Сесил Скотт Форестер — литературный псевдоним. До двадцати одного года будущего писателя звали иначе — Сесил Льюис Траутон Смит. С жизнеописанием этого человека есть одно-единственное затруднение: почти все известное о нем известно из его автобиографических книг и статей, а по многим косвенным свидетельствам с фактами своей жизни Форестер обходился примерно так же, как с историческими фактами в романах: мог слегка изменить, если того требовала литературная достоверность. Собственно, он не особо это скрывал, и автобиографию «Задолго до сорока» закончил такими словами: «Если мне случится добавить к этому „Вскоре после семидесяти“, надеюсь до тех пор сочинить достаточно врак для приятной занимательности». Некоторые уточнения и дополнения вносят биографы: сын Джон в «Рассказчике и романисте» и многочисленных журнальных заметках, а также Сэнфорд Стернлихт, автор самой полной на сегодня книги о жизни и творчестве писателя — «С. С. Форестер и сага о Хорнблауэре», и члены Форестеровского общества в издаваемом им журнале.

Сесил Льюис Траутон Смит родился 27 августа 1899 года в Каире. В то время Египет был под протекторатом Великобритании. Отец Сесила, Джордж Фостер Смит (1863–1947), преподавал в школе, учрежденной британской администрацией для привилегированных египетских мальчиков; как везде в колониях, англичане старались привить местной верхушке свою культуру. Школа, по всей видимости, была хорошая: по крайней мере, один ученик Джорджа Смита стал премьер-министром Египта. Позже Джордж Смит преподавал в каирском педагогическом училище и написал английский букварь для египетских детей. Мать Сесила, Сара Траутон Смит (1867–1949), тоже была учительницей. После пятнадцати лет жизни в Египте она с пятью детьми, из которых младшему, Сесилу, было тогда два с половиной года, вернулась на родину.

Позже Форестер писал, что первое его детское воспоминание связано с этим путешествием: пароход сел в тумане на мель, и стюарды поили перепуганных женщин и детей чаем со сгущенкой.

Переезд обернулся для семьи финансовой катастрофой. Так случилось, что в это же самое время Джорджу Смиту урезали жалованье. Он должен был содержать два дома, в Каире и в Лондоне, и раз в год навещать детей, а денег решительно не хватало. Саре пришлось перебраться в бедный район Кэмберуэлл. Это были уже почти трущобы: многие соседские дети ходили в школу босиком. Для трехлетнего Сесила все тут было непривычно: шерстяная одежда, шарф на горле, февральский холод после каирской жары. Рабочие, делавшие в доме ремонт, почему-то не понимали по-арабски (маленький Сесил прекрасно говорил по-английски, но в его представлении люди этого социального слоя английского знать не могли), а вместо множества слуг за детьми присматривала одна-единственная девушка Мэгги. (Позже Форестер писал: «Помню, я случайно подслушал, как мама жаловалась, что пришлось увеличить ей жалованье с двенадцати до четырнадцати фунтов — с шестидесяти до семидесяти долларов — в год, а ведь она работала только с шести утра до десяти вечера».) Еще хуже, чем детям, приходилось Саре: пятнадцать лет она была женой колониального чиновника, присутствовала на светских раутах, каталась по Нилу на прогулочном корабле — и внезапно оказалась почти что на лондонском дне, одна, без поддержки мужа, которому не хватало денег даже приехать в отпуск. Соседи, считавшие подозрительным, что женщина приехала с пятью детьми без мужа, не здоровались с ней на улице — этого мальчик тогда не замечал, но видел, как она плачет.

К трем годам, когда Сесила отдали в муниципальную подготовительную школу, он уже умел читать и писать, и, разумеется, очень скучал, пока другие мучительно учились писать «палочки и крючочки». «И сразу я испытал чувство, которое потом узнал так хорошо и с каждым годом ненавидел все больше, — ощущение, что я не такой, как все, — написал он в „Задолго до сорока“. — Я был другим — не из-за красоты моего тела или души, а в силу обстоятельств. У меня не было дома отца (или „папаши“, или „старика“). Я родился в Египте, путешествовал на больших пароходах и смотрел в глаза верблюдам не только в зоологическом саду. Я был одет лучше большинства детей. Я был единственным Сесилом среди десятков Томми и Бертов и при всем желании не мог говорить на кокни, как они. Все это выделяло меня в глазах детей, в точности как умение читать и писать — в глазах учителей, хотя не помню, чтобы меня за это обижали». Вдобавок мать категорически запрещала ему дружить с другими учениками. Гулять его тоже не отпускали, чтобы он не завел себе неподобающих товарищей. Один раз Сесил выбрался из дома через окно второго этажа и провел на улице полдня, но дома ему так влетело, что больше он таких попыток не повторял.

Зато из-за того, что у Сары не хватило денег на мебель, у детей был целый свободный этаж для игр. Как-то им подарили картонную модель нельсоновского линейного корабля. Под руководством Джеффри, который был на десять лет старше Сесила, они наделали еще моделей и разыгрывали сражения между линейными кораблями, шлюпами и фрегатами; они вели войны, двигая оловянных солдатиков по карте Европы от Берлина до Москвы, писали приказы нельсоновским языком и армейские реестры.

И разумеется, было чтение. Читал Сесил очень быстро: «Еще до семи лет у меня выработалась привычка (которую я сохраняю до сих пор) прочитывать за день по меньшей мере одну книгу». Форестер утверждал, что научился читать по подшивкам детской газеты «Чамс», которую покупали старшим братьям. В газете печатали истории с продолжениями, и он особенно любил в них серии Сэмюэля Уолки (1871–1953), чрезвычайно плодовитого детского писателя. Позже Форестер вспоминал, что до сих пор помнит эти истории «про пиратов, испанцев и корабли с сокровищами»: «В одной истории герой понял, о чем шепчутся заговорщики, потому что учил испанский в Лейденском университете. Я не имел ни малейшего понятия, что такое Лейденский университет, но такой местный колорит совершенно меня убедил». Еще он читал обычные детские книги того времени — Генти, Баллантайна, Коллингвуда. «По легким ступеням С.Р. Крокетта и Райдера Хаггарда я поднялся на вершины Диккенса (который ужасно мне не понравился) и Теккерея (которого полюбил), миссис Генри Вуд, Шарлотты М. Янг, Джейн Остин, Дж. П. Р. Джеймса, Генри Джеймса и Герберта Уэллса». Пятьдесят лет спустя Форестер писал: «Маленький бледный мальчик, такой худой, что казался недокормленным, шагал по Пекхэм-роуд с большой стопкой книг. Он был младшим из пяти детей, а еще у него были отец и мать, так что мог брать в библиотеке книги сразу на семь читательских билетов. Нет, если припомнить, были отдельные билеты для художественной литературы и для нехудожественной, значит всего получалось четырнадцать. Почти каждый день я возвращал в библиотеку одну охапку книг и брал другую, чтобы читать долгими зачарованными вечерами, не замечая ничего вокруг. Ни один пьяница не уходил так глубоко в свой мир, как я во время этих запоев. Помню, как я упивался бесконечными томами „Истории упадка и разрушения Римской империи“ Гиббона, которые потом стали любимым чтением юного Горацио Хорнблауэра; помню просторы, открывавшиеся передо мной за каждым новым поворотом в волшебном саду литературы: Уэллс, Киплинг, Конрад; их красота еще усугублялась ощущением личного открытия, поскольку одинокому, замкнутому мальчику и в голову не приходило, что остальной мир тоже читает Киплинга и Уэллса. <…> Я прочел каждую книгу в библиотеке хотя бы по разу, а иные дважды и трижды; не дошел только до трудов по музыке и философии». Когда заканчивались другие книги, он читал энциклопедии; привычка читать энциклопедии подряд, просто для удовольствия, осталась с ним на всю жизнь и немало повлияла на его книги, в том числе на хорнблауэровский цикл.

Касательно первой части отрывка старший брат писателя, Джеффри Траутон Смит, заметил в своих мемуарах: «Неправда, будто Сесил брал себе книги на наши читательские билеты. Мы все постоянно ходили в библиотеку. Я часто говорю, что как писатель он лучше, чем как историк».

Впрочем, маленький Сесил интересовался не только чтением. Как-то он сумел купить в местной лавчонке «на три пенни пороха», насыпал его в деревянное гнездо для шеста, державшего бельевую веревку в огороде за домом одноклассника, и поджег самодельным бикфордовым шнуром (как сделать бикфордов шнур, он прочел в энциклопедии, хотя практическое осуществление потребовало многих дней проб и ошибок). Позже он описал этот «Большой взрыв» так: «Пороха под бельевым шестом было столько же, сколько во времена Нельсона заряжали в тридцатидвухфунтовую пушку». Раздался страшный грохот, шест перелетел через два участка, несколько окон вылетели, и явился полисмен…

В 1905-м конку сменили электрические трамваи, и маленький Сесил вместе с тысячами других мальчишек наблюдал великолепную церемонию открытия линии: на открытой крыше белого трамвая ехали принц Уэльский (впоследствии Георг V) с принцессой и пятью детьми (включая будущих Эдуарда VII и Георга VI). Маленькие члены королевской семьи в белых матросских костюмчиках явно были в восторге от поездки на трамвае, а их отец, в черном фраке, приподнимал блестящий шелковый цилиндр, приветствуя толпу.

За пенни, который Сесилу давали в субботу, можно было доехать на трамвае до Гринвича с его Морским музеем. Там мальчик разглядывал модели кораблей и нельсоновские реликвии. «Позже я бродил там, разглядывая те же самые модели и проверяя, какую часть палубы линейного корабля видел капитан Хорнблауэр со шканцев, — писал он. — Возможно, не ходи трамвай в Гринвич, я бы сейчас зарабатывал на жизнь честным трудом».

Муниципальная школа, в которой учились дети мистера и миссис Смит, была, видимо, неплохой, поскольку там (в отличие от других муниципальных школ) учили основательно. Для способных и трудолюбивых учеников был специальный класс; человек пять из него каждый год завоевывали бесплатные места в частных школах. «Мы, девяти-десятилетние дети (мне было только восемь), зубрили алгебру (вообразите, десятилетние дети решают квадратные уравнения!) и французский. Мы изучали сложности английской грамматики, писали сочинения в качестве домашних заданий, пересказывали большие куски из „Девы озера“ и мучительно штудировали Шекспира». Старший брат Сесила, Джеффри, получил место в ближайшей частной школе Аллейнс, другой брат, Хью, выиграл стипендию в очень престижную закрытую школу Крайстс Хоспитал. Следом за ним этот подвиг (действительно подвиг — учитывая невероятно большой конкурс) повторил и Сесил. Ему уже купили школьную форму, но тут выяснилось, что сейчас доходы Джорджа Смита несколько выше, чем были при поступлении Хью, и Сесил на бесплатное место претендовать не может. Мальчика решили отдать в Аллейнс. Директор охотно согласился взять блестящего ученика, но место в школе оставалось только одно, на несколько классов старше. Щуплый, тощий и очень умный одиннадцатилетний мальчик оказался среди ребят тринадцати-четырнадцати лет и сразу сделался мишенью для издевательств.

