Это случилось, когда двухпалубный семидесятичетырехпушечный корабль его величества «Сатерленд» под командованием капитана Горацио Хорнблауэра проходил к северу от Гибралтара по пути к месту встречи в западной части Средиземного моря.

С левого борта тянулось испанское побережье, справа на горизонте еле-еле проступали горы одного из Балеарских островов, Ибицы.

Испания сейчас была союзницей Англии, и в задачи «Сатерленда» не входило чинить помехи ее торговле или топить ее военные корабли. Противник Англии, Франция, в своем захвате Испании еще не продвинулся так далеко на юг.

Именно для поддержки союзников в Каталонии, где сейчас шли бои, «Сатерленд» и отправили на север, — по крайней мере, так подозревал Хорнблауэр.

Покамест же ему почти не о чем было заботиться: полная команда, исправный корабль и никаких особых дел, пока «Сатерленд» не прибудет в назначенное место. Очередной период перехода от одного служебного долга к другому, и Хорнблауэр от всей души наслаждался кратковременной свободой.

Дул свежий восточный ветер, и «Сатерленд», накренясь тяжелым корпусом, летел на север. Хорнблауэр, расхаживая по шканцам, вбирал морской воздух и целительный солнечный свет.

Его приятные раздумья прервал дозорный на фок-мачте:

— Эй, на палубе! Простите, сэр, там что-то дрейфует прямо по курсу, может, просто какой обломок, сэр, отсюда не видать толком.

— Прямо по курсу?

— Так точно, сэр. Мы ровнехонько на него идем. Может быть, плот, сэр. Вроде там человека видать — или даже двух, сэр.

Казалось бы, сомневаться не в чем: это люди с какого-то потопленного в бою корабля, и «Сатерленд» может приблизиться к непонятному предмету без всякой опаски.

Однако у Хорнблауэра в голове шевельнулось неприятное чувство. Он вспомнил многочисленных изобретателей, предлагавших уничтожать корабли при помощи начиненных порохом лодок, которые будут взрываться от удара о борт. Если им когда-нибудь удастся воплотить свои замыслы в жизнь, неуязвимости больших военных кораблей придет конец: они уже не смогут бесстрашно и гордо бороздить морские просторы, а к непонятным предметам надо будет приближаться крайне осторожно.

Впрочем, это была полная чепуха, и, думая о ней, Хорнблауэр просто коротал время в ожидании, когда непонятный предмет можно будет увидеть с палубы.

— Точно плот, сэр, — объявил лейтенант Буш, глядя в подзорную трубу на рябящее от солнца море. — Один человек машет рукой, и вроде бы есть еще один.

Он повернулся к капитану, ожидая распоряжений.

— Когда окажемся от них на ветре, положите корабль в дрейф, — приказал Хорнблауэр.

Буш подвел корабль к непонятному предмету и обстенил паруса.

— Странный какой-то плот, — заметил он, пока «Сатерленд» по инерции скользил к загадочному плавучему средству.

Это были всего лишь два бревна, кое-как связанные вместе; волны перехлестывали через них, так что двое людей на плоту постоянно были хотя отчасти под водой. Один из них стоял на коленях, работая грубым подобием весла, другой лежал, хотя волны то и дело заливали его с головой. Оба были голые и очень смуглые, почти черные. Их можно было бы принять за индейцев, если бы не густые бороды.

— Бросьте им конец, — приказал Хорнблауэр.

Однако даже тот, что был с веслом, настолько обессилел, что не смог удержать в руках брошенный ему трос. Пришлось спускать ялик и поднимать обоих в боцманской беседке.

Они лежали на палубе, голые и черные, словно индейцы из Сан-Сальвадора. Оба были истощены до предела, сквозь продубленную кожу выпирали все кости. С длинных волос и бород ручьями текла вода.

Один лежал без движения, другой поднял слабую руку и, захрипев, указал на свое горло.

— Пить хочет, бедолага, — сказал Буш.

