Вылет из Узина прошел с затруднениями. Сначала долго ждали Кирпоноса: зачем-то его позвали к телефону и переговоры сильно затянулись. Едва комфронта залез в самолет, он тут же наклонился к Власову, что-то пошептал ему на ухо, пожал плечо. Подбадривает, вестимо дело. А после сел в угол, замотался в овчинный тулуп и мгновенно уснул. Мне бы такое умение, я бы не отказался. Спал он так крепко, что пропустил главное приключение. Наш СБ был обстрелян немцами. Мы даже сначала и не поняли в чем дело. Пилот вдруг резко спикировал вниз, желудок запротестовал.

Раздался какой-то грохот, в фюзеляже появилось несколько дырочек, из которых тут же начало сквозить.

— Все, хана нам, — Власов закрыл глаза.

— Держитесь, товарищи! — из кабины выглянул второй пилот. Лицо у него было бледное — Пытаемся уйти на бреющем

Самолет болтало, я вцепился в сиденье, чтобы не начать летать.

В иллюминаторе замелькали верхушки деревьев.

— Сейчас врежемся! — генерал открыл глаза, спросил меня: — Ты, Петр, крещеный? В Бога веришь?

Помнится лейтенант-танкист на переправе тоже интересовался. Что же их сразу пробивает то, как начинается такое?

— Крещеный. Верю.

— А я вот нет. Атеистом воспитали.

— Все во что-то верят — я тоже посмотрел наружу. Пилот закладывал круги, пытаясь увернуться от пикирующих на нас истребителей, от чего в иллюминаторе всё мелькало с неимоверной скоростью. — Кто-то в Бога. Кто-то в светлое коммунистическое будущее.

— Я тоже раньше думал, что лучше рай на земле, чем сказки про рай на небе, — Власов с усилием попытался повернуться. — А теперь хочу исповедаться.

Ну его нахер! Меня мутило от болтанки — я сплюнул на пол.

— Я не поп, чтобы этим заниматься. Если выживем — служи честно, не предавай друзей и страну, бей фашистскую гадину. Вот и вся моя исповедь.

Власов хотел что-то сказать, но СБ вдруг резко начал набирать высоту. Власов замолчал, закрыл глаза. Вот что это было: генерал, командарм, разговаривает с каким-то старлеем даже не как с равным, а душу излить пытается? Видать, понял, что перед смертью все равны. Или это ранение на него так повлияло?

— Все в порядке, товарищи! — второй пилот уже не выглядел так бледно — Отбились. Ушли гады.

Левое плечо начало дергать на подлете к Москве. Неприятно. С утра как-то нехорошо зудело, а потом вот это. Самолет — не то место, где можно спокойно раздеться и посмотреть, что там случилось. Холод, сквозняки из пулевых отверстий и воздушные ямы — непременные спутники полета. Говорили, что позже в пассажирских самолетах даже дают поесть и разносят лимонад. Но это через пятнадцать лет, а сейчас… А раненые? Мне вот Власова стало немного жалко — уж если мне, здоровому, хреново, то ему на носилках — втрое против моего. Но он, гад, держался. Бледный весь, мокрый от пота, зубы сцепил — и отлежал остаток полета молча. Исповедоваться больше не пробовал.

В Чкаловском, на аэродроме, нас встречали. Целая делегация собралась. Медики — за своими, чекисты — за своими. Меня сразу нашел какой-то деятель с петлицами лейтенанта связи и взмахнул перед носом удостоверением, да так быстро, что невозможно было даже понять, на каком языке там написано, не говоря уже, что. На связиста он был похож еще меньше, чем Костя-финансист. Что-то такое в нем было. Нет, буквы Н, К, В и Д не горели у него во лбу ясным пламенем, но контора чувствовалась безошибочно. Наверное, во взгляде больше всего. Какое-то выражение, знаете, вроде «живи, пока я добрый». Единственное, что я понял из его требований, так это желание поскорее завладеть «Голиафом».

