— Вот, товарищ старший лейтенант, прямо возле бруствера поймали, — автор хенде хоха толкнул меня вперед с небольшим усилием: до противоположной стенки блиндажа я не долетел, только запнулся и приложился щекой о пол. Хорошо, что грунт еще толком не утоптали, так что приземление получилось почти мягким.

Сказать что бы то ни было в ответ я не мог: бдительный охранник первым делом заткнул мне рот моей же грязнючей пилоткой, а руки довольно-таки больно связал за спиной моим же ремнем. А в темноте даже разбирать не стал, кто да что — потащил к старшему.

Падение на пол, кроме грядущего синяка, принесло и полезные плоды: от удара пилотка вылетела изо рта, приземлившись мокрой грязной кучкой прямо перед глазами.

— А ты, Дроздов, его хоть обыскал? — спросил не очень радостный голос где-то надо мной.

— А как же, тащ старший лейтенант! — я прямо спиной почувствовал, как мой пленитель довольно осклабился. — Вот, у немчика вещмешок имеется, что там внутри, не смотрели еще.

— Какой же он немчик, Дроздов? — голос приблизился ко мне и раздавался примерно в районе, скажем так, моей поясницы. — Форма наша, вещмешок тоже, сапоги только немецкие. Окруженец, скорее всего.

— Тю, а я думал, шпион…, — разочарованно протянул голос с порога, — или перебежчик хоть.

Тут я понял, что пора вступать в беседу, а то на полу прохладно было. Я попытался перевернуться на спину, но связанные сзади руки не дали, но голову я всё же поднять смог.

— Я старший лейтенант Соловьев, адъютант комфронта. Прикажите развязать меня! — хреновато получилось, во рту всё пересохло, да и грязи там было, будто я землей питался неделю. Промычал, короче.

— Гы, а я артист Игорь Ильинский, — проявил глубины остроумия Дроздов.

— Молчите, товарищ младший сержант, — гаркнул неизвестный мне (и пока невидимый) старлей.

— Документы в вещмешке, в пакете из пергаментной бумаги, — во рту наконец-то набралось достаточно слюны, чтобы спокойно разговаривать. — И развяжите уже мне руки!

— Действуй, — скомандовал командир и шагнул куда-то в сторону, через пару секунд зашуршав вещмешком. Видать, завязки намокли, Дроздов успел освободить мои порядком затекшие руки, а он всё возился.

— За длинную дерните посильнее, развяжется, — посоветовал я и совсем скоро старлей зашуршал пакетом.

— Старший лейтенант Соловьев, Петр Николаевич, — прочитал он. — Адъютант командующего фронтом генерал-полковника Кирпоноса…

Я посмотрел на потерявшего улыбку неудавшегося двойника артиста Ильинского. Тот сделал вид, что взгляда моего не замечает и уставился на слабенький огонек коптилки, стоящей на столе. Я поднялся на ноги и хлопнул его по плечу. Мы поняли друг друга без слов и через секунду на столе появился сначала мой парабеллум, а потом и часы. Всё это я быстренько спрятал себе в карман. Там моим вещичкам намного приятнее будет.

— Связь есть? — спросил я продолжающего ломать глаза над моими бумагами старлея. При таком освещении и до утра не прочитаешь. И ведь это он еще до наград не добрался.

— А? — встрепенулся он. — Связь? С полком была, вечером связывались.

— Вызовите кого-нибудь из особого отдела, — начал распоряжаться я. — И помыться у вас можно?

— Дроздов! — скомандовал старлей. — Сбегай, организуйте там! И связь, и помывку. И накормить! — добавил он уже в спину сержанту.

***

Лейтенант-особист приехал за мной рано утром на «эмке», так щедро покрытой грязью и пылью, что настоящий цвет машины определить было невозможно. Я к тому времени успел и помыться, и похлебать кулеша, разогретого Дроздовым. Ну, и поспать, вестимо дело.

— В штаб фронта сообщили, — сказал особист после того как проверил все мои документы и чуть не на зуб их попробовал. — Поступило указание доставить вас на УР в Мрию, оттуда уже в Киев поедете.

Я только кивнул соглашаясь. Может, Аркаша сообразил, кто там сегодня куда поедет, вот и стыковал. Ладно, тут до Киева пешком дойти можно, если сейчас выдвинуться, то к обеду доберусь. Но кто же откажется подъехать на машине? Так что завтрак побоку, потом где-нибудь поем. Ребятам больше достанется.

