Пост коитус омниа анимал тристиа эст. Поскольку латынь не входит в программу обучения высших военно-морских училищ, не говоря об учебных отрядах, и лишь доктор, выходя за пределы профессионального «пер ос» и «летальный», способен осмысленно произнести: «Фортуна нон пенис, ин манус нон тенис», то логично будет дать русский перевод этой древней и не всем, хотя и многим, известной поговорки: «После совокупления всякое животное печально».

Матросы отнюдь не были печальны, что свидетельствует в пользу теории о божественном происхождения человека, а отнюдь не от обезьяны. Задумчив и печален был командир, который счел несовместимым со своим достоинством встать на одну доску с распущенной матросней и прибегнуть к скупым и кратким радостям платной любви. Возможно, от этого он и был печален, и истинную причину своей печали пытался замаскировать перед самим собой возвышенными и интеллигентными мыслями: так часто бывает. Но поскольку недельное воздержание сорокалетнего семейного мужчины не идет ни в малейшее сравнение с годовым воздержанием мужчины двадцатилетнего и холостого, у нас есть основания считать печаль Ольховского нелицемерной и не имеющей сексуального происхождения. Повод же к ней явился тяжел и скорбен, как крест на любимой могиле. Вернее даже, поводов было три.

Когда тщательно пересчитали сходящих по трапу девиц, отмечая номера в списке посещения, когда рассчитались с «сопровождающими», когда прозвенели звонки, отдали швартовы и корабль отвалил от исторического берега, ширя полоску воды меж бортом и мимолетной любовью, вот тогда Ольховский, подытожив некоторые размышления, исподлобья посмотрел на Колчака и хмуро сказал:

— Лучше бы мы этого не делали, Никола.

— Вопрос был обсужден, решен, решение выполнено. Что за нравственные угрызения? У нас и альтернативы-то особенной не было.

— На шлюх плевать. Хотя и они люди. Не в этом дело. Я про деньги.

— Подумаешь. Кинули пару штук. Деньги есть. Пусть пацаны поживут, пока живы… раз приспичило. Ну — не Мулен-Руж. Зато теперь вертятся в охотку.

— Я не про то!

— А про что?

— Можно было вообще не платить.

Веселая искра зигзагом продернула морщины Колчака.

— Замечание, характерное для русского моряка. Отбираешь деньги — она в экстазе. Вот за это нас во многих портах так любят.

— Ты не понял. Принять всех этих сутенеров и охранников на борт, отоварить и скинуть вон. Они же на бедных девках паразитируют, отбирают восемьдесят процентов. А мы бы заплатили половину прямо им. Заметь: справедливость и выгода всегда вместе.

— Это и есть причина твоей печали? Расслабься. После нашего отхода они бы отобрали у баб все. А куда тем деться? Кто-то должен охранять от маньяков, отморозков, конкуренток. Свой рынок.

— Есть и другая причина. Если мы не можем навести справедливость в такой малости — куда ж мы вообще полезли? Что мы тогда можем? Мерещилось-то: идем, значит, — и везде устраиваем порядок по ходу. А на деле-то — все везде само собой утряслось, сложилось, организовалось, хрен перековырнешь. Вот в чем ужас!..

— Предложения? Идти назад?

— Еще бессмысленнее…

— Ясно, — сказал Колчак тем тоном, что когда-то долгими годами был у него наготове для ответа на приказ — вскрыть красный пакет из командирского сейфа и поднимать с палубы в воздух штурмовики с ядерными бомбами на борту. — А как бы ты экипажи на смерть посылал? — спросил он. — А как бы сам шел с кораблем на смерть? Что, гвозди делать не из этих людей? Вот из-за таких мелихлюндий и не было в России Френсиса Дрейка и Наполеона, а был семнадцатый год и девяносто первый.

Тяжелые носогубные складки и змеиный изгиб рта придавали в зыбких сумерках каюты его лицу выражение прямо-таки дьявольское.

Плеснул спирта, плеснул воды, стукнул стаканом:

— Наше дело правое — победа будет за нами! Больше наглости, каперанг!

— Чашу эту мимо пронеси… — произнес Ольховский и выпил, подперся кулаком.

— Устав надо читать, а не Евангелие, товарищ офицер.

— Почему?..

— Душу все равно не спасешь, а дело делать надо.

— Это Пастернак.

— Терпеть не могу Пастернака.

— Что ты имеешь против Пастернака?

— А он как-то всю жизнь очень ловко увиливал от всех несчастий эпохи, только под конец вделся. Что-то тут не так. Я вообще не люблю тех, кто умеет устраиваться.

— Не так уж он устраивался. Хотя один момент был. Это он подарил Цветаевой обвязать чемодан веревку, на которой она потом повесилась.

— Экая самурайская заботливость.

— Я не про то.

— Трудно с тобой, командир. Что тебе ни скажешь — все ты не про то. А про что?

— Вот в этом плаче Иисуса в ночь перед арестом что-то есть, конечно. Знаешь — а плачешь. Плачешь — а идешь.

— Поплакал — и вперед. У него была своя задача, а у тебя — своя. Почитай газеты — не захочешь Пастернака.

— А что захочешь?

— Наставление по совершению государственных переворотов. Кстати о газетах: ты не обратил внимания, чего это они здесь с ятями и твердыми знаками? Местная журналистская мода, или областные правила русского языка?

— Где? Покажи. Действительно… Хм, странно. Изгиляются писаки. Мат, компромат, яти их.

— А н-нет причин для тоски на свете, что ни баба, то помело, — с абсолютной немузыкальностью промурлыкал Колчак: так мог бы мурлыкать проволочный ежик, если чистить им балалайку. — А мы пойдем с тобою в буф-фетик и возьмем вина полкило!.. Ну, еще какая причина для тоски, Петька?

— А еще — уж лучше было бы, что приходят наши ребята в бордель, в кожанах, в маузерах, хлещут шампанское, бьют посуду и окна, палят в потолок, вышвыривают сутенеров, тащат наверх визжащих девок… хоть разгул! размах… хоть на что-то похоже!

— Ха. Пройдет время — они будут уверены, что так все и было!