одновременно и фоном, и главным действующим лицом всех его романов. Он будто на собственном опыте знал, что означает быть деревом или маргариткой, или же разбивающейся о камни волной, или даже таинственной луной. Он мог влезть в шкуру животного и подробно описать самые убедительные детали того, что и как оно чувствует и как невнятно, нечеловечески думает… Одно из самых глубоких очарований общения с Лоуренсом заключалось в том, что он не умел скучать и в силу этого никогда не мог сам быть скучным… Он умел стряпать, шить, штопать чулки и доить корову. Он был хорошим дровосеком и умелым вышивальщиком. Огонь всегда ярко горел, если он его разводил, а паркет, если он его натирал, был идеально чистым. К тому же он обладал талантом, особенно примечательным для высокоинтеллектуального человека: он умел ничего не делать. Умел просто сидеть, испытывая самую полную радость, и эта радость, когда ты оставался в его обществе, была заразительна».

Женщина, написавшая о нем живую и любопытную книгу, Мэйбл Додж[326], набрасывает его портрет, сходный с тем, который предлагает Хаксли:

«Лоуренс – один из самых очаровательных мужчин, каких я когда-либо встречала. Когда мы увиделись с ним в первый раз, он проговорил без остановки почти весь день. Он пускается в разговор незамедлительно и без ложной скромности, если чувствует благожелательность слушателей. А говорит он так же блистательно, как и пишет, и так же искренне, но при самом легком намеке на критику или враждебность мгновенно вспыхивает. Он непередаваемо ругается и никого не щадит. Он перессорился со всеми. Он говорит, что у него нет ни одного друга, с кем бы он ни разу не повздорил. В глубине души Лоуренс пуританин, а его интеллектуальная реакция на это пуританство так яростна, что он ополчается на него изо всех сил и крушит таким образом себя самого».

Этот необычайный фонтан красноречия Лоуренса, яростность его гнева, необузданное неприятие собственной природы придавали ему особую силу, когда он писал. Пусть даже наш разум не приемлет его идеи, нас, читателей, уносит этот стремительный поток, как то происходило и с его современниками. А если припомнить, что те же проблемы, которые так его будоражили, тревожили все поколение, становится понятно, почему Лоуренс пользовался огромным влиянием.