— А в целом как ситуация на фронте?

— Обстановка очень сложная, сдали Конотоп — особист тяжело вздохнул — Идут кровопролитные бои за плацдарм у Кременчуга. Два раза уже разрушали понтонный мост. — он шпарил как по газете.

Мой сопровождающий помолчал, тихо произнес, уже по человечески:

— Киев практически окружен. Начата частичная эвакуация. Есть приказ… о взрыве мостов через Днепр и УРов.

Вот это номер… Я покачал головой. Все-таки мое общение с Кирпоносом, Тупиковым не прошло даром. Затянули окружение, успели выбить из Москвы директиву об отходе за Днепр. УРы жалко, но людей еще жальче.

Укрепления что? Отстроят. Пушек и самолетов с танками наделают. А вот обученных солдат взять неоткуда. Может и провала под Харьковом в следующем году не будет? Я задумался. Власова-то теперь тоже в обойме нет… Кто же под Москвой пендаля немцам даст? Нет, Сталин что-нибудь придумает. Наверное уже вызвал сибирские дивизии или скоро вызовет. Жукова дернет из Ленинграда. Хотя и там, конечно, тоже жопа.

Поездка скучной не была: лейтенант не дал ни секунды покоя. Пока ехали, всю душу из меня вынул. Нет-нет, да и прорывались у него такие нотки в голосе, что становилось понятно: будь я простым окруженцем, хрена с два отделался бы одной беседой. Но в основном вежливо, конечно. До Чхиквадзе ему ой как далеко, так что я при желании обмануть его смог бы. Но мне скрывать было нечего: кроме случая с Кохом, который я счел недостойным внимания особиста, остальное я рассказал во всех подробностях.

Поплутав немного по полям и пообщавшись с охранителями дорог, которые только для того и стоят, чтобы никому ничего не говорить и не пущать, мы наконец-то добрались до Мрии. Дот с тех пор, как я здесь был последний раз, изменился не особо. Разве что место это сильно напоминало пустыню — так здесь всё перепахали снарядами. Даже трава росла только кое-где, совсем мелкими порциями. А вон и командир местный, майор… не помню я его фамилию, что зовут Евгением Петровичем — это точно. Вылез из нутра дота, как раз того, где Пирата поймали. Я хотел было подойти, доложиться, но что-то меня остановило. Я стоял и щурился на сентябрьское солнышко, наслаждаясь тишиной. Недолго, секунд двадцать. А потом снова посмотрел на майора и понял, что пора.

Из бункера вылез Голдович — мой старый знакомец из тридцать седьмой армии. С тех пор как мы встретились у Старинова, постоянно с ним сталкиваюсь. Что-то они с майором обсуждали, довольно бурно, но без мордобоя. Может, это и есть мой попутный транспорт до Киева?

Я нахлобучил фуражку, взял свой вещмешок и, кивнув лейтенанту, уже на ходу поблагодарил его за помощь. Особист что-то буркнул и я услышал, как он командует водителю: «Поехали».

Подошел к выясняющим отношения начальникам, стал в сторонке. Зачем мешать людям, о чем-то яростно спорящим? Тем более, если они — старшие по званию. Разговаривают громко, особенно Голдович, возмущается, что его приплели к чему-то, чем он не занимался. Ну и дальше опять сказка про белого бычка: один говорит «сделай», другой — «не буду, своих дел по гланды».

Когда начальники пошли на третий круг, я решил вопрос немного ускорить и кашлянул. Первым повернул голову майор… Блин, да как же его фамилия? На языке вертится, покоя не дает. Он скользнул по мне взглядом и снова развернулся к Голдовичу. Зато Александр Иванович прямо-таки обрадовался. Тут я и почуял — что-то он задумал в ту секунду, пока разглядывал меня.

— Петро! Какими судьбами? А говорили, что ты в самолете разбился!

— Слухи сильно преувеличены, товарищ полковник, — улыбнулся я в ответ. — Как видите, я живой. А вы в Киев сейчас? А то мне в штаб…

— Да какое там! Мне в Киев хорошо бы к завтрашнему утру попасть. Слушай, Соловьев, выручай! Кровь из носу надо дальше ехать… Ты не в курсе, сегодня отход начинается, сам понимаешь… Здесь какие-то деятели что-то с минированием набедокурили… Посмотри, а? Вот этот дот и три соседних, больше не надо. Часа на три работы такому как ты, а потом майор Григорьев тебя прямо в приемную доставит.

