Родители Бурякова встретили нас в буквальном смысле на пороге своей квартиры. И с дверью нараспашку. Даже с чемоданами в руках.

— Игорь Иванович? — я протянул руку мужчине, стоявшему передо мной. На отца погибший прямо перед нами особист был похож как две капли воды. Разве что седые волосы и глубокие морщины отличали их. Его голубые глаза, казалось, испытующе заглянули мне прямо в душу.

— Да, я. Вы из Управления? — Игорь Иванович пожал мне руку.

— Нет, я… можно сказать, сослуживец вашего сына… мы с ним были, когда…

У женщины из рук выпал сверток. Уже спустя секунду почти такая же седая как муж, кареглазая старушка плакала навзрыд. Хотя какая старушка? Ей, наверное, и пятидесяти нет еще. Да уж, горе редко красит людей.

— Недавно получили похоронку, — с трудом произнес отец Бурякова. — Никак не отойдем. А тут еще срочная эвакуация в Алма-Ату. Вещи собрали, а машина грузовая не приехала.

— Давайте мы вам поможем, — тут же подключилась Вера. — Вы на вокзал?

Вот тут бы пригодилась ГОНовская машина, но мы решили, что она нам не нужна: сколько тут идти от Вериной квартиры? Думали, пройдемся, свежим воздухом подышим, аппетит нагуляем. Хотя что его нагуливать? Я, к примеру, уже давно не против плотно перекусить.

— Да. На Казанский. — мать Бурякова смотрела на нас как на последнюю надежду. Что ж ты из трех чемоданов трагедию устраиваешь? — Простите, как невежливо получилось, — она даже в ладоши хлопнула. — Мы ведь не представились! Игоря, я так поняла, вы знаете. А я — Мария Кузьминична, — и она вопросительно посмотрела на нас.

— Это моя жена Вера, — представил я супругу. — А я — Пётр. Соловьев. Мы заехали…

— Так это вы написали? — Игорь Иванович достал из внутреннего кармана пальто мое письмо, раскрыл конверт. Мелькнула схема расположения могилы лейтенанта, которую я набросал. — Спасибо вам… в такое время… не бросили тело сына!

— Как можно? — смутился я.

— Сейчас все можно. На войне люди теряют человеческий облик. Очень быстро. Ну, Маша, все, все, хватит. — Буряков-старший повернулся к жене. — Вытри слезы и поехали. Вон, из жилуправления идут уже. Запирай дверь.

Игорь Иванович под расписку сдал дежурному по дому ключи от квартиры, отметился в специальной книге отъезжающих. Мы в два присеста перетаскали чемоданы и свертки к подъезду, а потом к остановке.

— Бардак творится — покачал головой Буряков — На наше управление забронировано несколько вагонов, но грузовых машин не хватает…

— А я думал, что вы на действующей службе, — я махнул одинокой полуторке, проезжавшей мимо нас по Арбату, но она нас проигнорировала. — Андрей говорил, что у него отец в НКВД служит

— Служил. В отставке. Хотя наверняка сейчас обратно призовут. Людей не хватает.

— Игорь, тут мы не уедем, — Мария Кузьминична дернула мужа за рукав. — Товарищи, пойдем к остановке у Покровских ворот. Оттуда трамвай идет до вокзала.

Так и оказалось. Обливаясь потом, мы дотащили вещи до Покровки. Что же они в чемоданы напихали? На остановке мы с трудом втиснулись в трамвай, который мимо Разгуляя, Елоховской церкви привез прямо на Каланчевку, почти к Казанскому вокзалу. По пути я коротко поведал родителям о налете немцев, перевернутой машине комфронта, смерти сына…

— Героя за Кирпоноса дали? — Игорь Иванович кивнул на Звезду, что была приколота к кителю

— Нет, за другое дело — смутился я — Об этом даже в Правде писали.

— А, вспомнил — Буряков внимательно посмотрел на меня — Но кажется, на фотографии был другой человек

— Это специальная операция. Там всё не так просто.