— Очень хорошо, товарищ лейтенант, — решил я сыграть простого дубоголового службиста, — дайте-ка еще раз посмотреть ваше предписание. А то, знаете, вещь секретная, мало ли что…

Чекист полез в карман и подал мне бумаги. Я только что губами не шевелил, когда читал. Пальцем по строчкам водил, это было. А он аж приплясывал от нетерпения. Таблеток авиаторских нажрался, что ли?

— Удостоверение в развернутом виде покажите еще раз, — нудным голосом потребовал я. Не знаю даже, чем он меня взбесил, что я решил на нем отыграться? Будто кто-то изнутри подзуживал: «Давай ещё». И после нервно сунутого мне чуть не под нос удостоверения, продолжил: — Вот по описи вам два пакета, — я вытащил из портфеля и передал лейтенанту большие конверты из плотной бумаги со всеми положенными причиндалами, — и мешок с печатями, пломбами и прочим. Всё у меня.

— А изделие? — сначала растерянно спросил фальшивый связист. — Где, мать твою, ящик с машиной?! — завопил он, перекрикивая гул моторов.

— Вы мою маму, товарищ лейтенант не трогайте. Она давно умерла и по возрасту вы никак…

— Да я вас… — зашипел чекист. — Ваньку мне тут валять? Арестую, сволочь! Ты у меня к концу недели на Колыме будешь! Вы там у себя в Киеве охренели совсем!

Всё то, чего опасались ребята, потрошившие «Голиафа», свершалось у меня на глазах. Понятное дело, после рапортов с описанием машинки кто-то в высоких кабинетах решил танкетку прикарманить и получить все почести. Видать и этому деятелю тоже орденок обещали, а тут облом вышел. Вот он и осерчал, бедолага.

Цирк прекратил Кирпонос, которому надоело меня ждать. Он сделал пару шагов от ожидавшей нас «эмки» и спросил, как это умеют одни только большие начальники: вроде и негромко, но так, чтобы все слышали и делали выводы. Желательно раньше, чем руководитель закончит говорить. Я так даже не пытался, всё равно не получится.

— Соловьев, вы там долго еще? Я вас что, ждать должен? Две бумажки отдать не в силах? Или это лейтенант нас задерживает?

Видать, до чекиста в пылу сражения за награду родины не до конца дошло, кого он заставляет ждать, и он проблеял, повернувшись к комфронта:

— Но вот… прибор… машина…, - при этом он старинным рыбацким жестом пытался показать, каким, по его мнению, должен быть недополученный ящик в ширину.

— Оставлена в Киеве моей властью, — закончил фразу Кирпонос. — Вопросы?

Интересно, это мне показалось, или чекист и вправду рванул с места так быстро, что на меня дунуло неизвестно откуда взявшимся свежим ветерком?

— Вот ты, Петя, как дитя малое? Зачем ты с этим хлыщом завелся? — выговаривал мне генерал, пока мы шли к машине. — Времени нет совсем, а они… — он расстроенно махнул рукой и полез на заднее сиденье.

Радоваться и правда было нечему. Хотя Конотоп и держался каким-то чудом, но именно что чудом. Фронт трещал по швам и вот-вот должен был рухнуть. Если только немцы не выдохнутся. И Гудериана с Клейстом пощипали знатно. А они всё пёрли вперед, понимая, что в их положении остановиться — значит проиграть. Да, по сравнению с прошлым разом падение Киева оттянули уже на неделю, если не больше, и масштаб катастрофы должен быть меньше. Но ведь сравнить один я могу! А для всех остальных это как раз и выглядит крахом.

Так что нервное ожидание развязки попытки Клейста затянуть мешок под Кременчугом — не праздное. Вряд ли у немцев хватит сил на второй заход. И их резервы не бесконечны, а потери у них как бы не больше наших. Если первый штурм Киева им обошелся тысяч в сто, то сейчас как бы не вдвое у них полегло.

Наверное, и комфронта думал о том же, потому что вздохнули мы почти одновременно. И выглядело это совсем не смешно.