Не было бабе заботы — купила баба порося. Я вздохнул и спросил:

— Схема минирования? Поэтажный план? Помощники есть?

Майор Григорьев (надо же было такую простую фамилию забыть!) тут же полез в планшет, достал сложенные гармошкой схемы. Голдович, поняв, что сумел свалить работу на другого, быстренько попрощался и чуть не бегом помчался к своей «эмке».

— Позвонить в Киев от вас можно? — поинтересовался я, забирая у Григорьева документы. Надо было сообщить о том, что жив. Не дай бог штабные в Москву жене дали знать — Вера с ума сойдет.

— Кабель перебит после бомбежки, — майор пожал плечами. — Связистов посылать не стал, все одно уходим. А рация тоже сдохла… Эх… жалко то как! Сколько бились у этих уров, и вот, взрывать… Одних танков побили с полусотни.

Григорьев кивнул в сторону запада, где далеко в перелеске дымили какие-то коробочки.

Я прищурился, присмотрелся — ну… с полусотней майор явно приврал. Я видел семь танков, а взяв бинокль у начальника укрепления, насчитал еще шесть.

— Там за леском больше, — похвастал Григорьев. — Накрыли после корректировки прямо на закрытых позициях. Нас даже к медалям обещали представить.

— Напомню в штабе, — вздохнул я. — Давайте уже смотреть, что вы тут накрутили.

Судя по схеме минирования, работали здесь ученики третьего класса школы для умственно отсталых, которым показали кино про войну. Это ж надо было так накуролесить! Я бы и специально так не сделал! Таланты, что сказать.

— Пойдем, на месте посмотрим, — предложил я Григорьеву. — А то на бумаге одно, а в жизни может быть совсем другое.

К сожалению, в жизни оказалось намного хуже. Всю эту машинерию пьяный слепой придурок левой рукой раскурочит и даже не поморщится. Мы с майором сели на снарядные ящики и он с надеждой посмотрел на меня. Я задумался, Переделать всё это добро — да тут не один десяток человек надо, чтобы хотя бы за день управиться. А делать другое, сняв это… Стоп! А зачем снимать?

— Товарищ майор, мне надо разобрать вот этот штабель, — я показал на ящики в углу. — Не весь, проход освободить, чтобы я там работать смог. Это же у вас вентиляция снарядного погреба? — мой палец уперся в линию на плане.

— Да, но там что-то…, — попытался вставить Григорьев.

— Евгений Петрович, — спокойно сказал я, — мне надо спустить провод по ней и вывести незаметно. А работает она или нет — дело пятое.

Переодеваться я не стал: гимнастерку с брюками хоть и отчистил Дроздов, но перед этим я так извозюкался, что не уверен, поможет ли обмундированию стирка или лучше сразу на выброс.

***

В три часа я почти уложился. Ну, захватил чуток от четвертого. Зато сделал всё — на загляденье. После снятия первой серии установленное мной фиг кто найдет. А кто найдет — тот не снимет. Одна только дорога этому доту — осесть развалинами в яму.

Оказалось, пока я в порыве вдохновения засовывал в нужные места взрывчатку, отвод людей почти закончили. Я чуть не последний вылез. После меня — только майор Григорьев, который на мои гениальные выкрутасы смотрел с плохо скрываемой тоской. Пару раз он порывался рассказывать мне как они тут всё устраивали и всякое такое. Будто мне в радость рушить то, что другими построено. Одно хорошо: приставал он ко мне не сильно, всё же у начальника забот хватает.

Что же, последний штрих на картину: проверить шнур и залечь в ожидании гостей. Пути отхода мне показали, уверив, что ни в коем случае меня не бросят. И правда, от одиночества я не страдал. Со мной остались полтора десятка народу прикрытия. Ну, и заминированы подступы к позиции были ого-го как.

Сначала над нами покружила «рама» — раз, другой пролетели, поначалу повыше, потом чуть не брюхом землю цепляя. Меня это волновало мало: нас разведчик хрена с два обнаружил бы, даже зная точное место укрытия. Неприятно, но не смертельно.

После этого по доту постреляли из чего-то не особо крупного, может, даже вылез кто на обстреливаемую поверхность — нам же не видно, мы в норке спрятались. Но по идее так и должно было быть. Ладно, дорогие зрители, немного подождите, всё самое захватывающее впереди.