Хорнблауэр еще раньше сделал матросу знак принести воду.

Спасенные пили жадно, и Хорнблауэр с Бушем наблюдали, как на их глазах происходит чудо, почти что воскрешение мертвых. Несчастные оживали, словно по волшебству. Тот, что лежал без движения — его пришлось поддерживать за голову и вливать воду в рот, — сел. Улыбка на исхудалом лице напоминала ухмылку черепа.

— Думаю, они и поесть не откажутся, — сказал Буш.

Хорнблауэру довольно было кивнуть, и кто-то из матросов побежал за едой.

— Кто вы? — спросил Хорнблауэр.

— Франсуа, — ответил тот, что был покрепче. Его голубые глаза составляли неестественный контраст почти черной коже.

— Французы! — воскликнул Буш.

— Откуда вы? — спросил Хорнблауэр и, увидев, что его не понимают, кое-как повторил вопрос по-французски.

Голубоглазый указал исхудалой рукой на Балеарские острова.

— Кабрера, — сказал он. — Мы пленные.

Хорнблауэр с Бушем обменялись взглядами, и Буш присвистнул. Он понял хотя бы жест и первое слово. На Кабрере, прежде необитаемом островке, был сейчас испанский лагерь для военнопленных.

Второй из спасенных, темноглазый, заговорил быстро и хрипло:

— Вы ведь не отправите нас назад, мсье? Лучше мы будем в плену у вас. Мы не…

От усталости и волнения он сбился на невнятное бормотание.

Буш, как всегда наблюдательный, удивленно повернулся к Хорнблауэру.

— Я понимаю, что они хотят пить. Но они не могли так исхудать по пути от Кабреры. Тут даже если без ветра, а только грести, от силы дня два.

— Когда вы отплыли с Кабреры? — спросил Хорнблауэр.

— Вчера.

Хорнблауэр перевел Бушу.

— Этому загару несколько месяцев, — сказал Буш. — Они не первую неделю ходят без штанов. Веселенькие дела творятся там на Кабрере.

— Скажите мне, — обратился Хорнблауэр к спасенным, — как вы стали… такими?

Рассказ получился долгим, тем более что французы прерывались на еду и питье, а Хорнблауэр время от времени переводил Бушу самые впечатляющие куски.

Пленных было двадцать тысяч — бо́льшую часть составляла армия, взятая в окружение при Байлене[36], но к ним прибавились и другие, захваченные в бесчисленных мелких стычках. На материке они доставляли испанцам уйму хлопот непрекращающимися попытками сбежать. Наконец все двадцать тысяч перевезли на Кабреру — каменистый остров милю длиной и две мили шириной. Пленных не охраняли — британское господство на море исключало появление у Балеар французских судов, а лодки строить там было не из чего.

Уже два года двадцать тысяч пленных жили на острове, укрываясь от летнего зноя и зимних штормов в норах, которые копали своими руками.

— Там всего два колодца, — сказал голубоглазый. — Иногда они пересыхают. Но дожди идут часто.

Математический ум Хорнблауэра попытался решить задачу о том, как напоить двадцать тысяч человек из двух колодцев, даже если те не пересыхают. Получалось, что каждый пленный пил от силы раз в сутки.

Конечно, дров на острове нет. Два года никто из двадцати тысяч не видел огня, а вся их одежда сносилась и истлела.

Провизию, которую иногда завозят испанцы, едят сырой.

— Еды все время не хватает, мсье, — продолжал француз, и Хорнблауэр, знавший испанские порядки, легко в это поверил. — А иногда ее не завозят вовсе. Если ветер восточный. Когда ветер с востока, мы голодаем.

Буш заглянул в карту и лоции.

— Все верно, сэр, — сказал он. — Место для высадки одно, на восточном берегу, и когда дует ост, туда не подойти. Еще тут сказано про два колодца и отсутствие дров.

— Еду должны завозить дважды в неделю, мсье, — продолжал француз. — Но иногда ее не выгружают на берег по три недели кряду.

