Даже сейчас, когда он еле держался на ногах, бледный, в нелепой больничной сорочке, когда он был так же уязвим и беспомощен перед нею, как она перед ним год назад, — даже теперь ее сочувствие к нему было пропитано желанием. Это было странно, а самое главное — не вовремя. Господи, что же в нем есть такое, что вонзилось ей в сердце, как рыболовный крючок, и не отпускает. Ладно, она подумает об этом завтра, сидя одна на своем продавленном диване в крошечной квартирке в дешевом районе Лондона.

Эбби поднырнула под его плечо, впервые в жизни поблагодарив Бога за высокий рост, и осторожно обняла рукой его тонкую твердую талию.

— Так хорошо? — спросила она, запрокидывая голову, чтобы увидеть его лицо.

Он слабо кивнул, приоткрыв глаза, в его синем взгляде была благодарность. Эбби была слишком озабочена его удобством, чтобы заметить, что он был таким беспомощным не только из-за боли, но и от растерянности и волнения.

— Тогда обопрись на меня. Подскажи мне, что нужно делать.

Он посмотрел на нее так, будто собирался сказать ей что-то совсем другое, но лишь произнес:

— Мне просто нужно немного посидеть.

Эбби сделала первый шаг, ведя его за собой.

— И не волнуйся, я сильнее, чем кажусь.

— Я помню, кариссима[2], — ответил он, вспоминая ее правый хук в челюсть похитителя.

— Обычно меня не приходится спасать, я сама могу о себе позаботиться, — бормотала она, сама не зная зачем.

Она старалась идти медленно, то ли для того, чтобы поберечь Зейна, то ли для того, чтобы дольше не выпускать из своих рук сильное, но сейчас такое податливое ей тело. Она замедляла шаг, и время замедлялось, становилось густым и обволакивающим, как щербет.

— Почему ты не сказал мне, кто ты? — не то подумала, не то сказала Эбби.

— Потому что я хотел забыть, кто я, — не то подумал, не то сказал Зейн.

— Скажи мне, если захочешь остановиться…

Оба знали, что она имела в виду.

Воспоминание о сцене у оазиса ужалило ее острым чувством стыда. Она не знала, почему вспомнила это так не вовремя.

Она закусила губу, вспомнив, как сама повесилась ему на шею, как ему было неловко от этого и как он отдирал ее от себя.

Да, именно так и виделась ей сцена у оазиса все эти месяцы. Но теперь она смотрела на это совершенно иначе. Она была в его власти, она была растеряна и уязвима, и он не воспользовался этим. Да, в тот момент она чувствовала себя униженной, но как бы она чувствовала себя, если бы он пошел у нее на поводу? Теперь она была рада, что он вел себя как джентльмен.

Ему было нелегко, но они шли дальше, не останавливаясь, медленно, но верно шли вперед.

Наконец Зейн опустился на край кровати.

— Спасибо. Все хорошо.

Эбби не поверила, но она уже поняла, как трудно ему проявлять слабость. Это был один из пунктов в списке его недостатков, который она мысленно составляла эти десять месяцев, пытаясь доказать себе, что он — не ее тип. Ей никогда не нравились мачо, их показная мужественность казалась ей фальшивой. Но он-то был настоящий.

План был приехать, развестись, уехать. Но как уйти, если тебе в сердце всадили рыболовный крючок и водят тебя, как рыбу? Тем более если тебе совсем не хочется уходить.

Но у нее был план. Она знала, что хотела ему сказать, она все отрепетировала во время долгого перелета, была готова к разговору и не видела предлога его откладывать.

— Я хотела поговорить с тобой. Но я не была уверена, что ты достаточно силен…

— Может быть, и недостаточно силен, но говори.

Сейчас ее отрепетированная речь показалась ей абсолютным вздором. Человек чуть не погиб, потерял родного брата. Ясно, что фиктивный брак — это не самая неотложная проблема в его жизни. Но раз уж она здесь — пусть одной этой проблемой будет меньше.