Сержант Вартанян, который командовал группой прикрытия, извертелся возле меня в ожидании немцев. Я это сначала во внимание не брал, но потом терпение кончилось.

— Слышь, дружище, ты поспокойнее тут, — прикрикнул я, когда сержантский сапог в очередной раз задел мой. — Короче, назначаю тебя ответственным за наблюдение. Меня не трогать, если что — выносить первым. Я тут подумаю с закрытыми глазами, а ты доложишь о приближении противника.

Поспать деятельный армянин мне не дал. Не успел я даже толком глаза закрыть, как он меня начал толкать:

— Таварыщ старший лейтенант! Нэмцы! — шептал этот сын гор так громко, что немцы за почти три сотни метров не услышали только потому, что не заглушили двигатель мотоцикла.

— Хватит вопить, Вартанян! — буркнул я, посмотрев на площадку перед входом в дот. — Это даже не передовой отряд. Минут двадцать еще, не меньше.

Сержанта я успокаиваю, а сам весь на нервах: а ну как окажутся немцы не такими придурками и не полезут всем коллективом внутрь? А если сначала начнут разминирование возле моей позиции? Понятное дело, УР я всё равно взорву, но хочется всё же с приятным добавлением.

Разведчики покрутились, позаглядывали повсюду, убедились, что из-под земли не выскочат орды злобных большевиков, да и поехали назад.

Минут через пятнадцать прибыли саперы. Пятеро специалистов полезли внутрь и начали обследовать помещения. С довольным гоготом, который даже нам было хорошо слышно, они оценивали качество работы и снимали мины местных.

Еще через двадцать минут приехало какое-то начальство на ганомаге. Человек восемь. Мне не видно было, кто там руководил этим кагалом, но двое были с серебряными погонами, не меньше майора, значит. Петлицы черные, инженера, надо же. Коллеги. После доклада саперов, еле сдерживающихся от смеха, они устроили что-то вроде митинга, долго бубнели и размахивали руками. Рассматривали мины, качали головами. Появился даже фотограф, который начал щелкать офицерье. Но в конце концов самый главный (раз все послушались, значит, он и был главным) поддался моим мысленным приказам и полез внутрь, подсвечивая себе фонариком. Ну, остальные за ним тоже потянулись на экскурсию.

Тут и наступил мой выход на арену. Вернее, я как сидел в нычке, так и остался, но ручку-то кто крутил? Старший лейтенант Соловьев. Это вам не хухры-мухры! Большого бабаха, как в кино показывают, не было. Это же сколько тонн взрывчатки надо, чтобы до самого неба куски летели? На таком объекте — до хрена. Или даже килограмм на двести больше.

Земля вздрогнула, ухнуло один раз, глубоко, глухо, но курившие у входа гаврики, которые недавно доложили об успешном разминировании объекта, попадали. Не дураки, поняли. Подхватились, побежали. Само собой, не начальство спасать. Тут же сразу шандарахнуло второй раз, а потом и третий. Вот тут камрады окончательно поняли, что ошиблись, потому что грунт местами немножечко начал проседать. А это что значит? Что кресты можно ставить прямо на поверхности, потому что доставать доблестных, но глупых офицеров, придется долго. Если вообще получится.

— Так, ребяточки, — толкнул я сержанта. — Кина больше не будет. Ходу, родимые, ходу! А то ведь немцы сейчас сильно обидятся!

И мы сначала поползли, а потом и вовсе побежали. Под грохот пулеметов и минометов. Может, они и не по нам стреляли, но ведь стреляли же! Я выдержал километра два, наверное, после чего перешел на предписанные инструкторами по физподготовке пошатывающийся шаг, заполошное дыхание и радостное вязкое слюноотделение. Но ребята из охранения доказали, что радость в жизни можно получать от всего и, подхватив меня под белы руки, потащили дальше. А я пытался хоть иногда переставлять ноги и думал: лишь бы эти лоси не пробежали Киев.

До украинской столицы не добежали, во избежание гибели ценного специалиста (старшего лейтенанта Соловьева, если до кого не дошло) еще километров через триста устроили привал. Мои мучители нагло пытались меня обмануть, утверждая, что преодолели мы каких-то жалких пять верст по очень удобному и хорошему пути. Я-то лучше знаю!