— Три недели!

— Да, мсье.

— Но… но…

— Те из нас, кто поумнее, прячут часть еды в камнях, как раз на такие случаи. Разумеется, эти запасы приходится оборонять. А прочие… у них еды всегда хватает. Определенного рода. Нас уже не двадцать тысяч, мсье.

Хорнблауэр глянул через окно каюты на смутную полоску островов, где и сегодня, в просвещенном девятнадцатом веке, процветает каннибализм.

— Господи Боже милостивый! — проговорил Буш.

— Ко вчерашнему дню, когда мы сбежали, еды не было уже неделю, мсье. Однако восточный ветер приносит не только голод, но и плавник. Мы с Марселем нашли эти два бревна. Многие хотели бы сбежать, но мы были сильнее. Сильнее большинства на острове.

Француз почти самодовольно глянул на свои иссохшие руки.

— Да, — подхватил Марсель. — Даже если бы ваш корабль нас не подобрал, мы бы добрались до Испании. Ведь наш император уже захватил ее всю?

— Нет, — коротко ответил Хорнблауэр. Он не готов был объяснять в подробностях, что сейчас творится на охваченном войной полуострове, поэтому сказал только: — Испанцы по-прежнему удерживают Валенсию, так что с берега вас бы отправили обратно на Кабреру.

Французы переглянулись. Они уже готовы были заговорить, когда Хорнблауэр резко их оборвал.

— Попытайтесь уснуть, — сказал он и вышел из каюты.

Свежий воздух отчасти помог прогнать отвратительные картины, которые вызвал в воображении рассказ французов. Хорнблауэр ненавидел человеческие страдания. Он ходил по шканцам, терзаемый мыслями о голодающих французах на Кабрере.

Левантиец, как зовут в этих краях сильный восточный ветер, обещал дуть еще по меньшей мере неделю — если Хорнблауэр не ошибся, оценивая приметы. А он полагал, что не ошибся.

Не его дело думать, что творится с французами в испанском плену. Кабрера лежит в стороне от курса «Сатерленда». Казенные припасы на борту предназначены исключительно для его собственного корабля. И если он попытается хоть как-то помочь несчастным, то должен будет выдержать очень долгое и очень неприятное объяснение с адмиралом.

Любой разумный человек пожал бы плечами и постарался бы забыть весь этот омерзительный кошмар, забыть, что на Кабрере французы пожирают трупы товарищей.

И все же, если сейчас развернуть «Сатерленд» в самый крутой бейдевинд, они как раз подойдут к острову, а если еще промедлить, придется долго возвращаться галсами. Хорнблауэр прошел на другую сторону шканцев и отдал приказ, так глянув при этом на своих лейтенантов, что те не посмели ничего спросить.

Затем он вновь заходил по шканцам — взад и вперед, взад и вперед — продумывая, как выгрузить припасы через полосу высокого прибоя.

Его математический ум работал в полную силу, оперируя целым рядом баллистических формул. Артиллерийская наука пребывала в младенчестве: лишь за несколько лет до того начальство вулвичского арсенала начало серию опытов с целью численно описать поведение пушки.

Однако и в этих опытах главное внимание уделялось большим корабельным пушкам, а не шлюпочным шестифунтовкам, о которых думал Хорнблауэр. Кроме того, то применение шестифунтовке, которое он измыслил, не приходило в голову вулвичскому начальству, да и, насколько он знал, никому другому.

Еще никто не пробовал с помощью пушки натянуть веревочный мост. Если этот план не сработает, придется выдумывать другой, однако попробовать все же стоит.

Хорнблауэр на время прервал череду раздумий и отдал озадаченным подчиненным несколько распоряжений. Кузнецу он велел сковать железный стержень с проушиной на конце, а затем обмотать его веревками и паклей по размеру пушечного жерла.

Боцманматы должны были найти сто морских саженей самого тонкого пенькового линя, какой есть на судне, растянуть каждый его дюйм кофель-нагелями для большей эластичности и безупречно ровной бухтой уложить линь в деревянное пожарное ведро.