***

Неизбежное зло в виде заселения в гостиницу, оформления продаттестата и прочих бумажек, без которых военному человеку не прожить и дня, заняло пару часов. Я нервничал и пытался торопить события, чтобы поскорее вырваться к Вере. Генерал молча смотрел на мои терзания. Наконец, последняя печать на последней бумажке поставлена, я нетерпеливо сложил это добро в кучу и спрятал в карман гимнастерки. В левом плече, до этого молчавшем, а потому на время если и не забытом, то отодвинутом на задний план, ощутимо стрельнуло.

— Ты не заболел, Петя? — немного встревоженно посмотрел на мою сморщившуюся физиономию комфронта. — А то выглядишь… не особо хорошо, бледный вон весь.

— Поцарапался где-то, ничего страшного, Михаил Петрович, — быстро ответил я. — Сейчас у Веры разденусь, посмотрю… Виноват, товарищ генерал, — я тут же попытался исправиться. — Разрешите отлучиться, жену увидеть. Хоть на пару часов…

— Иди уже, — махнул рукой комфронта. — В шесть утра чтобы здесь был как штык. Да погоди ты, не лети, — остановил он меня, от нетерпения готового выбежать, и кивнул на телефон: — В гараж позвони, пусть машину пришлют.

***

ГОНовский шофер не отличался от своих собратьев по гаражу особого назначения: молчаливый и ничему не удивляющийся. Услышав адрес госпиталя, он кивнул и машина, мягко рыкнув, тронулась с места, оставив сзади громаду гостиницы “Москва”. Давит меня это здание, не люблю я его. Да, от Кремля недалеко, пять минут неспешно прогуляться — и ты на Красной площади. Но очень уж роскошно для меня. У Кирпоноса, к примеру, в номере стоял в гостиной рояль, а в ванной, наверное, при желании втроем можно было плюхаться. Понятное дело, что заселили туда, где свободно было и комфронта вряд ли будет музицировать в паузах между совещаниями, и номер с пианинами себе не требовал. А мебель? Наверное, из царских палат перетащили. На стул сесть страшно: а ну как вышивку повредишь? А на фронте ребята сухпаем в мокром окопе давятся и за счастье считают.

— Не подскажете, где тут по дороге продуктов можно купить? — спросил я водителя, широкоплечего лысоватого увальня лет пятидесяти, едва мы отъехали. — Жене гостинцев взять, она у меня врачом тут.

Тот молча кивнул, мол, принято, и перестроился в правый ряд. Однако, не прошло и десятка секунд, как он тихо выругался себе под нос и вернулся влево.

— Забыл я, разгромили коммерческий на Воровского позавчера, — объяснил он. — И не первый раз уже. В другой заедем, на Волхонке.

— И у вас? — удивился я. — Ну куда ни шло, у нас в Киеве, и милиции не осталось почти, и жителей, вот мародеры и шалят. Но здесь… Не подумал бы.

— Так по карточкам не зажируешь, да еще и нет многого. Вот народ обозленный из очереди соберется толпой, человек пятьдесят, а то и больше, и коммерческий выносят подчистую. И не мародеры, бабы в основном. Пока та милиция приедет, там один ветер по прилавкам гуляет. — тут водила замолчал, поняв, что наговорил себе не только на передовую (хотя вряд ли он от нее отлынивал, у него тоже служба, да и возраст уже не тот), но и на лесоповал. Подъехал к магазину, остановился впритирочку к бровке.

Опять я всё денежное довольствие оставил у торгашей. Да и куда его девать? С голоду не помру. Покупок получилось не особо и много, цены тут кусаются. И снова дернуло в плече, когда поднимал с прилавка охапку гостинцев для Веры. Скорее бы она уже глянула, что там. Нехорошее у меня предчувствие.

Пока доехали, я ослаб как-то резко, вспотел. Пришлось даже шофера просить, чтобы покупки до вахты дотащил. Тот поначалу глянул недовольно, даже открыл было рот, чтобы ответить, мол, не положено. Но посмотрев на меня, молча распахнул дверцу и подал руку, помогая выползти из машины. В вестибюле усадил меня на лавочку и спросил:

— Как жену зовут?