Как только эти сволочи заметили, что я начал почти нормально дышать, мы опять помчались крупной рысью по всяким особенностям рельефа Киевской области. Странно, почему-то я раньше думал, что здесь довольно-таки ровная поверхность везде. Так что когда кто-то завопил: «Стой! Стрелять буду!» я понял: конец близок. Либо мне, либо моим мучениям. Это как получится,

Нарвались мы на боковой дозор отходящих войск. Документы наши всех удовлетворили, нас представили пред запылены и красны от недосыпа очи командира подразделения — капитана Осадчего и дальше уже побрели с ними. Благое дело, километров через пять пошли киевские предместья.

***

В управление фронтом я попал только к вечеру. Там всё было похоже на пожар во время наводнения. Не скажу где, а то обвинят еще, что подрывал боевой дух. Но Аркаша был на месте, как обычно, перекладывал бумажки с правой кучки в левую. Увидев меня, он даже привстал и уронил то, что держал в руках, а именно пустой стакан. Тоненько дзынькнув, он не разбился, а покатился по полу, описав красивый полукруг.

— Петька! — закричал он и полез обниматься, пнув по дороге несчастную посуду, снова показавшую чудеса крепости и закатившуюся под стол. — Живой! Слушай, как сообщили, что самолет пропал, я сказал, что ты всё равно вернёшься! Ты ж такой… чертяка! — он обнял меня, и я понял, что сейчас я погибну от множественных переломов.

— Ты, Масюк, отпусти меня, пока я живой, — закряхтел я остатками воздуха в легких.

— Слушай, такое дело…, — замялся Аркадий, внезапно смутившийся. — Твоим похоронку отправили…

— Кому это «моим»? — не понял я.

— Родителям, кому же еще, — Масюк посмотрел на меня как на маленького. — И Вере… Михаил Петрович сам телеграмму отправил…

Я хлопнул себя по лбу. Надо жене срочно сообщить, а я тут… обнимаюсь со всякими…

— Скоро вернусь! — крикнул я уже на бегу. — Мне на узел связи!

Как назло, связисты все оказались незнакомыми. Мало того, что я никого их них не знал, но и они меня тоже! Пока искали старшего смены, то да сё — я весь извёлся прямо. Девчонки, конечно, носики морщили, на меня глядя. И вид тот еще, да и запашок после всей этой беготни… Можно только представить.

Наконец, пришел Масюк, который как почуял, что тут что-то не то происходит. Аркашу, конечно же, все знали: место прикормленное, он же на узле связи каждую свободную минуту терся. Поди, опять клинья подбивал к новым девчонкам. Естественно, разговор сразу поменялся. Будто и не пели три минуты назад: «Ой, да не положено». Девочки как по команде вздохнули после рассказа о том, кто такой есть тут Соловьев и как полезно хоть иногда выполнять его крошечные просьбы, которые кто-то несознательный называет «грубейшим нарушением порядка связи». Я аж заслушался. Неужели это всё я натворил? Что ж меня так память подводит? Ничего такого не помню, хоть убей!

— Ка шесть тринадцать… — продиктовал я номер телефона. — Поскорее передайте, что я живой!

Кто-то из связисток сел на ключ, затарахтела пулеметная дробь морзянки. Через пару минут пришел коротенький ответ, а еще спустя десяток, показавшийся мне… очень долго показалось, что говорить, богиня связи сняла наушники и произнесла:

— Не переживайте, товарищ старший лейтенант, дозвонились там девочки. Передали. Ваша жена ответила, что и так не верила, что вас убили и…, — она смущенно улыбнулась, — что она вас очень любит и ждет.

Что-то мне и говорить тяжко стало, только и смог вымолвить: «Спасибо».

Молоденькая связистка подошла ко мне. Малюсенькая, ребенок совсем. Форма даже еще не обмялась. И что-то протягивает. Посмотрел: носовой платочек, такой, знаете, женский, маленький. не знаю уж, что они им промокают, по краям крючком обвязанный, для красоты, значит, вышито что-то в углу. Я недоуменно посмотрел на нее и говорю:

— Это не мой.

А она мне, представляете, пигалица эта:

— Это мой. Лицо вам, товарищ старший лейтенант, вытереть.

Думаю, что у меня с лицом хоть? Кусок грунта прилип и не отпал, что ли? Потрогал щеку, а она мокрая от слез.