Конотоп горел. Пылали южные окраины, столбом стояла пыль, смешанная с сажей. Гулко грохотала канонада, я увидел, что в воздухе тоже шел бой — звенья немецких бомбардировщиков беспрепятственно бомбили кварталы, рядом крутилась карусель из истребителей. Наших «соколов» не пускали и зажимали фашисты. Их было намного больше. Да уж, в танковой засаде — и то спокойнее было.

Я попрощавшись с попутчиками, отправился в штаб 21-й армии. Место для него, как по мне, было выбрано не очень удачное — в доме рядом с привокзальной площадью, куда немецкие бомбардировщики наведывались неоднократно.

— Где командарм? — спросил я у часового на входе, предъявив ему документы.

— Вон, у связистов, слышите? — кивнул он на открытую дверь.

Я прошел и остановился у входа в узел связи.

— Дайте усиление! — кричал в трубку генерал-лейтенант, с виду — ну прямо школьный учитель, с тонкими усиками и аккуратной, волосок к волоску, прической. Это и был Василий Кузнецов, командующий двадцать первой армией. — Мне нужно еще с полсотни танков, и давайте КВ или Т-34, легкие танки в городских боях долго не протянут!

А ведь говорят, что внешность бывает обманчива. Рассказывали, что в империалистическую Василий Иванович командовал разведротой, сам в тыл к немцам не раз ходил. Ни за что бы не поверил, если бы не знал.

Рядом с ним стоял еще один генерал, ростом повыше, с перевязанной головой. Этот тоже был мне знаком — начальник штаба армии Гордов. Собственно обоих военачальников звали в управлении фронта — «два Василия».

— На ловца и зверь бежит, — увидев меня, Гордов подмигнул. — Танков на усиление Кирпонос не дал — прислал адъютанта.

Два майора и капитан, стоявшие рядом с ним, сдержанно улыбнулись, показав, что шутка у начштаба получилась очень смешная.

— Прислали с инспекцией, — пояснил я, подавая предписание. — И вот вам первый результат: мост через Сейм чуть не про… пустили. Взрывчатку завезли, а довести дело до конца оказалось некому.

Кузнецов взял бумагу, начал ее читать, попутно порыкивая в трубку: — Поповку мы держим. Заводской район тоже, но немцы жмут. Дайте поддержку гаубицами. Как нет снарядов? Да мне похер! Найдите, родите…, — и отодвинул предписание в сторону своего начштаба.

— Мосты через Десну мы взорвали, — бумагу перехватил Гордов. — А мост через Езуч взрывать пока нельзя — через него нам идут подкрепления.

— Его скоро немцы сами уничтожат, — буркнул Кузнецов. — Мост еле прикрыт ПВО, зенитки нам так и не выделили. А что этим, — он сморщился, будто съел что-то несвежее, — расчеты «максимов» могут сделать?

Я смутился. Получается, смысл моего визита в 21-ю армию терялся. Часть мостов уже взорвана, остальные задействованы в снабжении — можно только проверить их минирование, не более того.

Земля задрожала: вокзал опять начали бомбить. Генералы с штабными собрались уходить в укрытие. Гордов подписал мне командировочное предписание, и, уже уходя, сказал:

— Ты съезди в 12-й мотоциклетный полк, тут рядом. Там парни при выходе из окружения взяли какого-то странного немца. Ты же из саперов?

— Военинженеров.

— Один черт. Посмотри, что за устройство вез с собой немец. При нем было полно охраны — много хороших хлопцев погибло при сшибке, — он развернулся и ушел, догоняя командарма.

***

12-й полк находился на северной окраине города. Пришлось поблуждать, разыскивая подразделение. Жителей в Конотопе уже почти не осталось, улицы были пустыми. Только ветер нес гарь и дым. Вот ведь как получается: вроде и город, а спросить не у кого. Пару раз проезжали машины, причем, в разные стороны, но меня не замечали, так я и брел наобум. К северу, конечно же, там видно будет. Да и город, признаюсь честно, был не особо большим.