— Я просто хочу, чтоб ты знал, что у меня нет намерений… У меня нет никаких претензий, если мы до сих пор женаты. Я думаю, развестись будет просто. Я догадываюсь, о чем ты думаешь!

«Ну, удиви меня», — не без цинизма подумал Зейн.

— Тебе не стоит волноваться, я заинтересована в этом так же, как и ты. Я подпишу все, что нужно, — продолжала она. — Включая договор о неразглашении.

Она пошевелила губами, будто повторяя про себя выученный урок, потом беспомощно улыбнулась.

— Мне кажется, я что-то упустила.

— Нет, все правильно, — ответил Зейн. — Кто твой адвокат?

Эбби выглядела непритворно растерянной.

Это было невероятно, но она, кажется, совсем не понимала выгоды своего положения.

— Мне нужен адвокат? — послушно спросила она.

«Каждый человек ищет свою выгоду» — Зейн выучил эту аксиому даже раньше, чем смог ее понять. Но что, если златовласка живет поперек всех аксиом?

— Сколько ты хочешь за развод и договор о неразглашении?

Этот тест она точно провалит, человеку трудно отказаться от денег, которые сами плывут в его руки.

Но она по-прежнему растеряно смотрела на него, как школьница, которая не выучила урок и даже не понимает заданных вопросов.

— Сколько чего? А, деньги в смысле? — Она потерла пальцем лоб, будто вспоминая правильный ответ. — Да нисколько…

— А, понимаю. Ты выше этого. Но, знаешь, жизненный опыт подсказывает мне, что за такими возвышенными предисловиями обычно следуют удвоенные требования.

— Тебе что, всегда за все приходится платить?

— Кариссима, всем всегда за все приходится платить.

— Тогда позволь мне внести немножко разнообразия в твою жизнь.

— Ты уверена, что ты можешь себе это позволить? А как же ваш дом?

Эбби поджала губы, глаза заметались.

— Ты, я вижу, хорошо покопался в моей жизни.

— Не было нужды. Твоя личная жизнь широко освещается прессой.

— Ну, что ты еще про меня знаешь?

— Что у моделей короткий век. Сколько ты еще продержишься на подиуме?

К его удивлению, Эбби хихикнула.

— Прежде чем я состарюсь, ты имеешь в виду? Да я вовсе не собираюсь «держаться на подиуме». Я никогда не собиралась быть моделью. Агент заметил меня в торговом центре. Я сперва подумала, что это розыгрыш, знаешь, скрытая камера или вроде этого. Поработаю пока, а начну стареть — уйду.

Зейн мысленно проследил все пути боли в своем теле, все закоулки, в которые она забиралась, все ее предательские атаки при самых простых движениях — например, при попытке застегнуть пуговицу на рубашке. Свое тело начинаешь ценить, когда оно тебе отказывает. Она этого пока не понимала. А он понял раньше времени. Остается надеяться на врачей, которые обещают ему полное восстановление.

— Я думал, это вполне естественная карьера для женщины с твоей внешностью.

— Ты про рост? — Эбби похлопала себя по макушке и засмеялась. — Или про лицо?

Кажется, она не притворялась, она действительно была лишена тщеславия, хотя работала в модельном бизнесе — настоящей ярмарке тщеславия.

— Ты, кажется, нисколько не дорожишь своей внешностью?

— Если бы я серьезно относилась к своей внешности, я бы… — Она сделала паузу, покачала головой, потом со смехом продолжила: — Я в двенадцать лет вымахала метр семьдесят восемь. Как меня только не называли! И жердью, и жирафом… Что касается лица… Кто-то из одноклассников решил, что я похожа на его кошку Фру-Фру. — Эбби кончиками пальцев осторожно потянула глаза к вискам и смешно сморщила носик, потом грустно добавила: — Это прозвище тоже прилепилось. Тебе этого не понять.

Интересно, он догадывается, как неуверенно чувствуют себя люди в его присутствии? Особенно мужчины. А еще больше — мужчины рядом со своими женами? А о женщинах уж что и говорить…

Она сама потратила многие месяцы, чтобы спокойно и с юмором воспринимать собственную, крайне неспокойную реакцию на его обаяние и сексуальность.