— Все, понял! — понимающе кивнул отец Андрея.

— Драпаете? — ввалившийся на остановке глубоко испитый мужичок в телогрейке пнул ногой чемодан и дыхнул на нас порцией сивухи. — Крысы бегут с корабля… Обосрались, интилихенты херовы! — он навис над Марией Кузьминичной, брызгая ей слюной в лицо. — Дармоеды, сами ноги делают, а трудовой народ тут оставляют!

Я с разворота въехал алкашу в ухо. Ахнули женщины. Пьянчуга упал на внезапно освободившееся вокруг него место на полу, мотнул головой, приходя в себя.

— Все, все! Сявкой буду! — сбитый поднялся на четвереньки, встал отряхиваясь. — Ну увидимся еще, я вас запомнил! Посмотрим, чья возьмет!

И дальше матом. Я рванулся добавить, но меня остановила Вера:

— Петя, хватит! Не трать время на урода. Приехали уже. Давай вещи на вокзал заносить.

Перетаскивали опять в несколько заходов. Толкаясь и переругиваясь с толпой, наконец, перетащили. И тут по залу ожидания раздался крик: «Воздух».

Люди у высоких окон показывали пальцем в небо. Там двигалась маленькая, черная точка.

— Немцы, немцы! — народ заорал и ломанулся к дверям. Я в одну секунду представил, что сейчас будет в зале. Ходынка!

— По одному! — я вскочил на скамейку, достал пистолет. Под удивленными взглядами Буряковых и Веры два раза выстрелил в потолок. Вниз полетела крошка от штукатурки.

— Прекратить панику! Выходить по одному!

Рванувшая на выход толпа качнулась, испуганно остановилась. Какая-то женщина продолжала тонко и надсадно визжать. На вокзальном полу уже лежал кто-то сбитый с ног, пытаясь встать.

В зал заскочил патруль, на меня уставились дула двух Мосинок.

— Что тут происходит? — усатый сержант щелкнул затвором.

— Прекращаю панику, — ответил я, спрыгивая со скамейки и засовывая пистолет в кобуру. — Лейтенант Соловьев, адъютант командующего фронтом. — Я достал документы, протянул сержанту. Тот их быстро просмотрел, махнул рукой толпе. Народ начал по одному выходить с вокзала. Уже звучали ревуны воздушной тревоги, но налета немцев не наблюдалось — черная точка самолета растворилась в далеком облаке, выглянуло осеннее солнышко.

Буряков-старший долго разыскивал свой поезд, возле него нам опять пришлось пережить давку. Мы еле дотащили чемоданы к вагону. Несмотря на прохладный воздух, я таки порядком взмок.

— Ну… давайте прощаться, — Игорь Иванович крепко пожал мне руку. — Спасибо, что заехали. Для нас это было важно.

Мы обнялись и с всхлипывающей Марией Кузьминичной, пожелали хорошей дороги. Паровоз загудел, по перону повалил белый пар. Буряковы заскочили в вагон, помахав рукой из тамбура, скрылись внутри.

— Прямо хоть в баню отправляйся мыться, — я достал из кармана платок, вытер шею. — Вроде и прохладно на улице, а взопрел…

— Пошли уже, банщик! — Вера потянула меня к выходу с вокзала. Но далеко мы не продвинулись. На крыльце меня буквально схватила за рукав плотненькая рыженькая девушка с широким крестьянским лицом. Нос картошкой, конопушки…

— Ой! Герой! Девчата, Валентин Игоревич, смотрите, быстрее! Я его в «Правде» видела!

— Да нет, не похож, — к нам подошли еще три девушки, походившие на остановившую меня как родные сестры.

— На фотографии был другой…, — добавил остроносый пожилой мужчина в поношенном сером пиджаке, топорщившемся на груди и стареньких диагоналевых галифе, заправленных в видавшие виды сапоги.

— На газетной фотографии люди часто на себя непохожи. Меня вон в многотиражке когда напечатали, я месяц плакала, такая страшная получилась, — возразила одна из девушек. — Посмотри на Звезду Героя.

