Роскошный раут в доме барона Геккерена звенел пьяным хором мужских, гогочущих голосов. Тут собрались свои люди: Бенкендорф, Адлерберг, граф Нессельроде, несколько генералов, князей и баронов.

Большинство гостей состояло из молодых кавалергардов – сослуживцев и приятелей Дантеса.

Из женщин присутствовали только две: Идалия Полетика и графиня Нессельроде.

Граф Нессельроде – министр иностранных дел, высшее начальство чиновника Пушкина, кстати сказать, едва знавший русский язык, никогда не читал пушкинских произведений и был доволен тем, что сей опасный человек, официально причисленный к его министерству, департамента фактически не посещал.

Но с более открытой враждебностью к поэту, внушенной Полетикой и бароном, относилась графиня Нессельроде, супруга руководителя внешней политики.

Граф Нессельроде, как и барон Геккерен, были особенными ценителями старинных картин и художественных редкостей, особенно когда дело шло о перепродаже этих ценностей, купленных за гроши у промотавшихся помещиков и сановников.

Поэтому квартира барона Геккерена, набившего себе руку на этих художественных делах, представляла богатый магазин старинных вещей и рыцарских костюмов, вплоть до одеяний японских самураев.

Голландский дипломат, наслушавшийся в придворном обществе за время своего пребывания в России самых презрительных и брезгливых отзывов о зловредной личности Пушкина и сам ненавидевший знаменитого поэта и трусивший его вызывающего поведения, решил действовать…

Тем более несколько дней назад, на одном из великосветских вечеров, Пушкин уличил барона в нечистой картежной игре, а на другой день после этого скандала ходила по рукам оскорбительная эпиграмма на барона, автором которой все считали Пушкина.

Крепкое положение голландского посланника при дворе начало шататься, надо было принять энергичные меры против разоблачителя-поэта и найти надежных сообщников. С этой целью барон устроил раут и с первых же минут, к своему торжеству, убедился, что его готовым сообщником является весь большой свет. И даже сам царь.

Графиня Нессельроде и Идалия Григорьевна Полетика, с которыми барон был в близкой дружбе, окончательно убедили его в этом. Пушкин стал ненавистен всему сановному кругу, лишь за очень ничтожным исключением.

Но за спиной его стояла пугавшая барона громадная, страшная, мощная стена копошащихся неведомых людей, создавших славу Пушкину, и поэтому надо было действовать осторожно, но верно, как истинно опытному, практическому дипломату.

И действовать так ловко, чтобы в кровавой развязке остаться с чистыми, умытыми, выхоленными руками, чтобы никакая тень не коснулась его высокой карьеры голландского посланника при русском дворе.

Способы достижения цели для барона безразличны, но чем гаже, тем острее и лучше; чем грязнее, тем чище – таковы его моральные основы.

Политические убеждения Геккерена были еще правее шефа жандармов, и друг Бенкендорф считался им большим либералом, напрасно до сих пор церемонившимся с Пушкиным.

Впрочем, в последнее время Бенкендорф стал решительнее. Идалия Полетика, в присутствии графини Нессельроде, передала ему свой разговор с Пушкиным на балу, когда поэт крайне недоброжелательно отозвался о царе и Бенкендорфе, но донесла, конечно, в остром преувеличении.

Шеф жандармов, правда, и без этого изучил Пушкина по обильным материалам Третьего отделения, но донос Идалии Полетики имел исключительное значение, ибо ее разговор с поэтом произошел на балу в присутствии самого царя и Бенкендорфа.

Идалия Полетика донесла по просьбе Геккерена.

Пушкин мог быть немедленно разжалован и выслан, но царь, некстати, окончательно влюбился в супругу поэта. Желая постоянно видеть ее на придворных балах, он оттягивал суровое наказание, которое лишило бы его сердечного развлечения.