Лет с восьми Сесил начал носить очки. «Как они изменили мой мир! Сколько всего мне открылось прежде неведомого! На ратуше были часы, по которым и вправду можно узнавать время! У трамваев имелись таблички с названиями конечных станций; до тех пор я был убежден, что взрослые наделены особым умением угадывать, куда идет трамвай. Афиши содержали осмысленный текст — раньше я мог прочитать только буквы больше ярда высотой. А в школе я обнаружил, что уроки — вовсе не игра, в которой все притворяются, будто можно из-за парты прочесть буквы на доске; цепкая память и начитанность много лет позволяли мне учиться со всем классом так, что никто не заметил моей близорукости.

Очки изменили мой мир, и я изменился сам: может, это были причина и следствие, а может — совпадение. Прилежный заморыш превратился в долговязого подростка, который совмещал исключительную лень с талантом к изощренным проделкам, чем довольно быстро снискал себе славу первого бедокура школы».

С двенадцати до шестнадцати лет Сесил рос на пять дюймов (12 сантиметров) в год. Кроме того, он начал заниматься боксом. О своей тогдашней жизни Форестер на склоне лет рассказывал с большим удовольствием: «Селедка, прикрепленная кнопками к нижней поверхности учительского стола, вызвала проверку канализации, а когда источник вони все-таки отыскали, то и расследование. По счастью, уже начались каникулы, и злоумышленника не нашли. <…> Каждая семестровая запись в моем табеле начиналась со слов: „Если его поведение не исправится…“ Некое бурление духа пронизывало мои школьные дни — исключительно счастливые дни, поспешу добавить. Один несправедливый учительский поступок породил забавную ситуацию. То есть я тогда считал его несправедливым, хотя, видит бог, все было скорее наоборот. Кто-то из учителей, устав разбирать мои каракули, решил улучшить мой почерк и заставил меня переписывать упражнения в свободное время, что для самоуверенного пятнадцатилетнего подростка было не только обидно, но и унизительно. Я торжественно поклялся себе, что никогда больше не буду делать уроки вне школы.

Это обеспечило мне полную приключений жизнь. <…> Каждый день у нас начинался с пятнадцатиминутной молитвы, на которой все (за исключением немногочисленных католиков и евреев) стояли в актовом зале плечом к плечу. Мои друзья закрывали меня от учителей, и я строчил авторучкой в тетради латинское упражнение или работу о влиянии поэтов Озерной школы на викторианскую литературу. На большой перемене, в гаме, который поднимали восемьсот шумных мальчишек, я учил физику или химию. Однако бесценных минут не хватало», и математику, например, приходилось доучивать на французском. Однако этот опыт пригодился ему в жизни. Как он писал: «Профессиональному писателю не нужно долго искать предлога не работать. <…> Он может говорить, что тревожится из-за ребенка, или что вчера засиделся допоздна за бриджем, или что ему надо пойти постричься, — всегда что-нибудь будет мешать вдохновению, и он легко может обнаружить, что еще не дописал ни строчки к первой главе, начатой полгода назад. Возможно, что эта школьная глупость помогла молодому писателю работать, что бы ни происходило рядом».

В тот год, когда Сесилу исполнилось пятнадцать, началась Первая мировая война. Старших братьев — Джеффри, который к тому времени получил медицинский диплом, и Хью — призвали. Оба со временем стали капитанами, один в медицинских частях, другой — в пехоте. Отец служил в египетской береговой охране. Все двоюродные и троюродные братья ушли на фронт. А Сесила родители наконец-то смогли перевести в более престижную школу. Об английских закрытых учебных заведениях писали много, и рассказ Форестера похож на бесчисленные другие рассказы: «Младшие били друг друга, старшие — младших и друг друга, а учителя им помогали. <…> Сильнее всего меня поражало, как легко это воспринимается. Мальчишки мирились с унизительным наказанием, будто так и надо, по первому требованию вставали в нужную позу, а после еще шутили. Мне думалось, что, если такое случится со мной, я буду драться до последнего вздоха, но не сдамся. <…> При виде экзекуции мне всегда вспоминались слова Веллингтона, что едва ли хоть один английский солдат исполнил бы свой долг, если бы не страх немедленного телесного наказания. Веллингтон был не прав; вполне возможно, что и защитники телесных наказаний в школе так же не правы, и через сто лет мальчишки не будут знать, как болит иссеченная в кровь задница, а старшеклассники не будут состязаться между собой, кто может пороть сильнее. <…> Мне до сих пор горько думать, что всех этих мальчиков призвали как раз к третьей битве при Ипре». Для ненависти Хорнблауэра к телесным наказаниям у его автора были вполне личные причины.

Едва Сесилу исполнилось семнадцать, он отправился на призывной пункт. Несмотря на очки и худобу, юноша не сомневался, что его возьмут. «Медосмотр оказался долгим и занудным. Я-то думал, что на все хватит пяти минут. Однако врач приложил к моей груди стетоскоп, и ему что-то не понравилось. Он подозвал коллегу, тот тоже меня послушал, и они по телефону пригласили главного врача. Тот послушал меня и задал несколько вопросов, потом мне велели одеваться и идти в регистратуру, где будут мои документы. Когда я туда вошел, служащий красными чернилами писал в моем военном билете, что я негоден к военной службе. Я пробился обратно к врачу, и тот между осмотром двух новобранцев нашел время сказать, что в армию меня не возьмут точно и вообще непонятно, как я дожил до своих лет».

Это было чудовищное потрясение. До конца жизни Форестер переживал, что единственный из своих сверстников не побывал на фронте, не узнал, как поведет себя в минуту опасности. Однако делать было нечего, надо было выбирать карьеру. Вслед за старшим братом, гордостью семьи, Сесил поступил в Гайс-хоспитал. Профессия врача его не привлекала, но казалась не хуже любой другой. Учился он плохо. Для химии и физики хватало школьных знаний, для анатомии — нет, а поскольку занятиям Сесил предпочитал игру в бридж, на второй год его отчислили. Ему нравилась богемная жизнь, и он решил стать писателем — довольно смелое решение для молодого человека, у которого за плечами было только несколько стихотворений в студенческой газете. Напрасно семья убеждала его, что можно сперва выучиться на врача, а уже потом заняться литературой, как, например, Сомерсет Моэм; Сесил был непреклонен. В 1920-м, когда отец приехал в отпуск и узнал о желании сына стать писателем, он дал ему срок в полгода, чтобы начать зарабатывать, а до тех пор разрешил жить в доме, не внося денег на питание и арендную плату, однако полгода растянулись на семь лет. Как позже написал Джон Форестер: «Сесил продолжал жить за родительский счет до двадцати семи, когда наконец стал зарабатывать писательством».

Свою первую вещь объемом 6000 слов он написал в две недели. Его друг отпечатал рукопись и предложил псевдоним: Сесил Форестер (возможно, в честь миссис Сесил Форрестер из «Знака четырех» Конан Дойла). Сесил исправил это на С. С. Форестер и отправил рукопись издателю. Поначалу «С. С.» означало «Сесил Смит»; расшифровка Сесил Скотт появилась позднее.

«Воспоминание, которому теперь я могу улыбнуться, — писал он на шестом десятке. — Роман № 1, не опубликованный, был тогда недавно закончен. Роман № 2 (его напечатали позже, хоть он того не заслуживал) писался в такой лихорадке, что отправился к издателям раньше, чем пришли ответы по № 1. А № 3 был уже на очереди. Молодой человек, невероятно тощий и длинный, занес авторучку над бумагой в холодном пригородном доме как раз между Кэмберуэллом и Даличем. Время меняется, и мы тоже. Сейчас во мне так мало от того молодого человека, чье тощее тело не могло вместить всех бурливших внутри страстей, что мне легко писать о нем в третьем лице. Тут раздался двойной стук почтальона. Молодой человек открыл дверь, и в пустую комнату ворвался порыв ледяного ветра. Не надо было долго смотреть на бандероли, которые почтальон вложил в его безвольные руки: это были два романа, вернувшиеся одновременно от двух разных издателей. Молодой человек вошел в холодную комнату и написал первые страницы номера третьего.

Считать ли хеппи-эндом, что еще до окончания номера третьего номер второй приняли в печать? Утешает хотя бы, что № 1 так и канул в безвестность».

№ 3 назывался «Пешка среди королей» и повествовал о Наполеоне и его вымышленной любовнице, семнадцатилетней венгерке, подосланной к нему заклятым врагом. Все известные исторические эпизоды, когда Наполеон проявлял несвойственную ему медлительность, у Форестера оказывались связаны с прекрасной мадемуазель Мари. По ходу романа молодой писатель «вел армии на Москву (как когда-то мальчишкой), бросал кавалерийские эскадроны атаковать в пороховом дыму; я сжег Москву в точности как пять сотен романистов, от Толстого до Дж. А. Генти до меня, я гнал разбитые полки через заснеженные равнины, видя мысленным взором картины Верещагина».

Форестер чувствовал, что все три его романа дурны. Он с отвращением их перечитал и понял, что ничего не может поправить. Тогда-то он и выработал метод, которого придерживался всю оставшуюся жизнь: полностью выстроить весь сюжет в голове, а затем писать практически сразу набело.

«Пешка среди королей» понравилась издателю, и тот заказал молодому автору книгу про Наполеона, более того, сразу предложил аванс в двадцать пять фунтов. Форестер потратил аванс на новые ботинки взамен худых, в которых проходил всю зиму, и за две недели написал биографию в цветистом неоготическом стиле. Велико же было его удивление, когда критики приняли ее за серьезный исторический труд. Издатель тут же поручил ему написать биографию Жозефины и выдал еще аванс. Одновременно начали приходить роялти за первые две книги — сорок фунтов за шесть месяцев, пять пенсов с каждого проданного экземпляра, какой-никакой заработок. Историю Жозефины Форестер писал уже серьезнее, подолгу работая в Британском музее, и только ее из всех своих ранних творений впоследствии вспоминал без стыда. Тогда же он освоил пишущую машинку, такую неисправную, что ленту в ней приходилось двигать пальцами, зато «к концу восьмидесяти тысяч слов „Жозефины“ я печатал вполне профессионально».