— Почему мне не понять?

Эбби не знала, стоит ли отвечать. Рассказывать ему про его неотразимость — это опасный путь.

— Потому что я сомневаюсь, что ты когда-либо был лягушкой, ты всегда был принцем. Кстати, ты и есть принц. Так тебя называют тут?

— Зови меня Зейном.

Эбби чуть не ляпнула ему, что она вообще никак не хочет его называть, она вполне овладела собой и теперь хочет домой.

— Так ты себя считаешь гадким утенком?

— А ты себя считаешь психоаналитиком?

Хотя он попал в точку. Несмотря на все фотосессии и глянцевые журналы, билборды и недели моды, в глубине души она все еще чувствовала себя гадким утенком. Ирония судьбы — теперь ею восхищались как раз за то, за что раньше шпыняли — за непомерную длину шеи и ног. Но в школе ей пришлось выработать свою тактику: она притворялась, что не замечает шуток, особенно если шутили над ней. Это был единственный способ скрыть от окружающих, как глубоко они ее ранят. Со временем эту маску она вынесла и на подиум. Только теперь это называли не «тупостью», а «загадочностью». Но под этой загадочной маской был все тот же растерянный и напуганный гадкий утенок. Странно, что Зейн так быстро это понял. И странно, что она так с ним разоткровенничалась.

Рассказать ли ему, что вся ее «широко освещаемая прессой личная жизнь» — это работа ее агента? Все «утечки информации» в желтую прессу, все «откровения» в соцсетях были спланированы и организованы им. «Эбби, ты скучная, как йоркширский пудинг. Такую не продашь. Поужинай с ним, детка. От тебя не убудет, а реклама лишней не бывает».

Ужинать приходилось с актерами, чья слава уже шла на убыль, либо, наоборот, с начинающими, которые были рады любому случаю засветиться. Все это было частью ее имиджа.

— А что твои родители думают о твоей модельной карьере?

— Мои родители умерли, когда я была маленькая. Меня вырастили бабушка с дедушкой. Они поддержали мое решение, потому что это хорошая возможность заработать на университет. И я хотела финансовой независимости. А потом они вложили все свои сбережения в фирму, которая никогда не существовала, через брокера, который как сквозь землю провалился. Так что выбирать особо не приходилось.

— Да, я знаю, он еще был твоим женихом.

Эбби побелела.

— У тебя что, досье на меня собрано?

— Разумеется. А как же иначе? Положение обязывает, — ответил он совершенно серьезно и, поскольку потрясенная Эбби не могла выговорить ни слова, продолжил: — У меня есть к тебе предложение. Не хотела бы ты выкупить дом твоих родственников?

— Я и собираюсь, — огрызнулась Эбби.

— Я имею в виду прямо сейчас. Я дам тебе денег. Я не шучу. Это хорошее предложение.

— А что взамен?

— Полтора года работаешь на меня.

— Кем?

— Женой.

Повисла долгая пауза.

— Подумай. Это не такая уж ужасная перспектива. Разумеется, брак будет чистой формальностью. Я вообще не собираюсь жениться…

— Никогда-никогда? — перебила его Эбби и тут же прикусила язык, сама услышав в своем вопросе разочарование.

— Никогда, — подтвердил Зейн. — Однако мое положение требует, чтобы я, будучи наследником престола, женился. В этой ситуации обычай диктует, что после смерти моего брата я должен жениться на его вдове.

Эбби, мало знакомая с традициями Востока, ахнула.

— Как можно предлагать такое убитой горем женщине, которая еще и башмаков не износила, в которых шла за гробом мужа? Бедняжка!

— Да уж, — процедил Зейн. — Я готов пойти на что угодно, чтобы избежать этого брака. Но моего желания мало. Все зависит от тебя.

— Каким образом?

— Ну, если я уже женат, Кайла избежит этой страшной участи.

— Это шантаж! — возмутилась Эбби.