— Соловьева… Вера Андреевна. Спасибо за помощь, я сам…

— Сиди уж, сам он, — буркнул водитель и пошел к вахтерше. Переговорил о чем-то, кивая на меня, через минуту вернулся. — Всё, на месте твоя жена, позвали, сейчас подойдет. Ты как, дождешься, сил хватит? А то мне… сам понимаешь…, - будто оправдываясь, объяснил он.

— Да вроде полегче уже… Спасибо за помощь.

— Ну выздоравливай тогда, — он поправил фуражку без кокарды, которую натянул, когда выходил из машины и быстро пошел к “эмке”.

Вера прибежала бегом, и минуты, наверное, не прошло.

— Что с тобой? — отпыхиваясь, спросила она. — Сказали, что… Да ты больной весь, Соловьев! Признавайся, ты ранен? Не молчи! — она даже кулаки сжала от волнения.

— Да ты же мне слова сказать не даешь! — ввернул я в паузу, пока она воздуха набирала. — Ничего не случилось, поцарапался просто. Вот, продуктов привез тебе, — кивнул я на свертки.

— Не врать! — моя жена всё не успокаивалась. — Это что? — она показала на мокрое пятно на рукаве гимнастерки и даже наклонилась принюхиваясь. — Немедленно в гнойную перевязочную!

— А продукты? — растерянно спросил я, вставая. Вроде отпустило, полегче сейчас.

— Анна Мироновна, голубушка, пожалуйста, организуйте, чтобы это добро ко мне в ординаторскую отнесли, — Вера кивнула на продукты и не дожидаясь ответа, схватила меня под руку и потащила к лестнице.

А быстро жена освоилась тут: и вахтерша, самый страшный человек во всяком учреждении, слушает ее беспрекословно, и нашли по первому зову, не спрашивая “а кто это такая?”. Так у старлея жена профессоршей станет, нос задирать начнет. Всё, видать, отпустило меня, раз уже начал думать, что с ненаглядной делать буду. Ладно, сейчас перебинтуют, и буду как новый!

Но Вера, раздев меня в той самой гнойной перевязочной, куда и собиралась вести, только встревоженно нахмурилась.

— Чем это ты? — спросила она нажимая на края ранки. — Давно? Ты рану хоть обрабатывал?!

— Гвоздиком, наверное, — ответил я, скашивая глаза, чтобы получше рассмотреть плечо. — Не мазал ничем, некогда было.

— Да что ж вы, мужики, за дураки такие? — выпалила Вера. — Всё в герои лезете, а не думаете, что от того же гвоздика тоже умереть можно!

— Там что, гангрена? — немного испуганно спросил я. — Вроде не похоже, руку не раздуло, нагноилось чуть-чуть, и всё.

— Вот такие “немного” потом санитар в госпитальный отвал выносит. Вместе с конечностью, — решила нагнать на меня побольше страха жена. — Лечиться надо! Гангрены нет, конечно, но флегмона запросто разовьется!

— Так, хватит уже меня стращать! Пуганый! — я решил не сдаваться. Этим, в белых халатах, только волю дай. — Делай перевязку, и все дела. Мне завтра с утра в Кремль. К Сталину, — тихо добавил я.

— Да хоть!.. — Вера осеклась, до не дошло сказанное. — Нет, правда?

— Орден вручать будут, — наконец, похвалился я. А то и слова сказать не дают.

— Поздравляю, Петя, — жена стащила вниз марлевую маску, поцеловала. — Молодец! Но лечиться надо… — она задумалась. — Сейчас, посиди минутку, я скоро вернусь. Надо же тебя к награждению подготовить, а то получится орденоносец безрукий.

Вернулась она довольная, хоть прошла и не минутка, а примерно десять.

— Так, давай мы здесь закончим быстренько и потом съездим в одно место. Мне Николай Нилович свою машину дает, я попросила. Сейчас, руки помою только…, - она что-то делала у меня за спиной, я не видел. Шумела вода из крана, потом зазвенели какие-то железки и мне чем-то спиртовым помазали рану. Один раз, потом и второй. — Сейчас немножко больно будет…

Это она называет “немножко”? Вам когда-нибудь отрезали руку без всякой подготовки? Тогда вы можете понять, что я почувствовал. Не в силах сдерживаться, я зашипел сквозь сомкнутые зубы, но моя любимая не унималась, и, недовольно шикнув на меня, приказала не дергаться и дорезала то, что не успела отчекрыжить с первого раза.