В ту пору молодой писатель питался нормально, лишь когда сопровождал на танцы или в ресторан даму вдвое себя старше. В «Задолго до сорока» он очень тепло отозвался и о самой даме, и об их платонической дружбе. «Я не стыжусь этого, как вроде бы следовало. <…> Она была очень богата, и пять фунтов, в которые обходился вечер, не значили для нее практически ничего. Зато для меня эти вечера значили очень много — и благодаря ее приятному обществу, и благодаря непривычной роскоши. <…> В английском тогда не употреблялось слово „жиголо“, и я не думаю, что был хорошим примером этого типа. От пяти фунтов, выданных мне на вечер, часто оставалась сдача, и я возвращал ее до пенни. Дама этого не ждала, и я знал, что не ждет. Легко было бы убедить себя, что я вправе получить вознаграждение за вечер вдобавок к обеду и ужину. Но я всякий раз возвращал сдачу — не из гордости, а потому, что собирался стать писателем и очень щепетильно относился к моей профессии».

Следующей его книгой стал детективный роман «Возмездие в рассрочку» — очень мрачный, психологический, в духе Достоевского («как раз такая безрадостная книга, какую может написать безрадостный молодой человек»). Загадка состоит не в том, кто убийца, — это мы знаем с самого начала, более того, видим события глазами убийцы, — а в том, будет ли раскрыто и наказано преступление. Желающих печатать книгу не нашлось. Первые два романа принесли издателям одни убытки, и те считали, что автору удаются только биографии. Для заработка Форестер склепал еще две — Виктора-Эммануэля II и Людовика XIV («худшее из всего, что я написал»), а тем временем продолжал искать издателя для «Возмездия в рассрочку», сам обходя редакции, чтобы сэкономить на почтовых расходах.

Наконец нашелся издатель, который решил рискнуть. Книга была тепло встречена критиками, довольно скоро по ней поставили пьесу, а затем и сняли фильм. Форестер мог наконец оставить литературную поденщину, а равно попытки зарабатывать сочинением рекламных текстов (в рекламном агентстве он продержался месяц, потом его уволили). Теперь он мог писать то, что ему действительно хотелось. В том же 1926 году, когда вышло «Возмездие в рассрочку», он женился на Кейтлин Белчер, сестре своего бывшего одноклассника, которую знал с 13 лет. Они поженились тайно, поставив родителей перед фактом. Затем молодожены купили пятнадцатифутовую моторную лодку, которую назвали «Анни Марбл» в честь героини «Возмездия в рассрочку», и отправились путешествовать по Франции и Германии на аванс, полученный у издателя под будущую серию путевых заметок.

В 1929 году родился их первый сын, Джон. В том же году вышли три книги Форестера: «Браун на Резольюшн», «Нельсон» (биография) и «Путешествие „Анни Марбл“» (путевые заметки).

«Браун на Резольюшн», наверное, первая по-настоящему «форестеровская» книга. Ее действие происходит в Первую мировую войну на вымышленном острове Резольюшн (который, как и настоящий остров с таким именем, получил название в честь корабля Джеймса Кука «Резольюшн», что означает «решимость»). Здесь было все, что позже стало фирменным стилем военно-исторических романов Форестера: сложные характеры с проработанной предысторией, детальные реалистические описания военных действий, изображение войны как серии эпизодов, в которых судьбы мира определяет решимость и стойкость отдельного человека.

Форестер писал быстро: 1000–1100 слов, две страницы формата А4 убористым почерком каждое утро. Если перевести в более привычные нашему читателю единицы измерения, получится примерно четыре стандартных страницы, или пятая часть авторского листа, в день. Три месяца на роман в десять-двенадцать авторских листов, то есть небольшую книжку карманного формата. К тридцати годам, когда начался подлинный расцвет его творчества, он успел опубликовать пятнадцать книг, из них три детектива, две книги путевых заметок и пять биографий. Дальше его темпы несколько замедляются, и до конца жизни он писал примерно по книге в год.

В 1932–1933 годах вышли два романа о Пиренейской войне, «Смерть французам» и «Пушка», оба о «маленьких людях», чьи подвиги определяют исход войн, но остаются безвестными. Обе эти книги — очень тяжелая военно-историческая проза, совсем не похожая на хорнблауэровский цикл, вернее, похожая на самые мрачные его страницы — например, на те, что связаны с Эль-Супремо. В «Смерти французам» британский солдат Мэтью Додд в 1810 году оказывается отрезан от своих и становится вожаком партизанского отряда; в «Пушке» главная героиня — восемнадцатифунтовая бронзовая полевая пушка, брошенная испанской регулярной армией при отступлении и попавшая в руки партизан. (С первой из этих двух книг связан занятный исторический эпизод, который просто невозможно не рассказать. Уинстон Черчилль, большой поклонник Форестера, во время франко-американо-британской Бермудской конференции 1953 года не только увлеченно читал «Смерть французам», но и ухитрился оказаться на фотографиях для прессы с раскрытой книгой, на которой явственно читался заголовок. Учитывая, что у него были серьезные причины для недовольства французскими партнерами, намек выглядел вполне недвусмысленно.)

Следом за этими двумя книгами, в 1935–1936 годах, вышли «Королева Африки» и «Генерал», которые вместе с «Кораблем» (1943) и «Добрым пастырем» (1955) составляют четверку лучших нехорнблауэровских книг Форестера.

Действие «Королевы Африки» происходит во время Первой мировой войны. В книге всего два героя: Роуз Сейер, тридцатитрехлетняя старая дева, сестра английского миссионера в Центральной Африке, и Чарли Оллнат, механик катера «Королева Африки». Оллнат хочет только спасти свою шкуру, Роуз убеждена, что два человека на ржавой посудине могут нанести серьезный удар по немцам. Их долгое опасное путешествие по реке и любовь между этими столь разными людьми, которая была бы совершенно невозможна в обыденной мирной жизни, позже легла в основу легенды мирового кинематографа — фильма «Королева Африки» (1951) с Кэтрин Хепберн и Хамфри Богартом в главных ролях. Это тот редкий случай, когда книга и ее экранизация, при всем их несходстве (у них даже финал разный), в равной мере шедевры.

Главный герой «Генерала», Керзон, храбрый и беззаветно преданный Отечеству и армии офицер, но при этом тупой солдафон, продолжающий мыслить в реалиях Англо-бурской войны. Именно Керзон и подобные ему реальные полководцы виновны в том, что одноклассники Форестера не вернулись с фронта или вернулись калеками. Десятки тысяч людей — «больше, чем когда-либо находилось под командованием Мальборо или Веллингтона» — погибли потому, что офицеры из рабского следования традиции, из ложно понятой гордости не могли и не хотели приспособиться к новым условиям. Сухое бесстрастное изложение еще усиливает ощущение трагического абсурда:

— Майор Дюран вас поведет, — продолжал начальник оперативно-разведывательного отделения. — Поставьте пулеметы так, чтобы иметь хорошую зону обстрела, и как можно скорее ройте окопы.

— Очень хорошо, — ответил Керзон.

Он бы никогда не поверил, что Каррутерс будет говорить с кавалерийским полковником об окопах и пулеметах — Каррутерс, который еще этим летом горячо доказывал превосходство пики над шашкой. Керзона вновь охватило кошмарное ощущение нереальности. Из этого состояния его вывел генерал.

— Керзон, — сказал он тихо. — Мы последний резерв. Больше уже никто не подойдет. Мы отправляемся прямо на передовую. За нами никого нет. Ровным счетом никого. Если мы не устоим, война проиграна. Вам остается лишь держаться до последнего человека. Любой ценой, Керзон.

— Есть, сэр, — ответил Керзон. Туман, окутавший было его мозг, мгновенно рассеялся. Такого рода приказы он понимал.

— Хорошо. — Генерал повернулся к Каррутерсу. — Едем к драгунам.

— Ведите свой полк сюда, — сказал раненый штабной офицер и, увидев, что полковые офицеры все еще сидят в седлах, добавил: — Вам лошади не понадобятся. И вам тоже, сэр.

Уланы, уже утомленные долгой скачкой, двинулись по улице. Керзон скользнул взглядом по длинному строению, слегка похожему на здание лондонского парламента, и вот они уже вышли из города. Перед ними полого поднималось к горизонту длинное зеленое поле.

— А вот и суррейцы, — сказал штабной, указывая налево. — Вы встанете справа от них.

И с этих слов для Тридцать второго уланского полка началась Первая битва при Ипре.

<…>

Перед лицом смерти или позора даже кавалерия будет копать, пусть и без лопат, — особенно понуждаемая таким человеком, как Керзон, и тем более — в мягкой, податливой земле. Такую землю можно копать даже голыми руками — и они копали. Тридцать второй уланский уходил вглубь, словно оказавшийся на газоне крот. Самая небольшая ямка и бруствер вчетверо увеличивали шансы выжить.

Этой, по сути, антивоенной книге предстояла странная судьба. Она была мгновенно переведена на множество языков. В числе ее читателей оказался и Гитлер, который счел ее точным описанием психологии британского военного. На Рождество 1938 года он даже преподнес специально переплетенные экземпляры своим ближайшим соратникам. Во время Второй мировой войны «лорд Гав-Гав» — британский фашист Уильям Джойс, принявший немецкое гражданство, — в пропагандистских передачах на английском языке читал отрывки из «Генерала» в то самое время, когда британское радио передавало фрагменты из другого романа Форестера, «Корабль», дабы поднять патриотический дух войск. С другой стороны, когда в 1939-м Форестер был корреспондентом в Чехии, чешский генерал рассказывал ему, как под влиянием этой книги избавился от закоснелого мышления, и кто знает, на скольких британских военных она произвела такое же действие. Во всяком случае, «Генерал» до сих пор входит в рекомендованный список литературы многих военных академий мира.

В 1935-м, после успеха «Королевы Африки» и «Генерала», писателя пригласили в Голливуд, и там у него сразу все не заладилось. По заказу студии он написал сценарий пиратского фильма, но, когда сценарий был готов, другая студия выпустила «Капитана Блада» с Эрролом Флинном в главной роли, и проект решили свернуть. Затем Форестер недолгое время работал с одним из самых блистательных голливудских продюсеров — Ирвингом Тальбергом — над фильмом о Чарльзе Стюарте Парнелле — лидере ирландских националистов конца девятнадцатого века.

«На земле, наверное, не было двух людей, менее пригодных для совместной работы, чем Тальберг и я, и, возможно, дух Парнелла тоже усиливал наши личные разногласия, — писал Форестер позже. — И тут я между делом скользнул глазами по объявлению, что завтра из Сан-Педро выходит шведское судно „Маргарет Джонсон“, которое с грузом и пассажирами следует рейсом: центральноамериканские порты — Панамский канал — Англия. Прочел я его между делом, но оно произвело во мне мгновенную перемену. Я понял, что не желаю иметь ничего общего с Голливудом и вообще работать по чужой указке, что я хочу назад свою свободу и должен всенепременно снова увидеть Англию. (Считаю своим долгом прервать рассказ и упомянуть, что в следующие годы мне удавалось работать в Голливуде и не чувствовать себя несчастным.) Но тогда надо было действовать. За час я успел подать заявление об уходе, не дожидаясь, пока меня уволят, к вечеру купил билет и, что особенно примечательно, уладил дела с налоговой инспекцией. На следующий день я уже стоял на палубе „Маргарет Джонсон“ и смотрел, как Соединенные Штаты исчезают за горизонтом».