Купору и его подручным велено было вскрыть бочки с солониной и, вынув половину содержимого, надежно закупорить их обратно.

Боцманматы получили указания взять необходимое число матросов и связать подготовленные бочки в длинную цепь, наподобие бус, где каждая бусина — бочка с двумя английскими центнерами солонины, соединенная с другими шестьюдесятью ярдами каната.

Любой наблюдатель крайне бы удивился, увидев палубу «Сатерленда», когда там начались эти работы. Сам же корабль в сгущающихся сумерках, накренясь под ветром, продолжал путь к острову.

К рассвету они уже осторожно двигались вдоль берега. Даже отсюда, хотя ветер дул в противоположную сторону, различался громовой рокот прибоя.

— Ставлю гинею, что это испанское провиантское судно, — сказал Буш, глядя в подзорную трубу.

У самого горизонта лежал в дрейфе маленький бриг.

— Да, — сказал Хорнблауэр; более подробного ответа эти слова не заслуживали.

Сам он внимательно изучал в подзорную трубу скалистый берег острова, на котором испанцы сочли возможным поселить двадцать тысяч человек. Это был скалистый кряж, торчащий из моря, словно одинокий зуб, без единого пятнышка зелени на серых склонах.

У их подножия взметались белые фонтаны брызг. Волны взлетали футов на двадцать-тридцать, исключая одно-единственное место в центре, где белая пена отмечала пологий берег с его бурунами. Выглядело это все вполне устрашающе.

— Понимаю испанцев, которые не выгружают здесь провиант при восточном ветре, — заметил Буш, и на сей раз вообще не получил ответа. Наблюдение было настолько очевидным, что смахивало на попытку завязать светский разговор, а Хорнблауэр твердо держался правила: никаких светских разговоров. К тому же он был слишком занят предстоящей задачей.

— Спустите баркас, — рявкнул он, не желая мелкой вежливостью покупать себе сочувствие подчиненных на случай провала.

Боцманматы засвистели в дудки, Гаррисон, боцман, во всю свою могучую глотку повторил команду, матросы основали тали, баркас подняли с кильблоков и спустили за борт. Гребцы крюками отталкивались от качающегося на волнах «Сатерленда».

— Я сам отправлюсь в баркасе, — коротко сказал Хорнблауэр Бушу.

Он ухватился за фал и неуклюже повис в воздухе. Матросы, сталкиваясь друг с другом, бросились его подхватить. Хорнблауэра неизменно бесило, что последний марсовый на корабле лучше него спускается по веревке. Он не совсем точно рассчитал относительные движения корабля и баркаса, так что последние фута три пролетел по воздуху, но в целом получилось более или менее сносно, без слишком большого урона для достоинства. Кто-то из матросов поднял упавшую треуголку, и Хорнблауэр нахлобучил ее на голову.

— Отваливай! — приказал он, и баркас на веслах устремился к далекому берегу.

Теперь Хорнблауэр различил в подзорную трубу крохотные фигурки, спешащие к воде. Все эти люди были голые, как те двое, которых он подобрал вчера. Хорнблауэр попытался вообразить, каково нагишом карабкаться по скальным обрывам Кабреры или укрываться от зимних штормов в щелях между камней.

Ему сделалось дурно при мысли об ужасах и страданиях, которые этот островок видел за последние два года. Хорошо, что он решил хоть чем-то помочь несчастным.

Хорнблауэр положил подзорную трубу и между рядами гребцов прошел к шестифунтовому орудию на носу баркаса. Там по его команде один из матросов вскрыл бумажный картуз, высыпал порох в пушку и забил пыж. Другой привязал линь к странному снаряду, изготовленному кузнецом. Хорнблауэр знал, что такие практические мелочи лучше поручать тем, кто и впрямь умело и ловко вяжет узлы; он со своими чисто теоретическими познаниями справился бы куда хуже.