— Всё? — спросил я, не веря своему счастью, когда Вера закончила копаться в моем плече, лить туда что-то ужасное и шипящее (яд, не иначе!) и наложила, наконец, повязку на то, что осталось после ее манипуляций.

— Ой, какие мы нежные, — издеваясь, промолвила та, которой я доверил свою жизнь и судьбу. — Еще укольчик маленький будет. Детский, — добавила она и позвала: — Софья Никитична! Сыворотку сделаете?

Ну подожди, Вера Андреевна! Наступит ночь и отольются кошке мышкины слезы! Ни одного момента издевательств не забуду! За каждый миг отомщу! А за детский укольчик — отдельно. Может, даже не один раз! Но знаете, мне после всех экзекуций и вправду стало легче!

***

Действительно, ехать было недалеко. Адрес сказала Вера, когда мы сели в машину. Не мне, водителю. Меня эти хитромудрые московские названия всегда чем-то пугали. Как хоть в них местные разбираются? Нет, дорогу я найду, не вопрос, мне лишь бы знать в какую сторону идти. А еще лучше — ориентир видеть.

— В университет, на Моховую, — сказала моя ненаглядная, и чуть тише добавила, уже мне: — Там работает Маша, моя знакомая. Они разрабатывают новое лекарство. Как раз твой случай.

Ладно, попробуем чудо-средство. Где наша не пропадала?

— А у меня хвост от этого не вырастет? — поинтересовался я на всякий случай. — Или уши как у зайца?

— Язык только длиннее станет, — не поддержала меня Вера. — Ой, голова я садовая! Про землю забыла! — и, увидев мое недоуменное лицо, объяснила: — Каждый, кто приходит в лабораторию, приносит с собой немного земли. Они там с ней опыты делают.

В итоге мы дважды останавливались, чтобы набрать в бумажные пакетики немного грунта. Жена карандашиком написала на каждом, где взяли это добро. Странный народ эти ученые. Вечно какую-то ерунду непонятную придумают. Иногда, правда, от их усилий полезные вещи получаются. Селедка пряного посола, к примеру. Или сухарики к пиву.

Маша оказалась симпатичной женщиной, пожалуй что помоложе тридцати. Посмотрев на пакетики с землей, она разочарованно вздохнула, мол, центр города изучен неоднократно. Вся эта их лаборатория была заставлена пробирками. В них во всех присутствовало одно и то же: грязноватый осадок на дне и мутная водичка сверху.

— А Георгий Францевич где? — спросила Вера, и тут же объяснила мне: — Это муж Марии Георгиевны, заведует лабораторией.

— А к нему Энгельгардт приехал, Владимир Александрович, с каким-то мужчиной. Кричали сначала друг на друга, теперь охрипли, скорее всего, — спокойно объяснила Маша. Наверное, у наших ученых покричать друг на друга — обычное дело. Ну, лишь бы до мордобоя не дошло, а то кому открытия делать?

— Машенька, я по телефону не стала говорить, но у меня к вам личное дело, — начала обхаживать хозяйку моя жена.

Про личное дело все женщины любят, даже если говорят, что им совсем неинтересно. Вот и молодая ученая не исключение.

— Да, Верочка, слушаю…

И понеслось… Через минуту я отключился, а то так и офонареть можно от этих бесконечных ля-ля-ля. Краем уха уловил только про себя, что вот, прибыл на денечек всего. Очнулся я, когда эта Маша сменила тон с обычного журчания на категорическое “нет”. Так и сказала:

— Я не могу рисковать! У нас ранняя стадия испытаний, на кроликах и крысах. Мы даже на себе еще не испытывали грамицидин!

О, знакомое слово! Мазь с грамицидином я знал, при всяких ранах — первое дело. Любую заразу прибьет враз.

— Интересное слово, “грамицидин”, - вклинился я. — Это что же, лекарство так будет называться?