Наконец, удача мне улыбнулась. Какая-то пожилая, сгорбленная женщина копала в огороде возле полуразрушенного дома. Я подошел, поздоровался. Она прекратила работу, распрямилась, вытерла пот со лба, сдвинув вперед платок, а потом вернув его на месте.

— И вам здравствуйте, — ответила она. — Хотели что-то? Продуктов у меня нема, вот, бульбу копаю да моркву. Рановато, еще бы недели две подождать, видите, ботва не везде высохла. Да куда же ждать? А так спрячу, будет что поесть. Вы купить хотели? Я много не продам, сами видите, урожая тут того — одно название. А то дом вон, немецким снарядом порушило. Хорошо хоть не было никого. А то случилось бы как у моей сестры…

— А что с ней случилось? — решил я поддержать разговор. А то обидится еще, дорогу не подскажет.

— А сестра моя, Катя, в Таранском живет, да тут рядом совсем. Так там у них воевали… Ой, страх какой! — она вытерла глаз уголком платка. — И бойцы наши, молодые ребята совсем, прямо у нее в огороде окопы затеяли рыть. Нет, не подумайте, урожай весь: картошку там, свеколку, всё как есть вырыли и отдали. А только окопы ж порыли, землю перевернули. Ой, что ж я про такое, — смутилась женщина. — Вы ж не подумайте, это я так, по-бабьи. Ну вот, началась стрельба, мои все в погребе спрятались. А как бой закончился, вышли. А в окопах тех шестеро наших лежат. А остальные побежали вперед, видать, да и не вернулись. Так она документы собрала и мне принесла. Говорит, может, отдашь куда, хоть родителям сообщат, где их деточки. А их она там и похоронила, где лежали. Сама же таскать не может, а помочь некому, ребятня одна. А документы я вам отдам. Заберете?

— Несите, — вздохнул я.

Женщина пошла в дом, вынесла бумаги. Вблизи она оказалась совсем не старой — лет тридцать пять, не больше. Возраста ей добавляли платок и потертая кофта с заплатками. И, пряча документы в планшет, я спросил: — А что ж вы в воинскую часть не отнесли? Она ведь рядом совсем.

— Та разве ж я не носила? Понесла, и что ж вы себе думаете? Часовой, дурноватый такой, чуть не застрелил меня! Вот так вот!

— А где же это случилось? — спросил я.

— Смотрите, через посадку пройти, там по краю поля, и увидите.

Мне часовой попался не такой бдительный, как той женщине, стрелять не стал. Бардак, конечно, раз я в форме, значит, свой. Хотя и понятно, почему он носом на посту клюет: их в боях сильно потрепало, потери у мотоциклетчиков большие, народу не хватает. А пополнение — хрен его знает, будет ли вообще.

Но я сюда не дисциплину проверять приехал. У меня другие задачи. Что же там разведчики такое захватили?

Зато в штабе полка бдительности было — хоть отбавляй. И бумаги проверили, и Василию Николаевичу Гордову отзвонились, уточняя, правда ли он меня посылал. Была бы у них возможность, и Кирпоносу бы позвонили, да вот незадача: не было с ним связи у мотоциклетчиков.

Между делом, пока проверяли мои полномочия, я выяснил, что полк доживает свои последние дни перед расформированием. На войне это рядовое дело — одни части формируют, другие — наоборот.

Но всё кончается, даже плохое, так что меня свели с командиром роты разведчиков, лейтенантом Андреем Быковым, среднего росточка русоволосый парнем, родом, наверное, откуда-то с Вологодчины: очень уж он окал. Узнав, зачем я прибыл, разведчик устало махнул рукой в сторону небольшого сарайчика.

— Пойдем, покажу. А заберешь — и вовсе хорошо. Очень уж его немцы отдавать не хотели. Моих ребят там осталось…, — и его усталые глаза будто потухли.