Подготовленный стержень Хорнблауэр вставил в пушку и хорошенько забил. Баркас был на краю прибойной полосы; старшина-рулевой, бросая короткие команды гребцам, удерживал его практически на одном месте.

Хорнблауэр повернул подъемный винт, клин выскользнул из-под казенной части, пушка застыла в самом крутом положении. Он прикинул силу ветра и оглянулся на корму, стараясь предугадать движение шлюпки на волнах. Затем еще раз посмотрел на ведро, убеждаясь, что линь смотан идеально, и дернул шнур. Пушка громыхнула.

Линь стремительно завертелся, вытягиваясь из ведра. Дым рассеялся, и Хорнблауэр успел увидеть веревочную дугу за мгновения до того, как снаряд рухнул в прибрежные волны и утащил ее за собой.

Гребцы тихо взвыли; они с детским увлечением наблюдали за новой для себя операцией; вполне понятное чувство в людях, уставших от монотонности повседневной службы.

— Смотайте линь обратно, — приказал Хорнблауэр, садясь на банку. — Кладите витки идеально ровно.

Из практики артиллерийской науки он вынес один утешительный вывод: первый промах вовсе не означает, что двенадцатый выстрел не попадет в цель.

Теперь линь будет мокрый, а значит, более тяжелый; вероятность, что лодка на волнах наклонится ровно под тем же углом к горизонту, близка к нулю, и в любом случае пристрелочный выстрел показал, что с учетом ветра надо еще чуть-чуть сместиться вдоль берега.

Он приказал забить в пушку двойной пыж, чтобы мокрый снаряд не промочил порох, пока баркас сдвинется на несколько ярдов к северу вдоль полосы прибоя.

Секунду после второго выстрела казалось, что на этот раз все получилось, однако снаряд ушел под воду в десяти ярдах от толпы на берегу, а в данном случае десять ярдов были ничуть не лучше ста.

Третий, четвертый и пятый выстрелы дали еще больший недолет. Хорнблауэр все сильнее подозревал, что беда в недостаточной начальной скорости: возможно, разматывающийся линь тормозил снаряд сильнее, чем учитывали его расчеты.

Можно было увеличить заряд пороха, но в данном случае это означало двойной риск, что пушка взорвется и что линь лопнет, и снаряд убьет кого-нибудь в толпе.

Однако, когда шестой и седьмой выстрелы по-прежнему закончились неудачей, Хорнблауэр решил рискнуть. Он всыпал в пушку полуторный заряд пороха и как следует забил, потом велел всей команде шлюпки пересесть как можно дальше к корме: если уж пушка взорвется, пусть ущерб для людей будет наименьшим. Вполне логично, на его взгляд, было остаться в самом опасном месте и самому дернуть шнур, а не поручать это кому-нибудь другому.

Бесполезно было кричать людям на берегу, чтобы они отошли подальше: голод сделал толпу неуправляемой, да его бы в любом случае не поняли.

Хорнблауэр последний раз глянул на линь и выстрелил. Пушка взревела. Отдача отбросила шлюпку назад, а сама пушка с лязгом подпрыгнула на лафете. Однако снаряд, описав дугу, перелетел через кромку воды и упал в толпе.

Связь была установлена и тут же оказалась под угрозой, потому что безумцы на берегу, ухватив линь, тут же принялись за него тянуть. Хорнблауэр ругал себя за то, что не предусмотрел такой поворот событий. Он схватил рупор и принялся судорожно искать в памяти французское слово, которое означало бы «отставить!» или «брось тянуть!».

— Doucement! Doucement![37] — заорал он.

Он лихорадочно замахал руками и запрыгал на носу шлюпки. То ли ветер донес его слова до берега, то ли жесты возымели действие; так или иначе, кто-то взял дело в свои руки. Может быть, это был генерал, но, когда все голые, воинский чин не определишь.

