— Товарищ капитан первого ранга, разрешите обратиться.

— Чур меня! Сгинь, нечистая сила!

— Старшина второй статьи Бубнов! Разрешите обратиться!

— Устал я от тебя, Шура!.. От твоих обращений я лысею и валерьянку пью. Что еще?

— Через полчаса, согласно речному атласу, проходим деревню Тюкавкино.

— Не препятствовать. Пусть живет деревня Тюкавкино, ее счастье.

— Там у матроса Бохана мать живет.

— Здоровья ей и многих лет жизни.

— Он ее два года не видел.

— Догадываюсь. Матросу Бохану передать мое сочувствие.

— Товарищ командир, судовой комитет обращается к вам с ходатайством.

— Отказать.

— На полчаса отпустить матроса Бохана в увольнение, на побывку.

— Мы на ходу. На месте отпустил бы на трое суток.

— На полчаса остановиться, товарищ командир.

— Да что за бар-рдак наконец!!! Налево кру-гом!

Комитет, он же Р.В.С., в составе свободных от вахты, собрался на любимом камбузе и стал думать: ставить ли дело на принцип, или хрен с ним, с Боханом, не больше других ему надо. Тихий и туповатый Бохан никого особенно не заботил, и когда он сказал ребятам, что вот бы на час остановиться здорово было, он отнюдь не надеялся, что ради него станут стопорить крейсер. Но ребятам захотелось сделать корешу приятное, и одновременно продемонстрировать не только свою человечность, но и возможности, власть. Всем идея понравилась. И вот их благой порыв пресечен на корню.

Присутствие здесь же обсуждаемого Бохана было психологической ошибкой комитетчиков. Вникая в доводы за и против, матрос Бохан возвышался в собственных глазах как фигура, заслужившая находиться в центре внимания и страстей. И размеры неправедно причиненной ему обиды возрастали по мере продолжительности речей.

— Пора уметь себя поставить, чтобы считались с комитетом! — настаивали одни.

— Да ладно, зря завели волынку… где это видано — на походе менять режим хода крейсера, чтоб моряк маму повидал, — справедливо возражали другие.

Резолюция: иди отдыхай, Бохан. Бохан теперь раздражал, как поле проигранной битвы.

Но отдыхать Бохан не стал. А пересчитал у койки свои семнадцать рублей, сунулся в пустой первый кубрик, украл из рундучка вестового две сотни и вылез на палубу, смотреть по левому борту, когда покажется родная деревня.

— Человек за бортом!

— Бохан, сука, убью!

До берега тут было метров двести, и проплыть их прямо в робе — как нечего делать.

— Стоп машина! Шлюпку на воду! Шлюпочная команда — в шлюпку! Вытащить и набить морду!

Но быстро только команды отдаются, выполняются они вовсе не так гладко, о чем свидетельствует вся история катастроф на воде.

Течение здесь было тихое. Бохан отмахивал энергичными саженками, поочередно выдергивая плечи и выбрасывая вперед руки. Синий берет, облипший дурную белобрысую голову, быстро близился к голым ивовым кустам, свисающим в бурую гладкую воду. Водица была октябрьская, но ничего, не Ледовитый океан, да и плыть недалече.

— Дезертира расстреляю лично!! Отдать якоря!

Все, что должно делаться особенно быстро, неизменно получается особенно медленно, как известно. Заело кормовой таль. Через пять минут — и так норматив неплох! — ял был спущен. Беглая падла матрос Бохан как раз в этот момент вылезал на берег, скользя коленями и цепляясь за ветви. Он оглянулся и скрылся в кустах.

— Вон он бежит! К домам! — показал с мостика лоцман.

— А куда ж ему бежать, в Америку? — пробурчал Ольховский.

Догонщики навалились на весла. Десяток гребков вырвали, как на гонках, так что звонко чмокали водовороты под вылетающими из воды лопастями. Потом опомнились и успокоились. Ладно, никуда не денется.

Деревня была ужасна. Это была даже не дыра, а скорее останки дыры, выбывшей по ветхости из конкурса дыр. Все прямые линии были кривыми и волнистыми, все прямые углы косыми, содержа любое количество градусов, кроме девяноста. Заборы застыли в падении. Деревянные стены и крыши напоминали цветом и общим пессимизмом слинявшую от старости и полудохлую ворону. Наиболее радостно и жизнеспособно в этом пейзаже после битвы выглядела настоящая ворона, сидевшая на ржавой телевизионной антенне. Удивительна была сочная грязь на единственной улочке, если можно назвать улочкой проход между двойным рядом хибар: при полном отсутствии видимых людей неясно оставалось, кто мог эту грязь замесить своими ногами либо колесами. Грязь выглядела естественным основанием и прародительницей всего, что возвышалось над ней и наводило на мысли о стихах Некрасова, крепостном праве и домотканых саванах.