А в сарайчике стоял… Нет, вот представьте: идете вы по улице, а на дороге лежит… ну не знаю, нет, не деньги, а… картина из музея. Три богатыря. Или Мишки в лесу. Просто лежит и всё тут, а люди ее стороной обходят и брать себе никто не хочет. Вот такое чувство и у меня было. Потому что под Курском за этой машинкой до хрена народу с нашей стороны гонялось. А с той стороны, соответственно, примерно сколько же народу старались приборчик нам не отдать. А тут, считай, на два года раньше. На блюдечке.

Вот как описать это постороннему? Если коротко — металлический ящик длиной метра полтора и сантиметров восемьдесят в ширину. На гусеницах. Немецкая танкетка-торпеда «Голиаф». Задумка хорошая: подъезжает такое чудо к нашему танку, делает бабах — и всё, пишите письма. Оператор же сидит в укрытии, управляет этой подвижной миной по проводам.

Я попытался вспомнить. Кажется, использовать ее массово начали в 42-м. Похоже тут немцы испытывали эту штуку на местности. А значит, ломаться он будет чаще, чем ездить.

— Еще там портфель с бумагами, чуть не с эту дуру размерами, — пнул Быков гусеницу «Голиафа». Какие-то схемы…

— Андрей… как тебя по батюшке? — всё ещё охреневая, спросил я.

— Геннадьевич, — ответил лейтенант. — А что?

— Ты мне, дорогой товарищ Андрей Геннадьевич, напиши список всех причастных к этому делу. Особенно погибших. Описать бой, подробности того, как захватили эту… штуку. Рапорт дай. Понял? Приложи документы испытателя. Где он кстати?

— А кто ж его знает? — пожал плечами лейтенант. — Наверное, закопали уже. Чтобы вонять не начал.

— Ладно, беги, рапорт пиши? Как следует только! Дело тут пахнет орденами.

— Понял, как не понять, товарищ старший…

— Брось, не части, — отмахнулся я. — Ничего не обещаю, но может, и будет вам награда. Я постараюсь, чтобы была.

Заглянув в портфель, я увидел, что он полон какими-то схемами, документами и прочей научной непоняткой. Похоже на протоколы фронтовых испытаний. Сверху приколот листочек с описанием. По крайней мере, мне на первый взгляд так показалось. Хоть и хвалила меня Эмилия, но я-то понимаю, что немецкий мой — так себе, с пятого на десятое. Особенно в этих технарьских дебрях, где слова по три метра длиной. Ладно, разберутся.

— Забираю, конечно, — сказал я. Теперь бы добраться до Киева с этой самой танкеткой. Она ж, зараза, тяжелая, в эмку не влезет, грузовик нужен.

— Или самолет, — добавил довольный разведчик.

— Ну да, или…Это ты о чем сейчас? — спросил я.

— Так вон полевой аэродром, — показал мне Быков. — Сходи, может, и повезет. В этой дуре центнера три с половиной будет, в кармане не унесешь.

Я обошел танкетку. Корпус был изготовлен из стали и разделен на три отсека. В заднем находилась катушка с трехжильным кабелем. Два кабеля предназначались для управления, один — для подрыва. В среднем отсеке располагались устройства и механизмы управления, в переднем — контейнер со взрывчаткой. В этот килограмм шестьдесят тротила влезет. Плюс-минус пара кило. Все это приводилось в движение электромоторами Bosch, вон они торчат, никакого кожуха нет.

Взяв в руки белый пульт с ремнем, я убедился, что кабели отсоединены, а то мало ли что, вдруг аккумуляторы не до конца разряжены, пощелкал рычагами. Один, вверху предназначался для поворотов машины влево или вправо; слева — рычажок с тремя позициями для контроля движения. Вперед, стоп и назад. Ничего сложного. Взрыв осуществляется поворотом ключа, который надо вставить в скважину на пульте. Вот и все, на что сподобился сумрачный тевтонский «гений».

— И какой у нее запас хода?

— Скорость, скорость какая?

Ко мне подошли бойцы из мотоциклетного полка. Красные от недосыпа глаза, серые лица…

Я полистал документы, нашел завалившееся описание.

— Не густо, мужики. Десять километров в час. Танк не догонит. Разве что навстречу…

— Запас хода и вовсе маленький — моторчики на аккумуляторе, сколько они там протянут? Потом подохнет.