— Товарищ лейтенант, — мужчина обратился ко мне. — Вы же Соловьев?

— Соловьев, — подтвердил я.

— Товарищ Соловьев! — в меня вцепились сильные женские ручки. — Умоляю! Выступите на собрании коллектива нашего завода!

— А что за завод? — поинтересовался я.

— Так «Серп и Молот», тут недалеко, на заставе Ильича! — энтузиазму этих девчат можно было только позавидовать. Увидели на улице Героя Советского Союза — хватай его за руку, тащи за собой. Мужчина наблюдал за этим со стороны, слегка улыбаясь.

— Подождите, давайте договоримся, — я освободил, наконец, руку, не прекращая улыбаться все же отступил на полшага назад, чтобы избавиться от слишком плотной опеки. — Я сейчас занят, да и вечер уже. К тому же я — человек подневольный, у меня начальство есть. Вы мне дайте телефон, куда позвонить можно, а я уточню и сообщу вам, получится ли.

Мужчина кивнул, вытащил из внутреннего кармана пиджака записную книжку и карандаш, чиркнул что-то, вырвал страницу и передал мне.

— Это телефон парткома. Спросите Мишина. Меня, то есть.

— Хорошо, договорились, — я пожал ему руку и, мы с Верой наконец-то ушли. Привокзальные часы показывали без двадцати шесть.

— Давай в метро быстрее! — жена потащила меня за собой. — Опаздываем уже!

Нам повезло: поезд пришел почти сразу, как только мы подошли в краю платформы. Красные Ворота, Кировская, Дзержинская и, наконец, Охотный ряд. Поднялись наверх, почти пробежали мимо гостиницы «Москва», пересекли перекресток, услышав раздраженный гудок чьего-то ЗИСа и я протянул руку, чтобы открыть массивную дверь «Националя» перед своей немного запыхавшейся женой.

Но меня опередили. Изнутри дверь открыл небольшого роста мужчина, хоть и пожилой, но выглядящий весьма солидно в темно-зеленом мундире с вышитым золотом с обеих сторон воротника названием ресторана и фуражке с двумя опять же золотыми лентами по околышу и очень красивой кокардой на тулье. Слегка дрожащей рукой он поправил густые, хоть и совершенно седые, кавалерийские усы и неожиданным для своего небольшого роста басом спросил:

— Столик резервировали?

Думаю, не заказавшие заранее столик при этих словах должны были немедленно куда-нибудь сбежать. Но не мы.

— Нас ожидают, — спокойно ответил я и добавил чуть громче, заметив легкий поворот головы швейцара налево, видать, правым ухом он лучше слышал: — Кирпонос Михаил Петрович.

— Минутку подождите, я сейчас, — кивнул он и скрылся за дверью. Переживать было не о чем: это я заказывал столик на имя комфронта. Конечно же, швейцар очень быстро вернулся и, торжественно открыв перед нами дверь, впустил внутрь. — На второй этаж, пожалуйста, — показал он нам на лестницу, где нас ждала молодая женщина в строгом костюме.

Чудо, а не лестница! С красной ковровой дорожкой, выглядевшей так, будто ее только привезли со склада и постелили непосредственно перед нашим приходом. А перила с переплетенными листьями такой тонкой работы, что и трогать их страшно было: вдруг оторвешь ненароком кусочек. Женщина довела нас до зала, над дверью в который красовалась надпись «Ленинград» на русском и чуть пониже латинскими буквами.

Вдруг дверь одного из залов дальше по коридору открылась и оттуда выкатились двое мальчишек, сцепившихся в один клубок. За ними тут же выбежала совсем пожилая дама в таком же строгом костюме, что и наша провожатая и, разняв драчунов, затащила их назад.

— Там у нас детская комната, посетители могут оставить там своих малышей под присмотром педагога, пока родители заняты, — ответила на наш безмолвный вопрос женщина и открыла перед нами дверь.