— Да здесь лучше удавиться, чем жить, — пробормотал Габисония.

Казалось странным, чтобы урожденный обитатель этих мест, выросший с представлением о нормальности жизни здесь, мог бы быть человеком современного мира, служить на крейсере, иметь дело с механизмами и ничем не отличаться от прочих. Не то на корабле он должен был бы выделяться, как туземец в Лондоне, не то здесь — как белый среди бушменов.

Они постучались в крайнюю калитку. Тишина. Вошли во дворик, чувствуя себя нарядом эсэсовцев. На двери рыжел амбарный замок.

Единственным жилым духом была слабая сладковатая вонь отхожих мест. Но жизнь, однако, в деревне присутствовала. В третьем дворе из-под распавшегося крыльца на них блеснули два внимательных глаза.

— Кис-кис-кис!

Кошка зашипела и метнулась за угол.

В четвертой избе, с выбитыми окнами, дверь была заколочена наискось щербатым горбылем.

— Эй! Да есть тут кто живой?

Следующий дом был явно обитаем, потому что на окнах висели занавесочки, а у завалинки копались две голенастые рябые курицы, отмеченные кольцом синей изоленты на лапе. Наличие в природе хозяев косвенно подтверждалось и различимым, если прислушаться, фырканьем трактора за дальним увалом. Взгорбок ограничивал перспективу кочковатым и клочковатым лугом, на ближнем краю которого и помещался этот могильник, называвшийся, по утверждению беглого в настоящий момент матроса Бохана, деревня Тюкавкино.

Бохана они обнаружили в седьмой и предпоследней избе — по мокрым следам на крыльце. Здесь их встретила собака — тощая шавка, которая дважды неуверенно гавкнула и отскочила, поджав хвост и как бы извиняясь за то, что посмела выразить им неуважение лишь в силу кормящих ее обязанностей.

На стук не отозвались и здесь.

— Бохан, выходи! — заорал Шурка. — Не фиг прятаться, ну?

За дверью ощутилось движение.

— Еще пять минут, ладно? — попросил обреченный голос Бохана, и звякнуло железо: он поправил засов.

— Открывай, а то сейчас толкну дверь и развалю нечаянно дом, — гаркнул Кондрат. — Ладно, даем тебе еще пять минут…

Дверь отворилась. В темных сенцах — если считать сенями метровый тамбур — стоял матрос Бохан в неуставных трусах в цветочек.

— Заходите, — пригласил он тоном пусть и стыдящегося своей нищеты, но все же хозяина, — словно не пятиминутный интервал отделял его от настигшей погони, а успело за прошедшее время восстановиться его единство с этим домом, и теперь он встречает давно не виденных приятелей. На миг представилось, что Бохан уже пару лет как демобилизовался, и нынче принимает старых друзей-сослуживцев.

Шесть пар прогаров были по возможности обтерты от грязи о траву сбоку крыльца. Под притолокой приходилось наклоняться.

— На побывку едет молодой моряк, — глупо сказал Габисония, стукаясь головой.

Поздоровались и встали неловкой толпой.

— Познакомься, мама, это мои друзья, — сказал Бохан, снял с веревки отжатую робу и стал надевать.

Стоявшую у стола женщину трудно было назвать старухой, но и женский ее век был выработан намного раньше предусмотренного календарем срока. Волосы ее были наполовину седы, а когда она открыла рот, зубов там желтело не больше половины комплекта. В секунды скованного молчания Шурка успел представить, что если волосы постричь и покрасить, зубы вставить, лицу сделать массаж и положить косметику, одеть нормально, то и получится нормальная сорокалетняя баба: сбросившая лет двадцать с тех, что висели на ней сейчас, пробивая морщины и сутуля плечи. Правда, с тяжелыми, разбитыми и опухшими крестьянскими руками маникюр, наверное, поделать бы ничего не смог.

— Спасибо вам большое, — сказала она.

— За что?..

— За помощь…

Одевающийся Бохан переместился так, чтобы заслонить собой стол, на котором лежали эти паршивые две влажные сотни и семнадцать рублей мелочью.

— Потом объясню, — быстро и тихо попросил он. — Не надо сейчас ничего, ладно?

— Вы садитесь, — сказала мать. — Стульев всего три… вы вот сюда, на Женину кровать садитесь.

Сели. Вся сцена была тягостной и вызывала желание покончить скорее. Было бы нормальное жилье, нормальный, пусть бедный, достаток — естественно было бы поулыбаться хозяйке, а прямо за дверью дать дезертиру по шее, чтобы не хрен, все служат, у всех матери, шустрый больно. А тут просто какая-то душераздирающая постановка «Напрасно старушка ждет сына домой». Что скажешь?.. Не то пристрелить, чтоб не мучались и себя не мучить, не то печенку из себя вынуть и отдать на прокорм.