Джон Форестер добавляет к этому рассказу пикантную подробность про угрозу иска об установлении отцовства со стороны оперной певицы. Джон раскопал и еще один любопытный факт: продюсера фильма, над сценарием которого Форестер работал в Голливуде, звали Артур Хорнблоу, что для нас гораздо более интересно. Ибо кто бы там ни родился у оперной певицы, весной 1936 года на борту парохода «Маргарет Джонсон», идущего из Нового Света в Старый, родился Горацио Хорнблауэр.

Вернее так: с датой рождения Хорнблауэра есть некоторая неопределенность, зато дата его появления на свет как литературного героя известна точно, поскольку в «Спутнике Хорнблауэра» Форестер подробно описал весь процесс — от первого зародыша замысла до книги.

Формулируя свой писательский метод, он писал: «Есть две крайности в том, как сочиняются книги. Писатель может сперва придумать дело, которое предстоит совершить, а затем спросить себя, кто самый подходящий — и самый интересный — человек для этого дела. С другой стороны, писатель может сперва придумать персонажа, а затем спросить себя, что этот персонаж, вероятнее всего, может сделать и что из этого будет наиболее интересно. Невозможно вообразить, что Джонатан Свифт для начала сочинил образ Лемюэля Гулливера, а затем решил отправить его на остров, населенный человечками в шесть дюймов ростом. Наверняка Свифт сперва придумал лилипутов, а уже потом сконструировал персонажа, которого надо к ним отправить. <…> Без Гулливера „Путешествия“ были бы бессмысленной фантазией, Гулливер без „Путешествий“ остался бы значительной личностью, но тем не менее им он обязан своим рождением. <… Самый подходящий пример другого подхода, какой я могу вспомнить, — „Госпожа Бовари“. Я уверен, что Флобер много знал о ней прежде, чем придумал ее поступки. <…> История родилась благодаря госпоже Бовари, а не наоборот».

Хорнблауэр, подобно Гулливеру, родился из задач, которые ему предстояло выполнить, из ситуаций, в которые ему предстояло попасть, и думать об этих задачах автор начал задолго до того, как принялся конструировать героя. В 1927 году, собираясь вместе с женой отправиться по рекам Европы на моторной лодке, Форестер купил в букинистической лавке три тома «Военно-морской хроники» за 1790–1820 годы — по шесть переплетенных вместе выпусков журнала, в котором флотские офицеры писали для флотских офицеров. Три тома фактов, набранных убористым шрифтом, может быть, не самое обычное развлекательное чтение в дорогу, но очень во вкусе Форестера, который за свою жизнь несколько раз перечитал Британскую энциклопедию. За несколько месяцев на борту пятнадцатифутовой плоскодонки «Анни Марбл» писатель прочел «Военно-морскую хронику» от корки до корки и впитал ее атмосферу, дух и образ мыслей флотских офицеров того времени. В одном из томов содержался полный текст Гентского мирного договора, подписанного Англией и США в декабре 1814-го. Форестера завораживали сами формулировки документа, несущие в себе отпечаток давно ушедшей эпохи, и особенно статья вторая, где говорилось, когда юридически закончится война: в Северной Атлантике через двенадцать дней после ратификации договора, в Балтике — через сорок и так далее, вплоть до ста двадцати дней в дальних частях Тихого океана. Столько времени требовалось для передачи сообщений до того, как появился радиотелеграф.

Эти подробности разбудили творческую фантазию Форестера. «Если вы захватили корабль у побережья Явы через сто девятнадцать дней после ратификации договора, то он ваш, а если через сто двадцать один, то должны его вернуть. А если захват произошел на сто двадцатый день? А если это случилось по другую сторону линии смены дат? Какой простор для горьких разочарований! <…> Так или иначе, подсознание получило новый материал для раздумий о человеке, вынужденном принимать единоличные решения. У него могут быть помощники, даже друзья, но в критическую минуту он должен полагаться только на собственный выбор и в случае провала винить только себя. Пример такого одиночки — убийца, который никому не может открыться, а значит, не может просить совета. В те годы я был занят исключительно убийцей и его переживаниями[67], но определенно чувствовал, что о Человеке Одиноком еще много чего не сказано».

Помимо «Военно-морских хроник», Форестер читал в то время многотомную «Историю войны на Пиренейском полуострове» Чарльза Оумена, крупнейшего английского военного историка конца девятнадцатого — начала двадцатого столетия, сумевшего соединить кропотливую реконструкцию деталей с эмоциональностью изложения. «Смерть французам» (1932) и «Пушка» (1933) Форестера созданы не без влияния Оумена. Разумеется, большое место в «Истории войны на Пиренейском полуострове» занимал образ Веллингтона — тоже в своем роде Человека Одинокого.

«Маргарет Джонсон» шла с грузом и пассажирами в центральноамериканские порты, затем через Панамский канал и дальше в Англию. В «Спутнике Хорнблауэра» Форестер вспоминал эти шесть недель плавания как удивительно счастливое время: «Мы шли из бухты в бухту, забирая пятьдесят мешков кофе в одной, сто — в другой, и если старенький пирс или ржавый дебаркадер оказывались заняты, бросали якорь и ждали без всякого нетерпения».

Во время одной такой вынужденной стоянки в заливе Фонсека капитан решил проверить моторные спасательные шлюпки, и Форестер выпросил у него разрешение отправиться на моторке вглубь залива.

«Там были забытые деревушки, исхлестанные дождями, выжженные солнцем, где жалкая жизнь ползла со скоростью улитки, рыночные площади, где дряхлые старухи, сидя на корточках, предлагали весь свой товар — единственное яйцо на сморщенной ладони. А потом снова в море, где внезапно налетевшие штормы кренили „Маргарет Джонсон“ на бок, а ураганный ветер однажды подхватил меня и с расстояния двадцать футов швырнул о фальшборт, едва не выбросив в море. Палящее солнце, свет вулканов по ночам и Ложный Крест[68] над южным горизонтом…»

В эти шесть недель у Форестера начал складываться замысел будущего романа. Корабль шел вдоль побережья бывших испанских колоний, а в самой Испании разгоралась гражданская война. В воздухе висело предгрозовое напряжение. Позже Форестер рассказывал в письме: «Во время шторма у Азорских островов пришло известие, что Гитлер оккупировал Рейнскую область. Тогда я впервые по-настоящему понял, что будет война, и решил написать книгу о другом времени, когда Англия сражалась, припертая к стене, и море было ее защитой».

В том другом времени, о котором думал сейчас Форестер, Испания была союзницей бонапартистской Франции, и Англия по меньшей мере дважды пыталась поддержать сторонников независимости в тогдашних испанских колониях. Борьба за свободу в этих краях нередко приводила к власти тиранов. Так начал складываться образ Эль-Супремо — главный отрицательный герой книги появился на свет раньше главного положительного. Британия, разумеется, отправит ему поддержку, и, разумеется, ничем хорошим это не кончится. Сам Нельсон, тогда еще молодой капитан, едва не погиб, возглавляя подобную безумную операцию на Москитовом берегу[69].

Разумеется, вспоминая Нельсона, нельзя было не вспомнить о леди Гамильтон, а это в свою очередь напоминало о другом громком скандале, происшедшем чуть позже: в 1809 году леди Шарлотта Уэлсли, жена младшего брата герцога Веллингтона, бежала с кавалерийским генералом. Образ герцога давно занимал Форестера. Не было ли у того, помимо невестки, еще и сестры? В женском варианте этот характер был бы интереснее, а могущественный клан Уэлсли мог оказать заметное влияние на карьеру флотского офицера. Если такой сестры не существовало, ее необходимо было выдумать.

Вместе с Форестером на пароходе ехала фотограф Барбара Сатро; в архиве писателя сохранились две ее фотографии. Очень красивое лицо, которое, впрочем, в эпоху моды на кукольные черты могло показаться немного мужеподобным; нос если не веллингтоновский, то по крайней мере заметно крупнее среднего. Предполагается, что именно она стала прототипом леди Барбары Уэлсли; так или иначе, Форестер в «Спутнике Хорнблауэра» упоминает лишь, что это имя появилось раньше имени героя.

В то время когда «Маргарет Джонсон» выходила проливом Мона из Карибского моря в Атлантический океан, в развитии сюжета случился важный прорыв: Форестер вспомнил свои давние раздумья о трудностях связи в эпоху парусных кораблей. В Центральную Америку известия о заключении мира добирались особенно долго — несколько месяцев. Обычно соглашению предшествовали многомесячные переговоры, но иногда такие известия падали как снег на голову, например в 1808 году, когда в отношениях между Испанией и Англией случился неожиданный поворот. После того как Бонапарт обманом заманил к себе испанскую королевскую семью (якобы на переговоры, но фактически король и его близкие оказались пленниками) и попытался усадить на мадридский престол своего брата Жозефа, испанцы взбунтовались, и Верховная хунта (регентский совет, оставленный королем) заключила военный союз с Англией. Такое стремительное развитие событий означало, что британская экспедиция, отправленная в Центральную Америку, будет сперва сражаться на стороне повстанцев, затем — на стороне правительственных сил, а тиран на берегу залива Фонсека сумеет показать себя сперва в качестве союзника, потом — в качестве врага. И заодно появлялась возможность без особой натяжки объяснить появление леди Барбары на военном корабле. Разрозненные части головоломки разом сложились в единую картину.

Форестер описывал свое тогдашнее состояние так: «Я превратился в сумасшедшего; меня окружали вымышленные люди, куда более реальные, чем настоящие. Я жил обыденной корабельной жизнью машинально, сам того не замечая, мозг был полностью занят другим. Как будет получено известие о мире? Какие отношения между лейтенантами на корабле? Как лучше изобразить драматизм той или иной ситуации? Человек, сообщавший мне в полдень, какой путь проделал корабль, пугался моего равнодушия, почти глухоты, — возможно, он оторвал меня от беседы с Эль-Супремо. Я выглядел так, будто только что проснулся, хотя перед тем прохаживался по палубе, с виду совершенно нормальный. По крайней мере, я не бормотал свои безумные фантазии вслух, как персонаж „Элегии на сельском кладбище“ Грея. <…>

Ближе к Азорским островам Хорнблауэр начал обретать личность; в значительной мере ее уже определила сама история. Как в настоящей жизни нас формируют наследственность и опыт, так вымышленный персонаж должен обладать теми или иными качествами, чтобы выполнить назначенную ему роль. Другие черты добавляются, чтобы добавить герою правдоподобности, или потому что без них он не справится со своей задачей, или даже — и главным образом — потому что представляются уместными, подходящими и правильными.