Да, братцы, такого мне точно раньше видеть не довелось! Покрасивее чем в Кремле было! Как в музей попали. На стенах лепнина, потолок расписан, висят картины в золоченых рамах. Столы… ну не знаю даже, что и сказать. Скатерти белоснежные, о складку, наверное, порезаться можно. А по паркету, дорогие друзья, ходить страшно, красота такая. Только и напоминаний про войну, что окна в светомаскировке, на окрестности не полюбуешься.

Ладно, думаю, где наша не пропадала? Прижал покрепче к себе руку жены, которая, судя по тому, как вцепилась в мой рукав, тоже немного оробела.

— Давай, Вера Андреевна, пойдем, что застыла? — подбодрил я ее.

И мы пошли. Кирпоноса, сидевшего в одиночестве, я сразу увидел. Это адъютант и темной ночью среди леса должен сделать, не то что в освещенном зале ресторана. Публика, конечно, большей частью военная, я со своими старлейскими петлицами самый младший по званию, наверное. Но и гражданские тоже попадались, и немало. Дамочки в шелках, все в каменьях и золоте. И в боевой раскраске. Я, правда, в этом мало что понимаю, вот тол от аммонала с закрытыми глазами отличу, или цемент какой марки по цвету определить могу, а это… Не мое. Тут я не спец ни разу. Но наверняка дорогое, раз в такое место нацепили. Блестит, конечно, как без этого. Разноцветное. Больше подробностей вы от меня всё равно не получите.

Пока шли, я старался по сторонам не глазеть. Посматривал, конечно, но головой не вертел. И Вера, молодец, шла, будто ей уже слегка надоело сюда ходить и сейчас просто снизошла по просьбе вот этого красавца, который рядом идет. Потому что такому не откажешь — Герой Советского Союза всё-таки.

Генерал уважил, конечно: из-за стола вышел, Вере ручку поцеловал, мне тоже. Тьфу ты, совсем зарапортовался. Мне он руку пожал, конечно же. Ну, официант подбежал, тут всё на высоте, ждать не пришлось. Меню в таких папках подал, что только держись! Одной обложки килограмм, не меньше. Посмотрел я на это меню, даже перевернуть захотелось. Ничегошеньки не понятно. Вроде буквы наши, а слова… только отдельные понятные. Я чуть не рассмеялся вслух. Столько лет по лагерям — «селедка за решеткой по владимиро-центральски», «отбивная пробитая заточкой», картошка «век свободы не видать»… Вот это мне понятно. А тут…

Кирпонос, глядя на мои мучения, пришел на выручку. Говорит, мол, принеси-ка нам, дорогой товарищ, горячего да закусок каких попроще, без этих ваших финтифлюшек. И водки триста грамм, не на пьянку же собрались, а награду отметить.

Зато жена меня удивила, этого не отнять. Позвала официанта, давай ему допрос учинять. Дескать, а вот это у вас так? А это — сяк? А что скажете вот про это? Ну ладно, несите тогда вот это и это, а вот это чуть позже подадите. И все эти непонятные слова произносит будто сама их придумала! Вот это я понимаю, Вера Андреевна! Не хухры-мухры какие!

Ну, принесли всяких вкусностей, налили мы себе водочки, Вера винцо какое-то пьет, выпили за звезду — и так мне хорошо стало. Всё напряжение, которое целый день держало, отпустило. Будто нет войны. Вокруг народ отдыхает, вилки-ложки тарахтят, рюмки с бокалами звенят, в углу кто-то на рояле тихонечко что-то романтическое наигрывает.

И по второй налили, за мудрое руководство выпили, как без этого. Закусили. Михаил Петрович меня нахваливает, какой я хороший попался под его началом служить. Я на ус мотаю, чтобы в следующий раз, когда он немного по-другому мою работу оценивать будет, сравнить с чем было. Верочка смешные истории из врачебной практики рассказывает. То про мужика, который за один вечер три раза лампочку в рот засовывал, никак понять не мог, как так получается, что она назад не выходит. То про алкоголика, который жене звонил в расческу, считая ее телефонным аппаратом.