Бохан, с трудом шнуруя набухшие прогары, выстраивал оправдания.

— Телефона-то нет, — сказал он. — А на почту далеко ходить, ездить не на чем. Я перед отходом как раз получил письмо, что болеет, дома часто лежит, вот и решил… и застал.

— К счастью случилось, — сказала мать.

— И вообще трудно сейчас, света вот нет опять полгода.

— А куда ж он девался? — спросил Кондрат, и все дружно подняли глаза к лампочке в оранжевом пластиковом абажуре, словно обрадовавшись, что есть повод не смотреть на хозяев.

— А солярки для движка нет. Хозяйство выморочное, одни долги.

Понятным образом напрашивалось сравнение положения его матери с пенсионерами Вытегры, встреча с которыми подвигла на решительные действия, и из этого сравнения те стали выглядеть благополучными и наслаждающимися благами цивилизации. Здесь не от кого было ждать ни немецкого супа, ни русского милосердия.

— Свет-то ладно, — махнула хозяйка и промокнула глазницы. — Вот без телевизора плохо.

— Что, и телик не работает?

— Так он работает, но электричества-то нет.

— А чем болеете-то?

— А кто ж его знает. Неможется иногда совсем.

— А врачи?

— А что врачи. Рентген сделали, анализы сделали. Таблетки принимаю. Говорят — пройдет.

Она поставила на стол бутылку водки с незнакомой аляповатой этикеткой «Онежская» — явно полуподпольный продукт местного снабжения по ценам ниже керосина. Лук, чеснок, в сенях набрала из ведра миску соленых огурцов. «Погодили бы — я картошки сварю».

В избе пахло кащеевой смертью, кислой кашей и пыльными занавесками. От этого гостеприимства хотелось удрать. Нищета даже не трогала — она оставалась чем-то нереальным, из параллельной жизни, не имеющей никаких точек пересечения с жизнью нормальных людей. Единственной точкой пересечения, как гвоздик на ножницах, был матрос Бохан, который вдел наконец пуговки брючных клапанов в мокрые петли и теперь стоял в ожидании.

— Что ж ты мать небогато содержишь? — неискренне осудил Кондрат, пытаясь изобразить, словно в воле Бохана было изменить это положение.

— Так, — положил в воздухе черту кулаком Шурка. — Двое — в ял, стрелой — на борт и обратно, соберите там сколько можно, только рублями, тысяч несколько.

А пока тяпнули сивухи и с решительностью и размахом людей молодых, вкусивших власти денег и оружия, стали выдвигать планы. Своим словам сами мало верили — скорее следовали потребности выразить отношение к увиденному.

— Можно купить корову, — предложил Габисония, кот Матроскин.

— А чем ее кормить? — спросила Лидия Петровна, мать. — И так у нас всех коров порезали.

— Электричество надо провести, — сказал Кондрат.

— Откуда?

— Как откуда. Оттуда, где оно есть.

— Да говорят, в районе своя электростанция почти не работает, не на чем стало.

Шурка натужился и решил вопрос глобально:

— Землю надо вам всем раздать.

— И хотели раздать. Не взяли. А ее как обрабатывать? Я разве могу. А трактор, а солярка, а техника разная. Где деньги на все взять. Да ну… А кому что продавать потом? Нет, в колхозе все же лучше было.

— Так что, восстановить колхоз?

— А его уже не восстановишь. Начальство все себе разобрало, построили дома, купили машины.

— Так что ж — ложись и помирай?

— Примерно выходит так. Вот Жени дождусь, может чего придумаем.

— Валить отсюда! — гортанно закричал Габисония.

— Куда? В Израиль? Нас нигде не ждут.

— Да, — сказал Шурка. — Пора вам идти в партизаны. Склады грабить.

— Да уж у этих партизан без нас все поделено.

Эту скучную аграрную материю прервало тяжелыми шагами командора явление следующее. Командором был капитан первого ранга Колчак, обрамленный и подпираемый двумя клешниками в кожанках и с маузерами, кобуры которых распространяли запах свежей фанеры.

— Под арест всех! — прогремел в дверях Колчак. — Встать, выходи строиться, руки за спину!

Лидия Петровна оробело примолкла. Члены скороспелой партии «Земля и воля» хмуро поднялись. Одного хорошего каперанга, подкрепленного парой стволов, всегда хватит, чтобы подавить любую аграрную революцию в зародыше. Особенно если этому зародышу все равно не грозит превратиться в гидру, опустошающую окрестности и дали в размашистом наведении справедливости.