— Да. Жизнь, знаешь ли, вообще несправедлива. Однако я предлагаю тебе исключительно формальный брак. Не волнуйся, я тебя и пальцем не трону.

Она покраснела и отвернулась.

— Ты, конечно, можешь отказаться. Это твое право. Ты действительно не несешь ответственности перед своими родными за чужое мошенничество.

— Да что ты в этом понимаешь? — в слезах бросила она через плечо. Он ударил по самому больному.

— Тогда прими мое предложение.

Зейну была видна только часть ее щеки, но он заметил, что она кусает губы.

— Это не предложение. Это ультиматум, — сказала она наконец.

— Это выгодно не только мне, но и тебе.

— Это изменит всю мою жизнь!

Но это изменит и жизнь вырастивших ее стариков. У них снова будет свой дом и рента, которая позволит им не дрожать от страха при мысли о завтрашнем дне.

Могла ли она позволить эгоизму заглушить благодарность?

— Да. Это изменит твою жизнь. — Зейн не стал ее разубеждать.

Эбби плакала, она уже сдалась, но еще не готова была в этом признаться.

Если она согласится, вся ее жизнь в ближайшие полтора года будет выставлена на всеобщее обозрение. Как она это переживет?

— Неужели ты не боишься скандала? Как ты объяснишь, откуда я взялась?

— У нас есть пресса. Это их работа.

Эбби представила, какая жизнь ее ждет — сплошной дворцовый регламент и следование чужим традициям. Она и так уже как мумия в этом покрывале.

Но тут же она представила себе не менее яркую картину — дедушка стрижет газон перед их домом, по старинке, специальными ножницами, бабушка сидит на качелях с книжкой и чашкой чая, а на окнах — знакомые с детства занавески. Она так любила свою семью…

Эбби почувствовала укол вины: она до сих пор ничего не сказала о смерти его брата. Лучше поздно, чем никогда.

— Прими мои соболезнования.

— Соболезнования? — не понял Зейн.

— Твой брат… — неловко напомнила Эбби.

— А…

Он с трудом поднял на кровать сначала одну ногу, потом другую и со стоном облегчения вытянулся. Эбби подошла, чтобы поправить ему подушки, и со сжавшимся сердцем увидела то, что не замечала раньше, отчасти из-за неяркого света хрустальных светильников, отчасти из-за цвета его кожи, — все его прекрасное тело было в желтых разводах сходящих синяков. Его глаза были закрыты, она подумала, что он заснул, и тихонько двинулась к двери.

— Мы были не особенно близки, — сказал Зейн, не открывая глаз.

— Но он все-таки твой брат.

Она всегда хотела большую семью, хотела тем более страстно, что ее родители рано погибли, и фактически семьи у нее не было, настоящей, когда несколько поколений собирается за одним большим столом.

— Сводный. Так мы договорились?

Эбби ждала, что он откроет глаза и его взгляд подскажет ей, как поступить. Но его веки были плотно сомкнуты.

— Мне надо подумать.

— Хорошо.

Эбби, порадовавшись отсрочке, повернулась к дверям.

— Даю тебе две минуты.

Эбби обернулась и поймала его синий взгляд. Но он снова был непроницаем и не давал ей никакой подсказки.

— Я не готова. Когда я ехала сюда, я вообще не думала об этом браке, я ехала, чтобы исправить случайную ошибку.

— Полтора года. Это все, о чем я прошу.

Он видел, какая мучительная борьба идет у нее внутри. Наконец она покачала головой:

— Я не могу…

Занавески ее детской колыхались на ветру.

— …отказаться.

Она чувствовала себя так, будто ей долго удавалось балансировать на краю обрыва, но теперь она сделала роковой шаг и летела вниз. Она понимала, что поступает правильно, но эта мысль не могла растопить тяжелый холодный ком в ее груди. Она физически ощущала удушье — предчувствие той несвободы, которая отныне скует ее жизнь.

Поспешно срывая с себя шелковое покрывало, она рванулась к окну, но задела какие-то провода, и…

Раздался оглушительный вой аппаратов.