Один из красноармейцев потрогал тонкую броню.

— Ее из пистолета можно пробить

Народ закивал, кто-то чиркнул спичкой, бойцы закурили.

— Это сейчас она такая. Да и сделана для испытаний. А потом… — я махнул рукой. Сколько крови нам эти танкетки попили на Курской дуге! Фашисты создали более совершенный вариант Голиафа. На бензине. И тротила туда запихнули в два раза больше.

— Что потом?

Народу было интересно, подтянулись новые красноармейцы.

— Придумают на нашу погибель новые бандуры. Даже не сомневайтесь.

— А вы ее на чем притаранили? — удивился я. — Пешком ее даже большим коллективом не поносишь.

— Да кто ж ее на себе таскать собирался? — усмехнулся подошедший Быков. — На чем немчура везла, на том и поехали. Вот только грузовичок тот растворился как ложка сахара в кипятке: не успели разгрузить, а тут уже ребята с такими петлицами забегали, будто мы не грузовик пригнали, а самое малое штук пять генералов в плен взяли. Так что, — он смешно вывернул карманы, заодно вытряхивая из них мелкий мусор, — кто не успел…

— … Тот опоздал, — закончил я за него. — Ты сарайчик прикрой пока, и никого сюда не пускай. Даже ребят со звездами в петлицах.

— Такие тут не ходят, — засмеялся Быков. — Посторожим, вопросов нет.

***

Аэродром, хоть и был полевым, временным, но народу тут крутилось немало. А может, мне так показалось, кто ж его знает. На КПП, куда меня отправил часовой, у меня в который уже раз за сегодня проверили документы и показали, где штаб. Но до него я не дошел, потому что по дороге я встретился с Егором Саблиным, младшим лейтенантом из Узина.

— О, какие люди, — остановил его я. — Ты куда так мчишься? Решил до Киева пешком добежать?

— Да тут не только до Киева, и куда подальше может выйти, если расстояние мерить, — сказал Егор, останавливаясь. — Это же начальники могут на машине по аэродрому покататься, чтобы сапоги не пылить, а младшие лейтенанты всё больше пешком и бегом.

Мы обнялись. Хоть и встречались всего однажды, но он мне тогда понравился. Хороший парень, весь на оптимизме, рядом с ним себя бодрее чувствуешь.

— Ты тут какими судьбами? — поинтересовался я. — Вот уж кого не думал тут встретить.

— Так это ж авиация, летаем повсюду, — объяснил Егор, улыбаясь во всю ширь лица. Ему бы в киноартисты податься, все девчонки бы о таком мечтали. — А тут авария…

— С самолетом что? Нормально хоть долетели? Сели без приключений? — начал я расспрашивать его.

— Да с самолетом всё в порядке, — махнул рукой Саблин. — А с штурманом нашим, Колей Четверухиным, беда приключилась — брюхо прихватило. Нет, представляете: война, стреляют, взрывают, люди гибнут от пуль и снарядов, а он — аппендицит. Вот и расскажи кому, ни за что не поверят.

— И где же штурман? — спросил я.

— Да в медсанбат свезли, операцию сделали, завтра, сказали, в госпиталь отвезут.

Кое-что у меня в голове начало складываться. А ну как повезет?

— Так вы вдвоем в Узино полетите? — спросил я.

— Конечно, где же я свободного штурмана возьму? — подтвердил мою догадку Саблин. — Но тут недалеко, не заблудимся.

— И бомбоотсек… пустой, да? — осторожно, чтобы не спугнуть удачу, уточнил я.