Но революция есть не цепь случайностей, как учил классик, а целая сеть и даже, можно сказать, кольчуга, в которую эти случайности, высыпаемые объективным историческим периодом, сцепляются. Так сцепляются стальные кольца, и так сцепляются репьи на собачьем хвосте. В подтверждение какового тезиса из-за спины разъяренного старпома возник на диво радушный и дурашливый, явно нетрезвый голос:

— Петровна! Это чё тут у тебя? Женька вернулся? Здоро́во! А это кто?

И в комнату пропихнулся замечательно деревенский тип, знакомый каждому по картофелеуборочной страде, вытягиванию трактором засевшей в проселке машины и по непревозмогаемой надоедливости при даче или рыбалке. Основными чертами типа являются грязные сапоги, ватник, щетина, запах алкоголя и выраженная этим обликом готовность за бутылку сделать все вплоть до харакири.

— Так а это чё у вас здесь? — огляделся он и жестом блюдущего свою цену гегемона подал старпому ладонь, немытость которой принимается интеллигентными ценителями села как классовая принадлежность пейзанина.

— Я там, мля, значит, на тракторе, мля, а ребятишки, мля, прибежали, говорят — линкор пришел, мля, матросы ходят, что, думаю, блин, за ерунда, пойду посмотрю, мля.

Посмотрев, мля, на свою протянутую в пустоте руку, он деловито повернул ее к другому, подержал и необидчиво опустил.

— Кто такой?

— Я? Санька я. Живу здесь. А вы кто? Чего у вас тут?

Пользуясь заминкой, Шурка в двух словах пояснил старпому ситуацию, достаточно ясную и так. Тот сел к столу, повел носом и сдвинул граненые стопки.

— У вас непьющие в деревне есть?

— Это смотря кто сколько не пьет, — ответила Лидия Петровна. — В общем, откуда им взяться.

— Тогда флот временно бессилен, — сказал Колчак. — Ну хорошо, разнести из орудий ваш райцентр мы теоретически можем. И практически можем. Вопрос: поможет ли это вам?

— Конец… — восхищенно прошептал алкаш. — Лидия, это кайф. За это надо выпить.

— Выкиньте его вон.

Сельского соседа, переполненного сногсшибательной информацией, выкинули вон. Колчак поднялся и положил на стол деньги:

— Лидия Петровна, извините за беспокойство. А тебя… — Он посмотрел на Бохана, как Майк Тайсон, примеривающийся откусить визави что-нибудь посущественнее уха. Преданным взглядом Бохан выразил готовность идти теперь хоть в евнухи. Колчак сопнул и хлопнул перчаткой по столу:

— Хрен с тобой. Оставайся.

После недолгой паузы, в течение которой Бохан в сырой робе задрожал и стал растекаться, как желе, терзаемый безумной надеждой и страхом, что неправильно понял, Кондрат осторожно спросил:

— В каком смысле, Николай Павлович?

— В прямом. Не помирать же тут матери с голоду. Ладно… Пошли!

Словно щелкнул выключатель: светясь благородством, стали бросать прощальные пожелания.

И тут облагодетельствованные повели себя странно. Мать слегка побледнела разгладившимся от волнения лицом и с ноткой оскорбленности проговорила:

— Нет, нам так не надо. Пусть как все. Что же. Мы не хуже других.

— Я сказал! — рявкнул Колчак. — Это приказ.

Бохан вздохнул удивительно долго и прерывисто — такой вздох может издать рассохшийся баян, если растягивать его меха без звука. В этот вздох уместились многочисленные картины счастливого завтра после такой форс-мажорной демобилизации. Наконец, меха баяна стали сдвигаться, и выходящий воздух сложился в лишенную всякой мелодики фразу:

— Я лучше со всеми.

— Какого черта, ну!

— Я не дезертир, — произнес Бохан, и это не прозвучало фальшиво, а прозвучало как-то уперто и тупо и вызвало у всех неловкость, как бывает неловко за свое умственное превосходство перед человеком хорошим и незатейливым до примитивизма: кажется, будто его хорошесть — следствие тупого и некритического усвоения банальных до отвратности прописей морали. — У меня тоже товарищи, — добавил Бохан, задетый в своем достоинстве.

— Ай, да сиди тут.

— Я же электрик.

— Электрик из тебя, как из дерьма пуля. («Простите, вырвалось», — матери.) Найдем, кем заменить.

— Да и все равно не выйдет. На работу не устроиться, военный билет нужен уволенного в запас, иначе в военкомате на учет не поставят, а без этого в милиции не пропишут, и паспорт не получишь, под суд отдадут, это статья. Нельзя, товарищ капитан первого ранга.

— А нельзя… так шагом марш. Матрос Кошка…