К тому же высылка поэта была бы далеко не в интересах николаевской политики, ибо втрое могла возвеличить славу и значение вновь изгнанного поэта и тем подорвать престиж самолюбивого самодержца, гордившегося перед Отечеством и заграницей тем, что он не только помиловал гения – Пушкина, но ловко сумел приблизить его ко двору, на удивление Европы.

Все это крайне усложняло борьбу с непокорным Пушкиным. Это прекрасно знал от Бенкендорфа голландский дипломат, взявший на себя, на радость всему знатному обществу, роль героя расправы с Пушкиным.

Момент для этой цели он считал вполне подходящим. Надо только найти, изобрести, точно определить самую форму способа расправы.

Но главная мысль уже обдумана: барон Геккерен решил затравить Пушкина, как охотники травят зайцев. Убежденный, опытный интриган, Геккерен не в первый раз брался за подобные дела и всегда выходил чистым и победно улыбающимся из грязи.

Травля вообще являлась модным приемом великосветского круга, а извращенному, мстительному, эгоистичному барону такой прием расправы с врагом казался острым, возбуждающим наслаждением. Тем более, будучи по натуре жалким трусом, Геккерен ничего другого придумать не мог.

Устроенный по этому случаю раут подтвердил, что его главная мысль – верна и он – на верном пути к поставленной цели.

Барон, как и все его гости, отлично знал, как беспредельно-глубоко Пушкин любит свою жену. Но еще лучше он знал из верного источника – Идалии Полетики, находящейся в близкой дружбе с Натальей Николаевной, – как Пушкин ревниво оберегает свою супругу от частых встреч ее с Дантесом на балах и даже в таких салонах, как у Карамзиной, Хитрово, Фикельмонт, Смирновой, Вяземского, куда ловко втерся Дантес.

Самое больное место Пушкина хорошо нащупала опытная рука Геккерена, и теперь оставалось растравить эту боль до последних мучений.

Барон видел, что у обожаемого Жоржа, которого он решил усыновить, никакого серьезного чувства к Пушкиной нет, кроме обыкновенного хвастливого ухажорства, – значит, нет и повода ревновать любимца к знаменитой красавице.

Цель теперь всего дороже, а для достижения цели барон с Идалией еще до раута решили, что Жоржу требуется притвориться без ума влюбленным в доверчивую и тщеславную Пушкину.

Об этой безумной любви Идалия Полетика должна теперь настойчиво шептать и говорить, под будто бы страшной тайной, своей родственной подруге Наталье Николаевне.

И сам барон решил при каждом удобном случае под строгим секретом напоминать красавице о страданиях Жоржа. По расчету барона это средство должно крепко повлиять на самолюбие Пушкиной и в конце концов дать свои последствия…

Самое важное и прежде всего – ясно представлялось барону – это необходимо вызвать крайнюю ревность невоздержанного Пушкина и тем, поссорив супругов, разрушить любовь поэта. И главное – окружить всяческими сплетнями, залить грязью его семейную жизнь, поставить гордого врага в глупое, смешное, безвыходное положение, затравить до конца…

Таков был решительный план барона Геккерена, созревший при участии Идалии Полетики и графини Нессельроде, – такова была общая подготовка.

Блестящий раут явился торжественным скрытым заговором, злорадным началом расчета с Пушкиным.

Хозяин раута ликовал, подымая бокал шампанского:

– Господа, предлагаю выпить за здоровье, честь и славу нашего любимого государя императора Николая Павловича!

– Ура! – галдели блистательные гости.

За общим столом ни слова не говорилось о виновнике торжества – о Пушкине. Здесь рассказывались только казарменные анекдоты и светские сплетни.

Жорж Дантес, намекая на Пушкину, говорил всему столу по-русски:

– Господа, слюшайт. Я сказаль русский язык. Такой мой слючай бил. Один известный мой дама, ошень красивый, большой дама сказаль, как я танцеваль корошо. Я сказаль, я танцеваль могу на кровать еще люччи… Понимайт?..

– Браво, браво! – гоготали кавалергарды.