Пустой, каким ему еще быть? — терпеливо продолжил рассказывать Егор. — Говорю же, мы сюда случайно залетели, это штурманское чудо, как потом оказалось, три дня терпело, как девка, что в подоле принесла. Та тоже, говорят, надеялась, что рассосется. А тут две с половиной сотни не дотянули, а он помирать собрался…

— Саблин, дорогой мой человек, — оборвал я его, хватая за рукав. — Мне в Киев надо — кровь из носу, веришь? И доставить одну железяку, три центнера весом… ну не три, четыре, может…, она к вам влезет… должна влезть! Ну или закрепим ее как бомбу…

— Товарищ старший лейтенант, давайте вы не будете говорить то, в чем не особо понимаете. Надо будет, довезем ваши четыре центнера, невелик вес. И вас возьму, надо же должок отдать, — улыбнулся он.

— Вот свезло так свезло, — я не знал как выразить свою радость. — Я сейчас, схожу, постараюсь машину найти, перевезти груз сюда. Где твой самолет?

— Да вон, стоит, — показал Саблин. — Решайте с начальством, я подожду, конечно.

Аэродромное руководство меня огорошило. Смертельно усталый капитан, которому в распухшие от недосыпа глаза было впору вставлять спички, выслушав мою просьбу, отодвинул, едва взглянув, мои бумаги, и выдал заключение:

— Машину не дам. Потому что нет.

— Да я же видел, у вас тут…

— Мало ли что ты видел. Срывать выполнение боевых приказов не позволю, — и он продолжил что-то выстукивать на пишущей машинке одним пальцем, впрочем, довольно споро. При этом отвернувшись от меня. Дает понять, гад, что разговор окончен и посторонних просят покинуть помещение. Караул устал, и всякое такое.

— Так может, изыщете всё же хоть какой-нибудь транспорт? — взмолился я. — Не для себя же прошу! Там разведчики захватили ценный трофей и мне надо доставить его в управление фронта!

— Да хоть в наркомат обороны, город Москва, Гоголевский бульвар, шишнадцать, — передразнил кого-то капитан. — Автомобилей нет, сказано же. Можете поискать Степаныча, водителя кобылы. Поедете, на подводе вывезете, если тут недалеко.

Степаныч изображал бурную деятельность совсем рядом. Он как раз собирался снять правое переднее колесо с телеги, наверное, для того, чтобы, полюбовавшись на него, поставить на место.

— За деньги не поеду, — сурово ответил он, поглядывая на прерванную работу. Может, у него был план по снятым колесам? — За сахар. Очень уж она его любит…, — он погладил кобылу по крупу. Эх, Зоренька, давненько ты вкусного не ела.

«Ага, послезавтра как раз третий день пойдет», — подумал я, глядя на вполне сытую и не особо загнанную лошадку. Но вслух сказал совсем другое, конечно же:

— А морковку Зорька примет за плату?

***

— Не, ты б, товарыш старший лейтинат, сказал, что не для себя стараешься, — всё еще плохо веря случившемуся, в десятый, наверное, раз толковал Степаныч. — Я ж думал, барахлишко какое у полюбовницы вывезти, или шкап бесхозный. А ты свои деньги тратишь на то, чтобы какую-то железяку в Киев отвезти. Я уж думал, что такие только в кинопостановках бывают…

Морковку я купил у той самой женщины, которая мне передала красноармейские книжки погибших в Таранском бойцов. К своему стыду, я понял, что так и не познакомился с ней. Не называть же ее «извините, пожалуйста». Так что я покаялся в этом грехе сразу, как только мы подъехали к ее дому. Она так же копалась в огороде и три рубля за ведро морковки, похоже, посчитала самой лучшей продажей в своей жизни. Эх, пустое. Деньги у меня есть, да и куда мне их тратить? Да и что ей эти купюры? Я, получается, даже вроде как и обманул её. По уму, она урожай должна припрятать, да есть потихоньку со своими. А то для немцев мой трояк ничего не значит. Спасибо тебе, добрая женщина София Андреевна из Конотопа!

Так что Егор на КПП особо нас и не ждал. Дольше всего, наверное, Степаныч прилаживал наполовину снятое колесо на место.

Капитан, правда, посмотрев на трофей, который я собрался взять с собой, заерепенился. Не пущу, мол. Это вам не станция Конотоп-грузовая, а военный аэродром, а вы тут… Ну и так далее. Самодур. И фанфарон впридачу.