Хорошо сидим, короче. И вот откуда этот взялся? Только что не было — и нате, получите, хрен на блюде! Кирпонос как раз встал, отошел куда-то, Вера тоже пошла носик попудрить. Вроде перерывчик небольшой получился. И я сижу, жду, когда закуски продвинутся дальше и освободят место в желудке для горячего. И вдруг подходит к нашему столу мужик этот. Маленький какой-то, одна голова здоровенная. И пьяный вдрабадан. Такое впечатление, что у него уже, как в том анекдоте, капуста в горле плещется. Волосы темные, на лбу залысины. Выбрит плохо, небрежно. Щетина на верхней губе, такая, знаете, когда усы отпускают и с недельку уже не брил там, криво подровнена. А над ней нос крючковатый нависает. И костюм: видно, что дорогой, но уже сильно пострадавший в пьянках, весь в винных пятнах. Зато сорочка накрахмаленная, белоснежная, будто ему ее только что поменяли. А галстук — опять-таки, в голодное время из такого супчик сварить можно, наверное.

Подошел и стоит покачиваясь. Что-то в нем такое было, в этом головастике, растерянное, что ли? Будто он только что здесь оказался и не знает что дальше делать. Но тут мужик этот моргнул и снова превратился в прежнего пьянчугу.

— О, награду обмываем? — говорит он, всматриваясь в меня, будто резкость никак навести не может. — Это дело хорошее. Поздравляю, — и с совсем не пьяной ловкостью схватил наш графинчик с водкой, набулькал скоренько в схваченный бокал (Кирпоноса, кстати) грамм сто пятьдесят и выпил одним глотком. На весь этот фокус у него пара секунд ушла.

Я, если честно, офонарел. Пришли в такое приличное место, а тут забулдыга разгуливает, с чужих столов водку хватает. Прям привокзальная пивнуха. Не ожидал. А головастик не останавливается: схватил с тарелки кусок ветчины и сжевал его. Тут я начал приходить в себя. Надо, думаю, вывести его аккуратненько, пока он дебош не устроил или, не приведи господь, на нашу скатерть сдачу не выдал. Он, видать, почуял, что сейчас могут начать бить и говорит:

— Вы не обижайтесь, товарищ…, — тут зрение его опять подвело, он пару секунд всматривался в мои петлицы, пытаясь разобрать звание, и продолжил: — Наверное подполковник… Я пьяный, конечно… Но просто не знаю, что делать, — он довольно громко икнул, — трезвым.

Да, думаю, кубари со шпалами в петлицах перепутать — это надо выпить немало. Хорошо, не наоборот, а то ведь в секунду разжалованный подпол мог бы и не сдержаться. Нам тут только мордобоя не хватало. Надо всё это на тормозах спустить, пока мои не вернулись.

— Давай, — говорю я как можно спокойнее, — иди дальше, дорогой товарищ. Выпил на дармовщинку и шагай куда шел.

— А я ведь, — пьяница еще раз опасно икнул и я снова подумал, что пора отвести его подальше, а то парадный китель у меня один, — член Союза советских писателей! Ува-ажаемый человек! Юрий Олеша! Не знаете? — и он, покачнувшись, схватился за край скатерти. Хорошо, я успел придержать ее, а то сейчас бы все наши вкусности на полу оказались.

Тут за головастиком, наконец, прибежали. Советского писателя крепко схватил под руку какой-то его приятель и пьянчужка сразу утратил интерес и к нашему столу, и ко мне. Он обнял своего спутника и начал сетовать на то, что князю «Националя» никакого уважения, что сейчас такое страшное время и его могут убить. «Разве что вилкой тебя тут убьют», — подумал я. Сколько их, этих тонко чувствующих натур, всю войну мужественно обороняли Ашхабад и Алма-Ату? Тоже мне, герои ташкентского фронта. Некоторые хоть работали: писали там что-то, кино снимали, а в основном вот так вот и гульбасили, переживая за себя, любимых. Ишь, не знает он, что трезвым делать. Я бы тебе занятие быстро нашел, засранец.