Хорнблауэр должен был стать Человеком Одиноким».

Ему предстояло командовать фрегатом — не линейным кораблем, потому что тогдашняя военно-морская стратегия требовала, чтобы линейные корабли перемещались флотами, и не шлюпом, слишком маленьким для поставленной задачи. Он не мог быть аристократом — это упростило бы его отношения с леди Барбарой. Значит, до капитана он дослужился благодаря собственным заслугам, а не по чьей-то протекции, и довольно рано, чтобы подчеркнуть его незаурядность, но не меньше чем за три года до описываемых событий, иначе бы его не назначили командовать фрегатом. «Чтобы его продвижение получилось достаточно быстрым, ему должно было быть тридцать с небольшим — подходящий возраст для романа с леди Барбарой, чьему старшему брату было тогда тридцать девять. А еще подходящий потому, что я приближался к сорока и мог с олимпийской бесстрастностью взирать на тех, кто младше»[70].

Нескладность и долговязость Хорнблауэр тоже получил от своего автора — они должны были составить контраст острому уму и одновременно стать одним из поводов для постоянного недовольства собой. Зато Форестер наделил его математическими способностями, которыми не обладал сам. Чтобы герой мог общаться с Эль-Супремо без переводчика, ему следовало хорошо знать испанский — так появился эпизод из его прошлого, долгий испанский плен.

И разумеется, героя следовало сделать женатым, поскольку иначе ничто не препятствовало бы его отношениям с леди Барбарой. Его жена должна быть из простых, поскольку, будь она аристократкой, Хорнблауэр меньше смущался бы рядом с леди Барбарой. Так появилась Мария — некрасивая, глупая и бестактная.

Быть может, один из секретов писательского обаяния Форестера заключается в том, что он искренне любил своих героев. В первой книге о Хорнблауэре Марии нет — она только упоминается. Позже, решив писать продолжения, где она появляется и действует, он привязался к своей героине и начал ее жалеть. Ничто в жизни бедной Марии нельзя было изменить, нельзя было писательской волей подарить ей хоть чуточку счастья, но можно было самую малость сместить акценты. Мария «Отчаянного», «Атропы» и особенно «Кризиса» по-прежнему неумна и необразованна, однако наделена какой-то удивительной женской чуткостью, а значительная доля бестактности перешла ее матери, миссис Мейсон.

Рассказ Форестера о том, как Хорнблауэр стал Хорнблауэром, — рассказ литератора о секретах своего ремесла — подкупает обманчивой простотой и обыденностью логики: «Как никто не бывает героем для своего лакея, так Хорнблауэр не мог быть героем для самого себя. <…> Ему следовало обладать чуткостью и воображением, чтобы он видел то, что показано в книге его глазами. Его нельзя было сделать совсем бесстрашным: он должен был воспринимать опасность как опасность, чтобы мне, писателю, показать ее опасностью через его восприятие, а не прямым текстом».

Однако трогательнее всего, наверное, объяснение, как Хорнблауэр приобрел ту человеческую слабость, которой стыдился едва ли не больше других, — физиологическое отвращение к музыке: «Отец леди Барбары, первый лорд Морнингтон, любил музыку и даже сам ее сочинял; брат, лорд Веллингтон, играл на скрипке, пока не решил, что это мешает военной карьере. Леди Барбара, безусловно, тоже должна была быть очень музыкальна. А вот меня музыка обошла стороной. Я знал больше — куда больше — об этикете двора Габсбурга-Лотарингии, чем о звукоряде и контрапункте. Требовалось как-то не позволить Хорнблауэру и леди Барбаре найти общий интерес в музыке… и я решил вопрос кардинально, возможно даже сурово: Хорнблауэр будет начисто лишен способности воспринимать музыку. Заодно это позволит сделать его образ более человечным, несмотря на мощный интеллект. Я имел возможность наблюдать музыкальную глухоту в близком знакомом, которого терпеть не мог; впрочем, будь он моим другом, я бы извлек из его дефекта не меньше пользы».

«Маргарет Джонсон» уже входила в Ла-Манш, а герой по-прежнему был просто «он». Ему следовало придумать яркое, запоминающееся имя, может быть, чуточку гротескное, но, главное, такое, какое не спутаешь с другими. Рассказывая об этом в «Спутнике Хорнблауэра», Форестер делает замечание, которое хоть и не имеет прямого отношения к саге, наверняка позабавит русского читателя: «„Война и мир“, на мой вкус, почти что недотягивает до совершенства из-за того, что мне трудно узнавать героев по именам».

Форестер пишет, что имя «Горацио» пришло ему на ум первым, причем удивительным образом не из-за Нельсона, а из-за «Гамлета», но оно удачно подходило к эпохе — Нельсон был далеко не единственным Горацио в позднегеоргианское время. Вслед за именем по созвучию придумалась и фамилия (вернее, надо думать, всплыла в памяти — как мы помним, продюсера Форестера в Голливуде звали Артур Хорнблоу. Фамилия сценариста Нивена Буша, с которым Форестер работал в соавторстве, пригодилась для первого лейтенанта). К тому времени, как с палубы «Маргарет Джонсон» стал виден английский берег, роман был полностью готов — оставалось сесть и его записать.

Книга вышла в 1937 году — в английском издании она называлась «Благополучное возвращение», в американском — «Все по местам!». Так в жизнь миллионов читателей по всему миру вступил капитан Горацио Хорнблауэр, — пользуясь словами Сэнфорда Стернлихта, автора самой полной книги о жизни и творчестве Форестера, «первый вымышленный англичанин со времен Шерлока Холмса, который вышел из литературы и обрел „реальность“».

В том же 1937 году Форестер побывал в Испании. Он поехал туда в качестве корреспондента консервативной газеты и, видимо, должен был освещать события со стороны франкистов, но об этом периоде его жизни практически ничего не известно. В «Спутнике Хорнблауэра» он ограничился всего несколькими фразами: «По счастью, не надо входить в подробности того, что я там увидел. Довольно сказать, что это были крайне тяжелые дни, во время которых я не мог думать ни о чем, кроме происходящего вокруг. Все являло резкий и страшный контраст картонным драмам и наигранным страстям Голливуда; я вернулся в Англию глубоко потрясенный и морально выжатый».

Однако Испания, охваченная гражданской войной, живо воскресила в памяти события герильи 1808–1814 годов, о которых Форестер много читал, работая над «Смертью французам» и «Пушкой», вышедшими в 1932-м. Тогда испанцы не приняли Жозефа Бонапарта, которого Наполеон хотел сделать их королем, но начали партизанскую войну и при поддержке британской армии под командованием Веллингтона в конце концов победили. В определенной степени события на Пиренейском полуострове предвосхитили то, что позже произошло в России: Наполеон захватил столицы обеих стран, но не смог покорить народ. В 1937 году в Испании Форестер видел те героические черты испанского характера, из-за которого эта страна стала для Наполеона «кровоточащей язвой», видел множество аналогий между прошлым и настоящим и, разумеется, не мог не вспоминать о роли, которую сыграли в той давней войне британские армия и флот.

Тогда, в 1937 году, Форестера больше занимал флот. Оправившись от пережитых ужасов и вернувшись к нормальной жизни, он внезапно обнаружил, что у него придумалась целая череда разрозненных пока эпизодов с подвигами британского флота у побережья Испании. Он чувствовал, что из них может получиться книга. Но кто совершит эти подвиги, если не герой предыдущей книги, капитан Горацио Хорнблауэр? Даты как раз сходились — он успевал получить линейный корабль и отправиться в Испанию.

Один эпизод той войны особенно увлек Форестера. В 1808–1809 годах перед Бонапартом встала задача: как снабжать гарнизон Барселоны, практически осажденной повстанцами. По дорогам везти провиант было почти невозможно, и он отправил из Тулона эскадру под командованием адмирала Космао. Она была перехвачена британской эскадрой под командованием адмирала Мартина и уничтожена. Этот эпизод должен был стать кульминацией нового романа: французская эскадра прорывается к Барселоне, и Хорнблауэр на своем корабле преграждает ей путь и терпит героическое поражение. Форестер чувствовал, что герой не должен быть слишком удачливым: роману предстояло закончиться крахом его военной карьеры и разлукой — по крайней мере до конца войны — с Марией и Барбарой.

С радостным предвкушением писатель обнаруживал все новые и новые заманчивые перспективы будущей книги. «Надо будет ввести Марию; до сих пор она лишь упоминалась, теперь предстояло по намекам воссоздать живую личность, как палеонтолог по единственной кости восстанавливает в голове целого динозавра, — задача невероятно увлекательная в своей сложности. И Барбара — она обязательно должна появиться. Я нуждался в ней так же остро, как Хорнблауэр. И это можно было устроить довольно легко. Ничуть не удивительно, если Барбара, вернувшись в Англию, выйдет за адмирала. Точно так же не удивительно, если этот адмирал, при поддержке клана Уэлсли, получит место главнокомандующего эскадрой, которая отправится к берегам Испании. И вполне естественно, что Барбара обратит внимание мужа на таланты Хорнблауэра. Она их видела и наверняка сохранила к нему какие-то чувства, несмотря на все, что между ними произошло. Он только что вернулся из плавания, а тут как раз формируется эскадра для действий у испанского побережья — все складывалось. Я придумал телегу раньше лошади, но знал, что в романе лошадь без труда займет место впереди телеги».

Теперь, когда у романа было начало: Хорнблауэр снаряжает корабль, и финал: бой с французской эскадрой, остальные части головоломки без усилий встали на место. Это были придуманные раньше эпизоды: уничтожение конвоев, взрывы сигнальных станций, помощь испанским партизанам, расстрелы марширующих по берегу колонн, вылазки на побережье.

И тут случилась небольшая детективная история. Первую славу Форестер завоевал как автор психологических триллеров. «Возмездие в рассрочку» и «Чистое убийство» пользуются успехом до сих пор, а первый из них вошел в список девяноста девяти лучших детективов по версии «Санди таймс». После «Все по местам!» должен был выйти еще один криминальный роман; рукопись (как издатели по традиции называют машинописный экземпляр) лежала у английского и американского издателей, которые готовились вот-вот запустить ее в печать.

Когда Форестер понял, что возьмется за второй роман о Хорнблауэре, он написал издателям, что печатать эту книгу не надо, — он не хотел, чтобы между первым и вторым томом влезло что-то постороннее.

«Оглядываясь на то время, я дивлюсь собственному легкомыслию, — рассказывал Форестер позже в „Спутнике Хорнблауэра»“. — Издатели отнеслись к делу куда серьезнее. Помню длинную телеграмму из Бостона, где по пунктам излагались возражения, но она пришла, когда я уже сел писать „Линейный корабль“ и не мог вникать ни в какие практические вопросы. Я был в другом мире; как всегда в начале книги, она обещала быть несравненно лучше предыдущей — какая разница, что станется с каким-то ненужным и уже наполовину забытым романом? <…> Вполне возможно, что экземпляры сохранились и пылятся в Бостоне и Блумсбери; со временем кто-нибудь наткнется на них и мельком удивится, что это за кипы машинописных листов. Мне все равно — пусть мои литературные душеприказчики думают, что с ними делать»[71].