Решил сразу зайти с крупных козырей, чтобы время не тянуть. Затребовал связи с управлением фронта.

— Скажите еще, что самому командующему звонить будете, — проворчал капитан.

— Вы документы мои видели? — спросил я, протягивая бумаги. — Может, глянете повнимательнее? До хрена вопросов в сторону уйдет.

Командир аэродрома и окрестностей ознакомился. Повертел. Только на зуб не пробовал. Но в итоге опять затянул ту же шарманку: не положено, не оформлено, не… не… не…

— Пойдемте, свяжемся с управлением фронта и там подтвердят мои полномочия, — прервал я торжество военной бюрократии.

Связи с Киевом не было никакой. Наверное, что-то с атмосферой, как сказал капитан. Но я не отчаивался и запросил начштаба двадцать первой армии. Аэродромный начальник уже, наверное, и не рад был, что связался со мной. Хорошо, что Василий Николаевич оказался на месте и официально разрешил мне вывезти трофей на самолете. Вот с этого самого аэродрома. На том самолете, на котором собирался. И пара теплых слов капитану Евсееву, который сам со всякой ерундой разобраться не может.

Танкетка вошла в бомбоотсек как родная. Саблин, конечно, поворчал, прилаживая ее вместе со стрелком радистом (тот, правда, признался, что рация ни хрена не работает, так что радист он только по названию). Ну, а потом меня впихнули в кабину штурмана, одев в теплую кожанку, завели один мотор, второй, самолет разогнался — и вдруг я понял, что мы летим. Понятное дело, на самолетах я и до этого перемещался. Не то чтобы жил в воздухе, но и совсем уж неопытным не был. Но вот так, небо перед тобой, а земля под ногами далеко-далеко — впервые. Нет, штаны у меня остались сухие, но было всё это… не совсем удобно.

Хорошо хоть, лететь было недалеко. Меньше часа. Только разогнались, я вроде как начал привыкать (если это то, к чему можно привыкнуть) — и мы заходим на посадку, а земля начинает мчаться навстречу.

— Ну как, впечатляет? — сияя улыбкой, спросил Егор, когда мою тушку вытащили из кабины штурмана и поставили на твердую землю. Чему я был несказанно рад.

— Сумасшедшие, что с вас взять? — махнул я рукой. — Да чтобы я по своей воле хотя бы раз!..

— И это мне говорит человек, который возится с тоннами взрывчатки, — засмеялся Саблин. — Так что насчет сумасшедших еще надо посмотреть, где они.

В Узино как будто и не было войны. Каких-то жалких две с половиной сотни километров, а тут травка растет, чуть ли не птички щебечут. Ни стрельбы, ни висящей в воздухе пыли пополам с сажей, которую потом долго и упорно выкашливаешь вместе с собственным нутром. Вот мимо прошел боец в чистой форме. А под деревьями и вовсе десятка три гражданских, сидят, как на вокзале. И прямо вреди них трое, а, нет, четверо, в два кларнета, скрипочку и какую-то неведомую мне по названию дудку наяривают вальсок. Такой, знаете, на все сто процентов довоенный. На миг почудилось, что рядом танцплощадка и на ней кружатся в танце парочки.

— Это что? — удивленно спросил я.

— Оркестр вывозят, с утра еще приехали, видать, задерживаются, — объяснил Егор.

— Всё, пойдем, проведешь меня в штаб, мне надо с нашими связаться. И готовься: вскорости начнешь подписывать кучу бумаг о том, что ты ничего не видел, никого не встречал и всякое такое.

— Это мы подпишем, не страшно, — ответил летчик, идя рядом со мной к зданию штаба полка. — Вот вы бы там, Петр Николаевич, выбили для нас занятия на штурмовиках. А то эскадрилью пригнали, а учиться некогда. Времени за текучкой не остается совсем.

— Опасное это дело, товарищ младший лейтенант, — ответил я. — Это хоть ты осознаешь?

— Значит, для меня, если опасное, — сказал Егор. И ведь не шутит, вон, как глаза горят. Точно сумасшедший, что ни говори.