На этом приключение не кончилось. Через минуту буквально, как бы не раньше, подходит к нашему столу прелестная брюнетка, вся в каком-то блестящем зеленом платье, в ушах каменья, тоже зеленые кстати. Прическа — день, наверное, в парикмахерской сидела, всю эту красоту на голове соорудить. А на лицо вроде знакомая, может, видел ее раньше? И почти трезвая, что примечательно. Подошла уверенно, и без всяких предисловий говорит:

— Вы простите нашего товарища, это он лишнего выпил, не хотел вас обидеть, — улыбнулась так, знаете, приветливо, я невольно в ответ улыбнулся. — И разрешите вас поздравить с высокой наградой, товарищ старший лейтенант.

Ну я встал, понятное дело, поблагодарил, говорю, мол, ничего не произошло (и в самом деле, хлопнул водки советский писатель, да ветчиной зажевал, невелика потеря). И тут наконец-то вернулся комфронта. Увидел брюнетку эту, заулыбался как кот на сметану.

— Добрый вечер, Верочка Александровна, — начал петь Кирпонос, — какая приятная неожиданность, не ожидал даже, что вас тут увижу…

Дамочка тоже давай улыбаться. Видать, знакомцы, да не просто так здрасьте-прощавайте, а как бы даже у них чего не случилось в смысле каких-нибудь амуров. И продолжают они говорить друг дружке всякие приятности, на меня уже внимания никакого не обращая.

Вернулась моя жена, смотрит на меня — мол, что тут произошло, пока я отсутствовала? Что за баба? Я так же молча рукой показываю, потом объясню, погоди.

— Вера Александровна, познакомьтесь, — наконец комфронта вспомнил, что он не один. — Это тоже Вера, только Андреевна, жена моего адъютанта, Петра Соловьева.

Короче, оказалась эта самая брюнетка, дорогие друзья, ни много ни мало, а солистка Большого театра Вера Давыдова! Слыхали? Я тоже нет, оперу я как-то не очень хорошо знаю. Но что умница и красавица — тут я вам ответственно заявляю, что так и есть.

Посидели мы, пообщались. Певица к писательской компании даже не возвращалась: сумочка у нее с собой была. Куда ж женщине без сумочки ходить? Они без нее как без рук. Это она только с виду маленькая, а влезает туда не меньше, чем в солдатский вещмешок. Генерал всё больше со своей знакомой воркует, видать, вопросы оперных постановок его очень сильно интересуют.

Я Вере потихонечку и говорю, давай, мол, уходить. Не будем портить Кирпоносу малину. И громко уже, поднимаясь из-за стола:

— Михаил Петрович, я жену проводить. Спасибо огромное за поздравления, — ну и дальше как положено в таких случаях.

А комфронта мне и говорит, что ждет с утра, в восемь. Наверное, всё же надеется послушать сопрано вблизи, в более уютной обстановке.

____________________

Приложение. Анекдот о плещущеся капусте (оказалось, не все его знают). Представителей разных народов попросили рассказать, как они определяют, что выпили достаточно спиртного. Француз дернул полтинник коньяка, посмотрел в зеркало, открыв рот. Кивнул, дернул еще полтинник. Посмотрел в зеркало, говорит: хватит. Американец дернул шот бурбона, второй. Заглянул в зеркало, дернул еще пару шотов. Снова заглянул, тоже перестал. Наш Ваня накатил стакан первача, второй. Тоже в зеркало глянул, открыв рот. Улыбнулся довольно и еще пару стаканов засадил, капустой квашеной заел. Глянул в зеркало, тоже перестал. Организаторы шоу просят комментариев. "Всё просто, — говорит француз. — Как горло чуть покраснело, я понял, что достаточно". Американец объяснил всё заблестевшими глазами. А Ваня — появившейся в горле плещущейся капустой.