Так или иначе, чтобы успокоить издателей, Форестер пообещал закончить «Линейный корабль» быстро — к тому времени, когда планировалось выпустить детективный роман. Поэтому роман был написан в лихорадочной спешке — за три месяца, — во-первых, потому, что автор уже назвал издателям срок, во-вторых, потому, что ему самому не терпелось это написать. О том, с какими чувствами создавалась книга, свидетельствует следующий рассказ:

«Я обедал в армянском ресторане — усталость от работы еще не накрыла меня настолько, чтобы отбить вкус к еде, — и заказал шеш-кебаб. Его принесли: кусочки сладкого перца, баранины, грибов, лука — штук двадцать или больше на шампуре. Движение ножа — и все они оказались горкой у меня на тарелке. Покуда я сидел и смотрел на них, мне в голову пришла аналогия. Книга, которую я начал писать (и о которой невольно думал постоянно, чем бы ни занимался), будет примерно такой же. Шлюпочные экспедиции, битвы за конвои, высадки на берег станут перцем, луком и кусочками баранины. А что будет шампуром, удерживающим их вместе и придающим всему смысл? Корабль его величества „Сатерленд“ под командованием своего прославленного капитана. Думаю, в те минуты и начала складываться моя привязанность к этому кораблю: я понял, что должен буду сдерживаться в его описаниях, чтобы не впасть в сантименты. И даже сегодня, двадцать лет спустя, вид шеш-кебаба на шампуре неизменно вызывает перед моим мысленным взором трехмерную картину: синее небо, жаркое солнце, „Сатерленд“ под малыми парусами спешит к месту рандеву у мыса Паламос. Сантименты, шеш-кебаб и „Сатерленд“ для меня соединены нераздельно».

«Линейный корабль» был закончен в срок, отправлен издателям и вышел ровно через год после первого романа о Хорнблауэре.

Третья книга о капитане Хорнблауэре обязана своим появлением трем людям: Наполеону Бонапарту, сыну Форестера Джону и издателю Майклу Джозефу.

«Линейный корабль» был сдан и благополучно выброшен из памяти. Форестер наслаждался свободой и торопился наверстать три месяца, начисто выпавших из жизни. Впрочем, героя, которого он выпустил в мир, оказалось не так-то легко забыть. В это время писатель читал на сон грядущий письма Наполеона I, не вошедшие в официальное собрание, изданное Наполеоном III, и среди прочего наткнулся на письмо Жозефу Бонапарту в Испанию: «Пятерых или шестерых лиц, арестованных генералом Мерленом в Бильбао, казнить». А он оставил героя в руках у Бонапарта! Тот должен был ненавидеть Хорнблауэра от всей души, и… когда-то у берегов Испании Хорнблауэр поднял на своем корабле французский флаг. Законная военная хитрость, но Бонапарт едва ли упустит такой удачный повод удовлетворить свою жажду мести и заодно ославить британский флот на весь мир… Форестер поймал себя на том, что на ночь глядя придумывает сюжет, а это самый верный способ заработать бессонницу. Он отложил письма Наполеона, погасил свет и постарался уснуть, но через час вынужден был вскочить и отправиться на поиск какой-нибудь очень-очень скучной книги в качестве снотворного, чтобы прогнать одолевавшие его вопросы: может быть, Бонапарт решит разыграть целый спектакль: суд, расстрельный приговор, а затем, когда британец напуган до полусмерти, великодушное помилование напоказ всему миру? Или о помиловании будет умолять леди Барбара?

Это явно никуда не годилось. По всему выходило, что Хорнблауэр должен сбежать. Но в 1810-м значительная часть Европы находилась под властью Франции, что не оставляло ему шансов добраться до нейтральной страны. Значит, он должен как-то добраться до моря…

В «Спутнике Хорнблауэра» Форестер рассказывает, что решение пришло, когда он просматривал утреннюю почту — без всякой связи с каким-нибудь из писем. Хорнблауэр может добраться до моря по Луаре, на лодке! В конце двадцатых годов Форестер с молодой женой на деньги издателя отправился по рекам Европы на моторке, а после описал это годовое путешествие в двух книгах путевых заметок, так что Луару знал и помнил отлично. Помнил он и морские суда в Нанте. Картина захвата «Аэндорской волшебницы» возникла в один миг, живая и совершенно реальная. И разумеется, Хорнблауэр должен бежать вместе с Бушем и Брауном. Показать его капитаном двенадцатифутовой лодки вместо семидесятичетырехпушечного линейного корабля — об этом стоило по крайней мере подумать.

Примерно в это время пришли гранки «Линейного корабля». Форестер неоднократно писал в воспоминаниях, что ненавидел держать корректуру — собственные слова вызывали у него острое отвращение, — а делать это приходилось дважды: для американского издания и для английского. Он занимался ненавистной работой, когда девятилетний старший сын заглянул ему через плечо и сказал: «Скорее заканчивай эту книгу, папа, я хочу ее прочитать. Мне очень понравилась первая». Отцовская и писательская радость была так велика, что еще немного приблизила Форестера к решению написать следующий том.

Много лет спустя тот же старший сын в отцовской биографии привел свою версию того, как из одной книги о Хорнблауэре получилось десять: «Хорнблауэр с его рефлексией был Сесилом, каким Сесил хотел бы стать, если бы ему хватило мужества, и Сесил продолжал писать про него книгу за книгой».

Вероятно, Джон хотя бы отчасти прав. Хорнблауэр занимает в творчестве его отца совершенно особую роль. Ни про одного другого своего героя Форестер продолжений не писал. (Во время войны он сделал попытку создать «американского Хорнблауэра» — написал роман «Капитан из Коннектикута». Это увлекательная книга, но совершенно не запоминающаяся, и капитан Джосайя Пибоди не стал такой яркой личностью, как капитан Горацио Хорнблауэр, так что других романов о нем не последовало.) Очевидно, Хорнблауэр присутствовал в мыслях Форестера чуть ли не постоянно: в сказках, которые он рассказывал младшему сыну Джорджу за едой, фигурировал дракон по имени Горацио, страдающий морской болезнью. И безусловно, Форестер отдал ему куда больше собственных черт, чем другим героям, что сам неоднократно признавал; в статье «Хорнблауэр и я» (1957) сказал, что они с Хорнблауэром — сиамские близнецы, «и еще не изобретена операция, чтобы нас разделить». И все же такие простые объяснения не исчерпывают и десятой доли того литературного волшебства, которое делает героя особенным для автора и для читателей. Как сказал Стэнфорд Стернлихт: «Горацио Хорнблауэр отчасти — Горацио Нельсон, отчасти — С. С. Форестер, но главным образом — он сам и никто другой».

Последний необходимый толчок дал издатель Майкл Джозеф. Форестер рассказал ему о своих неопределенных планах написать — возможно — еще один роман о Хорнблауэре, и Джозеф спросил: «Вы хотите вернуть его под победным стягом?» Так будущая книга получила название и главную тему. Нет, не победу и громкий успех, которые имел в виду издатель. Форестер к этому времени и сам добился заметного успеха (его книги прекрасно продавались, переводились на другие языки, по двум — «Браун на Резольюшн» и «Возмездие в рассрочку» уже сняли фильмы). Однако этот успех был совсем не так сладок, как представлялось когда-то голодному начинающему литератору, который перебивался случайными заработками вплоть до продажи ковров на выставке. Хорнблауэру предстояло получить все: деньги, славу, почести — и понять, что они не приносят ему радости, только досаду.

«Оставалось принять одно последнее решение. Требовалось вынести смертный приговор — даже, на самом деле, два. Бедная миссис Хорнблауэр. Я обрек ее на смерть не без колебаний, не без тщетной жалости; она была мне не чужая. Однако места для нее просто не оставалось, а ее смерть должна была стать еще одной горькой примесью в чаше успеха, которую я готовил Хорнблауэру. Устроить это было несложно. В последнем романе она уже была беременна, а в те времена от родов умирали часто. В „Линейном корабле“ это нужно было, чтобы подчеркнуть определенный момент, и теперь оказалось очень кстати — как если бы я уже тогда задумывал продолжение. Могу со всей искренностью сказать, что не задумывал, хотя не исключаю, что уже тогда подсознательно планировал ее смерть. Что до адмирала Лейтона — мужа леди Барбары — убить его не составляло никакого труда. Несомненно, он должен отправиться в залив Росас — уничтожить корабли, которые Хорнблауэр вывел из строя. Я мог быть уверен, что о Лейтоне никто не заплачет — вероятно, даже Барбара».

До сих пор почти все военно-исторические романы Форестера («Смерть французам», «Браун на Резольюшн», первые две книги о Хорнблауэре) заканчивались тем, что герой исполняет свой долг до конца, но его подвиг остается неоцененным и невознагражденным. С появлением третьей книги история Хорнблауэра обретала некое подобие хеппи-энда — по крайней мере, горького хеппи-энда. Удивительно, насколько добрее к своему герою Форестер стал с годами. Много позже, в пятидесятых, он написал рассказ «Последняя встреча», в котором Хорнблауэр, в свои семьдесят два, наконец-то научился быть счастливым и радоваться жизни. Этот рассказ Форестер не опубликовал, а положил в сейф с указаниями отдать в печать после его смерти — трогательный посмертный подарок герою, который стал писателю другом и братом-близнецом.

В «Спутнике Хорнблауэра» есть эпизод, из которого видно, что сам процесс работы над книгой был цепью интеллектуальных приключений вполне в духе Хорнблауэра.

«Хорнблауэр узнал о судьбе Лейтона ровно столько, сколько требовалось, чтобы прожить следующие несколько месяцев в мучительной неопределенности. Прибыл полковник Кайяр с жандармами, чтобы увезти его, Буша и Брауна в Париж. Все шло прекрасно, пока меня не настиг шок, такой же внезапный и почти такой же болезненный, как бывает, когда в темноте налетишь на угол двери. Однажды утром, планируя работу на день, я почувствовал страшные сомнения и легкомысленно от них отмахнулся; на следующий день сомнения стали определенностью, и я понял, что произошла катастрофа.