— Д-да, — почему-то с легким заиканием ответила Маша. Наверное, без ошибок выговаривающий такое военный, хоть и муж хорошей знакомой — явление редкое. Таких ученой общественности за деньги показывают. А тут — живой и не в клетке.

— Это вот из этого, — показал я на сотни, если не тысячи пробирок вокруг нас, — вы его добываете?

— Нет, не совсем, — торопливо объяснила хозяйка. — Мы сеем опасные микроорганизмы на питательные среды, а потом добавляем… — тут на меня посыпались малопонятные слова, но я мужественно кивал, будто понимал. Нет, главное до меня дошло. В почве есть странный микроб, который валит опасные бактерии как из огнемета, а Маша вместе с мужем микроб добыли и теперь из него получают этот самый грамицидин. Но хотят еще сильнее найти, а для этого всех заставляют таскать грунт. Но сколько же незнакомых слов я услышал!

— Я готов, — прервал я Марию Георгиевну. — Испытывайте на мне этот ваш грамицидин эс.

— А почему “эс”? — спросила Вера. — Вроде не было такого в названии.

— Потому что советский, — сказал я. — Я верю, что лекарство будет хорошее.

На испытания позвали Георгия Францевича, который оказался вовсе не старым хрычом с седой бородой, а молодым, чуть старше своей жены. За ним подтянулись и его гости: Владимир Александрович, тоже молодой, хоть и профессор, и Михаил Николаевич, у которого на лбу написано было, что он военный, хоть и одетый в цивильный костюм. Вот этот мужик, постарше меня годами, да и в чине, пожалуй, тоже, присутствовал из одной только вежливости. Чуть оживился он однажды, когда Маша сказала про букву “С” в названии, да и то совсем немного.

Меня помазали мазью (не всего, а только рану) и дали чуточку с собой. А Вера обязалась предоставить результаты эксперимента. Ну, если это такой же грамицидин, как у нас в аптеке продавался, то я и так могу сказать: заживет как на собаке.

***

А потом жена отвезла меня на… новую квартиру. Не совсем квартиру, комнату в коммуналке, которую снимала у эвакуированных. Потому что в общежитии, как она объяснила, жить уже невозможно, там скоро двухэтажные кровати поставят, как в казарме. Вот Вера и сняла жилье. Недалеко, в Борисоглебском переулке. И совсем недорого.

Жену я похвалил. Хоть комната, да своя, отдельная. И не надо с соседками договариваться, если решила с мужем обсудить международное положение. Дом, правда, был старый, какой-то странный: с одной стороны двухэтажный, а со двора — трех. Потому и переходы на разных уровнях, порой самых неожиданных. А, что переживать, лишь бы моей любимой хорошо было.

— Всё, располагайся, вот тут кровать, вон там по коридору — туалет и ванная. Я буду поздно, — наскоро объяснила явно торопящаяся жена.

— А отпроситься нельзя было? — поинтересовался я.

— Петя, ты себе как это представляешь? Там больных куча, перевязки, обходы, документация. Кто за меня это делать будет? Да тут еще и консилиум, какого-то генерала привезли, двадцать минут всего осталось. Николай Нилович за опоздание так отпесочит, что мало не покажется! Всё, побежала, не скучай! — она торопливо поцеловала меня в губы и зацокала каблучками к ожидавшей ее машине.

***

Утром, возвращаясь в гостиницу (двадцать минут прогулочным шагом), я заметил у одного из подъездов “Украины” военную полуторку, из которой человек шесть бойцов разгружали и торопливо заносили внутрь до смерти знакомые ящики — сам их перетаскал такую гору, что ого-го. Значит, и здесь готовятся ко всему, в том числе и самому плохому. А именно — взрывать высотку.

Увидел — и забыл. Не до этого. Во-первых, холодно, даже летняя шинелька не особо помогала. А я еще думал, брать ее или так побегаю. А во-вторых, там комфронта ждет уже. Надо, кстати, доложить непосредственному начальству о чудодейственном лекарстве. Остаточек я себе заныкал — мне оно больше пригодится. А профессор Гаузе с женой еще сделают, они умеют.