В толпе произошло движение, и линь перестал разматываться. Хорнблауэр приказал осторожно повернуть баркас и медленно грести к «Сатерленду», вытравливая линь. Ближе к кораблю он дал знак, чтобы за ним выслали гичку, и, вернувшись на корабль, принялся за следующую часть операции.

Огромную цепь из бочек спустили в море, вторая корабельная шлюпка взяла их на буксир и медленно потащила к баркасу. Полупустые бочки прыгали на воде. Если французы будут тянуть достаточно быстро, можно надеяться, что хотя бы часть бочек не разобьется и достигнет берега вместе с содержимым. А если они и разобьются, содержимое скоро вынесет на берег волнами. Мясо, полгода лежавшее в рассоле, не станет хуже от морской воды, да, кстати, его все равно придется вымачивать, чтобы откусить.

Он на гичке вернулся к баркасу и приступил к последнему этапу операции. К линю привязали канат, Хорнблауэр снова встал и поднял рупор.

— Tirez! Tirez![38] — заорал он и замахал рупором.

Французы поняли и начали тянуть. Канат заскользил вслед за линем, за ним двинулась цепочка тяжелых бочек. Хорнблауэр напряженно смотрел, как они, черные на белой пене под ослепительным солнцем, ползут к берегу.

Однако, даже не глядя на бочки, он мог бы догадаться, что они благополучно добрались до места, поскольку вокруг каждой тут же возникал людской водоворот; оголодавшие узники разбивали бочки камнями и дрались за их содержимое.

Хорнблауэр не стал досматривать до конца. Он не хотел больше думать о мерзости и страданиях, поэтому велел грести обратно к кораблю и поднять шлюпки. Он даже не обернулся на остров, когда «Сатерленд», развернув паруса, заспешил прочь.

Навстречу им под всеми парусами двигалось испанское провиантское судно. Оно прошло близко от кормы «Сатерленда», и офицер гневно выкрикнул в рупор:

— Как это понимать, сударь? Кто позволил вам вмешиваться? Кабрера — наша земля, вам сюда подходить нельзя!

— Мерзавцы! — произнес Буш. — Пальнуть по ним, сэр?

После увиденного сегодня команда вполне одобрила бы такое поведение, но Хорнблауэр чувствовал, что и без того спровоцировал инцидент между Англией и ее нынешней союзницей.

Он поднес ладонь к уху, показывая, что не слышит. Офицер повторил раз, другой, третий, чертыхаясь и приплясывая от злости, — у Хорнблауэра даже мелькнула надежда, что сейчас испанца хватит удар.

Мальчишеский трюк, но матросы и офицеры «Сатерленда» разразились хохотом, а этого Хорнблауэр и добивался. В мрачные времена войны и напряжения между союзниками смех — хорошая штука.

Он погрузился в мелочные каждодневные заботы, надеясь, что они помогут забыть увиденный ужас. И тут же на него нахлынуло новое гнетущее осознание. Помощь Кабрере обошлась «Сатерленду» в сотни саженей линя, сотни саженей каната, двадцать бочек солонины и целый день задержки в пути.

И за все придется отчитываться. Предстояло написать по меньшей мере десяток писем и рапортов, причем Хорнблауэр знал, что это только начало. Их сиятельства лорды Адмиралтейства, получив рапорты, затребуют объяснений, и объяснений к объяснениям, и так до бесконечности.

Тут он заметил на главной палубе двух пленных французов. Они были одеты, выбриты и выглядели новыми людьми, но их вид не доставил Хорнблауэру радости: сейчас это были не живые люди, а напоминание о еще одной бесконечной череде писем и рапортов.

Расхаживая по шканцам и вдыхая свежий морской воздух, он на какое-то мгновение почти пожалел, что встретил этих двоих. Пусть бы они погибли на своем плоту, зато «Сатерленд» продолжил бы путь, не ведая о несчастных французах на Кабрере. В следующий миг Хорнблауэр устыдился этой мысли и ужаснулся собственному жестокосердию.

И все равно сегодняшнее доброе дело сулило ему чертову уйму неприятностей.