Не могу понять, как это получилось, как я мог быть так непозволительно беспечен, так слеп, так невнимателен. Выстраивая сюжет, я нагло сказал себе: „Здесь они убегут“, и больше об этом не думал. Я оставил дыру, и мне нечем было ее заполнить. <…> Невозможно сбежать от двадцати жандармов в сердце Франции, притом что Бушу только что ампутировали ногу. <…> Стараясь придать делу Хорнблауэра побольше важности, я сам создал себе непреодолимые трудности, приставив к нему, помимо жандармов, одного из лучших полицейских офицеров Бонапарта. <…>

Я стыдился себя, меня грызли сомнения, гожусь ли я для выбранной профессии. <…> Работа встала совершенно. Из тупика, куда я себя загнал, не было выхода. Надо было вернуться и пойти другой дорогой, то есть заново выстроить весь сюжет, а затем переписать предыдущие пять глав. Неужто их и впрямь придется переписывать? Мое необъяснимое предубеждение, не позволяющее менять законченный текст, всколыхнулось настолько, что я впал в панику. Но как может человек, у которого только что отняли ногу, сбежать от двадцати жандармов?

Разумеется, в конечном счете он сбежал. Я обнаружил, что у моей профессии есть не только тяготы, но и привилегии, а удача была на моей стороне. Двое суток (кажется) напряженных раздумий, и я нашел решения. Два дня я безостановочно вышагивал по кабинету утром и лихорадочно метался по неприветливым улицам остальную часть дня и вечер. Не просто так Хорнблауэр получил свою привычку ходить по шканцам, когда ему требовалось решить сложную задачу. Думаю, в эти двое суток были мгновения, когда мои дети шарахались от меня в ужасе. <…>

Однако у писателя есть способности, которые раньше приписывались только ведьмам и чернокнижникам. Он может вызывать ветры и наводнения. По счастью, погода оказалась на моей стороне; бой в заливе Росас произошел осенью, а сейчас была зима, когда снежные бури не только возможны, но и вероятны. Снежная буря… река… лодка… наводнение… и все три моих героя сбежали, в чем может убедиться каждый, кто возьмет на себя труд прочесть шестую главу».

Зато путешествие по Луаре доставило Форестеру удовольствие, которого он прежде от письма не испытывал. Мирные, счастливые, спокойные дни… он жалел только, что Луара короче Амазонки и что творческий вкус не позволяет описывать эти дни слишком долго.

«Под стягом победным» вышел в 1938 году, а в 1939-м началась Вторая мировая война, и Форестеру надолго стало не до приключенческих романов. В Первую мировую его не взяли в армию из-за больного сердца, теперь он мог послужить Англии своим пером. Как многие британские писатели, кому возраст или здоровье не позволяли идти на фронт, Форестер начал работать в Министерстве информации — правительственном органе, который существовал в Британии с сентября 1939-го по март 1946-го. Его отправили в Соединенные Штаты писать статьи, рассказы и сценарии, которые поддерживали бы симпатии американцев к Англии. В это время в американских журналах «Кольерс» и «Аргози» выходят три рассказа о Хорнблауэре, которые недотягивают до остальной саги, но каждый по-своему любопытен для поклонников цикла. В «Руке судьбы» (1940) Форестер придумал сюжетный ход, который потом несравненно интереснее развил в «Лейтенанте Хорнблауэре». Этот рассказ (как и два других) не входит в «канон» и обычно не публикуется вместе с романами из-за хронологических неувязок, зато дает поклонникам повод спорить, за какую «Кастилию» Хорнблауэр получил наградную шпагу — за ту, что в «Руке судьбы», или за ту, что в «Лейтенанте». Действие «Дурного самаритянина» (1941, британский вариант названия — «Милосердное предложение») происходит, когда «Сатерленд» идет к месту встречи с «Калигулой» в июне 1810 года, то есть между восьмой и девятыми главами «Линейного корабля». Речь в нем идет о вопросе, крайне актуальном в годы войны: милости к пленным врагам. Занятно, что часть рассказа, которая выглядит совершенно неправдоподобной, — та, где Хорнблауэр стреляет из пушки стержнем с привязанным к нему тросом, чтобы навести веревочный мост, — основана на исторических фактах. Такого рода эксперименты — с примитивным ракетным устройством и с корабельной мортирой — действительно ставились в первом десятилетии девятнадцатого века и даже использовались для помощи потерпевшим крушение. В рассказе «Хорнблауэр и его величество» (1940) англо-американская война 1812–1815 годов чуть не заканчивается раньше, чем это произошло на самом деле; во всяком случае, Хорнблауэр успевает несколько раз подумать, как глупа и бессмысленна эта война.

Той же войне — вернее, тому, что лучше бы ее никогда не было, — посвящен и роман Форестера, вышедший в 1941 году, «Капитан из Коннектикута». Его герой, Джосайя Пибоди, очевидно, задумывался как «американский Хорнблауэр», но, в отличие от Хорнблауэра с его временами суровым реализмом, книга целиком приключенческая и заканчивается полноценным хеппи-эндом; все влюбленные пары женятся, и благородные враги — английский и американский капитаны — становятся не только друзьями, но и родственниками. Другими словами, это занимательное чтение на несколько вечеров, однако его нельзя поставить вровень с другими книгами Форестера.

Некоторое представление о его журналистских и писательских методах дает занятный эпизод, рассказанный Роальдом Далем. Даль в начале войны был летчиком-истребителем в Найроби, а в сорок втором его отправили в Вашингтон помощником военно-воздушного атташе британского посольства. «На третий день работы ко мне постучали. „Войдите“. В комнату робко вошел щуплый человек в очень толстых очках с металлической оправой. „Извините, что побеспокоил… меня зовут Форестер. С. С. Форестер“».

Посетитель объяснил Далю цель своего визита: «Я слишком стар, чтобы воевать. Единственное, чем я могу помочь Англии, — рассказывать о ней в американских газетах и журналах. Мы нуждаемся во всей помощи, какую способна дать нам Америка. Журнал „Сатердей ивнинг пост“ напечатает любой мой рассказ — у меня с ними контракт».

Форестер объяснил, что хочет узнать о самом примечательном, самом опасном событии из всех, что Далю-летчику пришлось пережить, а он сделает из этого рассказ для журнала. Даль предложил вместо устного интервью написать заметки, и Форестер за ланчем дал ему несколько советов: «Пожалуйста, сообщите мне как можно больше деталей. В нашем ремесле важны именно мелкие подробности, например, что у вас порвался шнурок на левом ботинке, или что вам на оправу очков села муха, или что у вашего собеседника был сломан передний зуб. Постарайтесь напрячься и вспомнить все».

Двадцатишестилетний сотрудник посольства сел и, буквально следуя указаниям писателя касательно мелких подробностей, набросал заметки. Результат был таков, что Форестер не стал их перерабатывать, а отправил в журнал под собственным именем Даля и со своей рекомендацией. Так «Сатердей ивнинг пост» получил рассказ под названием «Сбит над Ливией», а мир — писателя Роальда Даля.

Говоря о работе Форестера в годы войны, невозможно не упомянуть сверхсекретную миссию, о которой он не сообщил ни одной живой душе, кроме своего сына Джона, в то время еще подростка. «С. С. Ф. рассказал мне, что целый самолет с радарами для ночного боя и пилотами-испытателями вылетел из Британии в Лос-Анджелес. Он должен был дозаправиться в нескольких городах США, и на одной из этих дозаправок, где-то в середине Америки, застрял из-за поломки. С. С. Ф. срочно отправили туда обеспечить информационную дымовую завесу для проекта. Придуманная им легенда состояла в том, что все эти пилоты умеют видеть в темноте, поэтому им нельзя смотреть на свет и нужно есть много морковки, так как витамин А полезен для глаз. Отец провожал людей с повязками на глазах из самолета в гостиничные номера с плотно задернутыми шторами и закупал морковку целыми грузовиками. В итоге пресса не узнала о существовании самолетных приборов ночного видения». Как многие истории Форестера, эта байка вызывает большие сомнения, но, что удивительно, в ее основе лежит исторический факт: чтобы скрыть изобретение радаров, британское Министерство информации и впрямь распространяло через газеты и плакаты легенду, будто усиленное употребление моркови обеспечивает способность видеть в темноте. Дезинформационная кампания оказалась настолько успешной, что не только обманула немцев, но и уверила англичан в чудодейственных свойствах моркови.

Сверхсекретных миссий Форестер, возможно, не выполнял, а вот на военных кораблях как журналист бывал часто. Самая значительная его книга этого периода, «Корабль» (1943), основана на интервью с офицерами и командой британского легкого крейсера «Пенелопа», который в романе выведен под названием «Артемида». Действие книги укладывается в очень короткий промежуток времени — там описана всего одна операция. В каждой главе мы видим кого-нибудь из членов команды — от капитана досточтимого Майлса Эрнеста Траутона-Харрингтона-Йорка, сына седьмого графа Северна, до корабельного электрика. Все они винтики огромного боевого механизма, и при этом каждый — живой человек со своими мыслями, характером и прошлым, в которое нам на мгновение дают заглянуть. В мельчайших технических подробностях Форестер описывает историю одного-единственного снаряда, выпущенного «Артемидой». «Корабль» — книга о людях на войне, но «Артемида» — как «Королева Африки», как «Сатерленд» и многие другие придуманные Форестером суда — почти живой персонаж и полноценное действующее лицо.

О том, как тщательно Форестер работал с материалом, говорит предисловие к его рассказу «Рандеву», напечатанному в «Кольерсе» (герой служит на танкере-заправщике и почти весь рассказ состоит из описания ночной заправки): «История эта вымышленная, но ее пришлось показать цензору, и тот вырезал некоторые технические детали». Вряд ли каждый автор военной прозы вникал в соединение шлангов настолько, чтобы цензуре пришлось это вымарывать.

В том же 1943 году, когда вышел «Корабль», американское Адмиралтейство отправило Форестера на линкор «Теннесси» под командованием адмирала Кинкейда, который со своей эскадрой находился тогда вблизи Алеутских островов. Здесь, стоя на мостике линкора рядом с капитаном, писатель впервые ощутил сильную боль в ногах и поначалу решил, что от сырости и холода схватил ревматизм. Однако и после возвращения в Калифорнию боли только усиливались. Наконец Форестер обратился к врачам, и ему поставили диагноз — атеросклероз. «С кислой миной врачи предупредили, что очень скоро отрежут мне ступни, а затем и ноги, пока же посоветовали найти дом без лестниц, где меня можно будет возить в инвалидном кресле, — писал он тринадцатью годами позже. — Еще мне сказали, что если я вообще хочу жить, то должен превратиться в овощ: ничего не делать, ни из-за чего не волноваться и ни о чем не думать. Вполне естественно, я попытался исполнить медицинский совет. Разумеется, совсем не думать человек не может — я бы в этих обстоятельствах, скорее всего, думал бы о предстоящей ампутации. В любом случае мой темперамент решительно не годился для овощной жизни — все попытки себя к ней принудить оказывались той самой изнурительной работой, от которой мне велели воздерживаться.

Надо ли рассказывать, кто пришел мне на выручку? Хорнблауэр вкрался в мои мысли, простив годы забвения, и, как всегда, явился вместе с сюжетом, почти не требующим сознательной доработки. Вернулись авторучка с блокнотом, овощное существование было забыто, и к тому времени, как Хорнблауэр завершил свои подвиги в Балтике и слег с тифом, я привык к новому образу жизни — настолько, что еще до конца войны вновь оказался в море».

Последние изыскания Джона Форестера доказывают, что его отец не то чтобы уж совсем напрочь забыл Хорнблауэра на много лет и вспомнил о нем только во время болезни. В сорок втором С. С. Ф. писал своей жене Кейтлин: «Мне так не терпится закончить последний том о Хорнблауэре, что, боюсь, придется что-нибудь с этим сделать». В более позднем письме он еще более конкретен: «Когда я вернулся с Алеутских островов и заболел, врачи велели мне ничего не делать и вести овощную жизнь. Неделю или две я пытался, но понял, что просто не могу. Я стал искать работу полегче и нашел ее в „Коммодоре Хорнблауэре“. Еще в тридцать девятом я провел все необходимые изыскания и сочинил сюжет, но война не позволила взяться за книгу. Разумеется, меня привлекало совпадение — близкие параллели между 1812-м и 1941-м, упадок Французской империи и упадок империи Гитлера, роль Англии в тех и других событиях. Поразительно, как сюжет, придуманный мной в 1939-м, двумя годами позже воспроизвела жизнь».

Привыкнуть к новому образу жизни было тоже не так легко, как может показаться из вышеприведенных оптимистичных строк. Позже, в «Спутнике Хорнблауэра», Форестер рассказал чуть больше подробностей. «Раньше я не замечал, как часто во время работы встаю из-за стола и начинаю расхаживать по комнате — отчасти, чтобы размять ноги, отчасти, чтобы разрешить какое-нибудь мелкое затруднение. Передать мысли героя авторской речью или через его слова? Привести текст письменного приказа или пересказать? Чтобы решить эти вопросы, мне требовалось несколько раз пройтись по комнате, однако теперь ходить стало в сто раз труднее. За два часа работы я проходил расстояние, эквивалентное пятидесяти милям для здорового человека. Уже через день-два стало ясно, что так не годится. По счастью, методом проб и ошибок (по большей части бессознательно) удалось найти выход. Теперь я по многолетней привычке вставал, а потом должен был оценить, насколько серьезен вопрос: стоит ли ради него ходить, или нет. Обычно за это время он разрешался сам собой. В противном случае я стоял и смотрел в пространство, пока уже написанное не привлекало мое внимание. Тогда я садился и перечитывал готовые абзацы, а это само по себе помогало преодолеть затруднение; так лошадь, вставшая перед препятствием, возьмет его со второго раза, если позволить ей на него посмотреть и взять хороший разбег».

В 1944-м Форестер вернулся к работе журналиста, теперь на кораблях Тихоокеанского флота. Со всегдашней своей энергией он успевал писать не только пропагандистские статьи. На борту британского линкора у берегов Японии был закончен «Лорд Хорнблауэр», который вышел уже после конца войны — в 1946-м.

В 1947 году Форестер женился во второй раз (с Кейтлин они расстались несколькими годами раньше). С новой женой, Дороти, он благополучно прожил оставшиеся двадцать лет.

Хорнблауэр принес своему создателю всемирную славу и много денег. Миллионы читателей по всему миру требовали продолжений, каждую новую книгу Форестера сравнивали с Хорнблауэром. Два следующих романа — «Небо и лес» (1948) и «Рэндалл и река времени» (1950) (оба про Первую мировую войну) — публика приняла холодно. Свои отношения с Хорнблауэром в этот период Форестер описывает как дружбу-ненависть. «Когда писатель начинает новую книгу, он вступает на неизведанную территорию, создает нового персонажа, придумывает, как тот должен себя вести, — во всем этом есть свои радости. Я знал Хорнблауэра слишком хорошо — знал странности его характера и застарелые привычки. Временами он раздражал меня, как раздражает старый приятель, который слишком часто рассказывает одни и те же анекдоты. А были другие книги, которые мне хотелось писать, другая работа, которую мне хотелось делать».

И все-таки Хорнблауэр вернулся, на сей раз — совсем молодым человеком, что означало для писателя новую увлекательную задачу: придумать обстоятельства, которые сделали Хорнблауэра Хорнблауэром. Сознательно или нет, Форестер отдал молодому герою очень много своих юношеских черт, что еще больше их сблизило. Герой стал его постоянным спутником: «Вот я сегодняшний иду по улицам Далича, Кэмберуэлла и Пекхэма, и вот рядом со мной маленький щуплый мальчик, который то по-детски скачет впереди, то отстает, зарывшись носом в книжку. Это я сам пятьдесят лет назад. А порой за ним шагает другой: высокий молодой человек, чей взгляд, направленный по сторонам, преисполнен нетерпения и надежд. Пуговицы его блестят на солнце, поскольку он — флотский офицер. Его зовут Горацио Хорнблауэр».

С начала пятидесятых годов и до конца жизни Форестер написал девять книг, из них пять о Хорнблауэре: «Мичман Хорнблауэр», «Лейтенант Хорнблауэр», «Хорнблауэр и „Атропа“», «Адмирал Хорнблауэр в Вест-Индии», «Хорнблауэр и „Отчаянный“», — один исторический труд об англо-американской войне 1812–1815 годов («Эпоха парусных кораблей»), автобиографический «Спутник Хорнблауэра» (1964) и два не-хорнблауэровских романа: «Добрый пастырь» (1955) и «Охота на „Бисмарка“» (1959).

В «Добром пастыре» Форестер вновь вернулся к событиям Второй мировой войны. Герой, капитан второго ранга Джордж Краузе (американец немецкого происхождения), как и Хорнблауэр, Человек Одинокий, он так же (и даже более) строг к себе, но этим их сходство исчерпывается. Это человек, который со стороны должен казаться скучным и недалеким; с тех пор как ушла жена, у него нет в жизни никаких интересов, помимо службы. За двадцать с лишним лет на флоте он впервые принимает участие в боевых действиях: сопровождает конвой с продовольствием. Кроме его собственного эсминца, в состав эскорта входят польский эсминец и два сторожевых корабля, британский и канадский, — явно недостаточные силы, чтобы противостоять фашистским подлодкам, нападающим на конвой, словно волки на стадо. Бесконечные сорок восемь часов, от первой страницы до последней, Краузе борется за свой конвой, а поскольку жизнь для него неразрывно связана с верой, слова Писания прямо характеризуют все, что он видит и чувствует: «Отбившийся корабль торпедируют раньше, чем эскорт успеет прийти на выручку. Трезвитесь, бодрствуйте, потому что противник ваш диавол ходит, как рыкающий лев, ища, кого поглотить».

«Добрый пастырь» — один из лучших, если не лучший роман Форестера, чего не скажешь про «Охоту на „Бисмарка“» — историю прорыва немецкого линкора «Бисмарк» в Атлантику и охоту на него британских ВМС. Собственно, это не столько роман, сколько сценарий, подготовленный для фильма и расширенный для публикации. Однако и здесь Форестер, как всегда, прекрасен в описаниях морских сражений, и кинематографичность придает повествованию еще больший драматизм. Критика встретила «Бисмарка» довольно холодно (по большей части Форестера упрекали в недостаточных исторических изысканиях, особенно в том, что касалось немецкой стороны); публика приняла и книгу, и кинокартину на ура.

Всего по книгам Форестера при его жизни было снято шесть фильмов: «Рожденный для славы» (по «Браун на Резольюшн»), «Королева Африки», «Гордость и страсть» (по «Пушке»), «Возмездие в рассрочку», «Потопить „Бисмарк“!» и «Капитан Горацио Хорнблауэр». Бóльшая часть его книг переиздается по сей день, а в 1993–2003 годах по первым двум романам хорнблауэровской саги был снят телесериал с Йоаном Гриффитом в главной роли. В 2020-м вышел американский фильм «Грейхаунд», основанный на сюжете «Доброго пастыря». Роль капитана Краузе в нем сыграл Том Хэнкс. Выход фильма задумывался как большое международное событие, приуроченное ко Дню Победы, но из-за эпидемии ковида его выпустили на полгода позже и только в цифровом формате на видеосервисе.

В 1953 году английская королева предложила наградить Форестера орденом Британской империи, но тот отказался, заявив, что не заслужил такой чести. До конца жизни, несмотря на всю мыслимую славу, писатель по-прежнему не мог поверить, что она заработана честно. В 1958-м он признавался: «Были времена, когда я стоял на мостике линкора, когда королевские особы пожимали мне руку. У меня была исключительно счастливая жизнь — сомневаюсь, что кто-нибудь в двадцатом веке был счастливее меня, — но, быть может, я был бы еще счастливее, если бы в такие мгновения не чувствовал себя обманщиком».

До последних лет Форестер сохранял вкус к жизни и любовь к путешествиям. В 1963 году, заканчивая автобиографический «Спутник Хорнблауэра», он писал: «Через неделю я буду вести машину в Атласских горах, и, если надо объяснять, зачем это нужно пожилому и не очень здоровому джентльмену, должен сообщить, что сегодня второе марта и очень скоро Атласские горы покроются цветами».

В 1964-м Форестера частично парализовало после инсульта, и последний роман «Хорнблауэр и кризис» он уже диктовал. В 1967-м он скончался от сердечного приступа. После его смерти были изданы неоконченный «Хорнблауэр и кризис», автобиографическая повесть «Задолго до сорока», написанная в тридцать с небольшим, и рассказ «Последняя встреча» (автобиография и рассказ лежали в сейфе с указанием опубликовать их посмертно).

Влияние Форестера на приключенческую литературу огромно. В жанре морских и военно-исторических романов его последователей не перечесть, но наиболее заметны, безусловно, Патрик О’Брайан и Бернард Корнуэлл. О’Брайан в цикле о капитане Обри и докторе Матьюрине сумел, зачастую используя те же исторические эпизоды, нарисовать совершенно других персонажей. Корнуэлл, хоть и ставил целью в образе Шарпа изобразить «сухопутного Хорнблауэра», создал совершенно своего, но тоже очень популярного героя. В романе «Спасение стрелка Шарпа» даже появляется герой другой книги Форестера, оказавшей на Корнуэлла большое влияние, — Мэтью Додд из «Смерти французам». Сам Хорнблауэр или кто-нибудь из его потомков нет-нет да и мелькнет на страницах книг, в комиксах и компьютерных играх, а его идейные наследники уже не первое десятилетие покоряют последние рубежи космоса. Джин Родденберри, задумывая «Стартрек», говорил, что хочет создать «капитана Горацио Хорнблауэра космической эры», так что, пристально вглядевшись в капитанов Джеймса Т. Кирка и Жан-Люка Пикара, поклонники Форестера различат немало знакомых черт.