Геккерен хотя и был уверен в своих верных сановных сообщниках, но, как дипломат, действовал осторожно, каждый раз под каким-либо предлогом вылавливая под руку нужное лицо.

– Дорогой граф, – отводил он Бенкендорфа, – пойдемте в кабинет, я покажу вам новую редкость. Замечательная вещь по красоте и изяществу! Шедевр скульптуры! Мечта!

В кабинете барон показывал Бенкендорфу голого мальчика, искусно выточенного из слоновой кости.

– Дорогой граф, дело, разумеется, не в этой очаровательной фигурке, а в том, что мы должны с вами сыграть отличную партию в шашки…

– В шашки? – хохотал Бенкендорф. – Это очень, очень остроумно, дорогой барон. Надеюсь, что мы покажем себя отменными игроками. Мне весь ваш план игры рассказала графиня Нессельроде. Одобряю, жму вашу сиятельную руку. Завтра я буду говорить об этом государю. Воображаю его восторг. Государь ужасно любит подобные интрижки. А Пушкин ему так надоел, что император положительно не знает, когда наконец он избавится от этого опасного шалопая, с которым ему и всем нам так много приходится возиться и терпеть неприятности. Сплошной ужас. Надежды на исправление этого шалопая нет никакой, – он ведет себя как последний оборванец. Кстати, он совершенно запутался в долгах.

– Какая возмутительная наглость! – закуривал сигару барон, предлагая другую графу. – Впрочем, все это к лучшему… О, это к лучшему!

– Вообразите, барон, у Пушкина набралось долгов до шестидесяти тысяч!

– Теперь ему конец, – радовался барон, – конец! Петля!

– Пушкин в отчаянии обратился ко мне, – смеялся Бенкендорф с досадой, – пришлось дать… Ничего, друг, не сделаешь. Государь имел некоторую слабость увлечься Пушкиной и потому, и вообще из политических соображений, приказал дать ему из казны тридцать тысяч в долг, чтобы вычитать все жалованье впредь до погашения. Каково?

– Я держу пари, – заверил барон, – что этот камер-юнкер удавится, если мы к его долгам прибавим свой священный долг…

Сановники расхохотались.

Барон хлопал себя по лбу, сверкая бриллиантовым перстнем:

– Этому забияке и в голову не придет, что у него могут отнять красотку, и останется он лишь с долгами в шестьдесят тысяч! Вы, граф, представьте эту картину! Ведь какое наслаждение подумать, как этот негодяй потянется с веревкой к потолку.

Музыка гремела мазурку.

В первой паре танцевали Наташа и Дантес.

Бал к двум часам ночи развернулся во всю угарную ширь. Душно, жарко, пьяно. Пахло потом, помадой и пудрой.

Дамы жеманно обмахивались большими веерами, будто собственными пушистыми хвостами.

Влюбленными глазами из-за дверной тяжелой гардины смотрела Екатерина Гончарова на Дантеса, танцевавшего с Наташей.

Дантес казался ей самим богом в кавалергардской форме. И она складывала ему просительные молитвы в своем сердечном млении, нашептывая про себя пронизывающие слова любви, а в похолодевших от затаенной страсти руках, как молитвенник, свято держала голубой конвертик с письмом признания…

Вот уже который раз, может быть десятый, она приносит на балы, в салоны, где только бывает Дантес, этот голубой конвертик, но не решается передать.

Вот уже сколько раз она устраивала встречи Наташи с Дантесом у Карамзиной, Хитрово, Вяземского, Фикельмонт и, наконец, у Екатерины Ивановны (которая сделала ее фрейлиной), чтобы нарочно повидать предмет своей страсти, но, увы, ее услуги только отдаляли ее от цели.

Дантес, влюбленный в Наташу, не обращал внимания на вздохи старой девы, превосходящей пятью годами предмет своего обожания. Но она не унывала и ждала, уверенно ждала своего часа, как ждут наследства…

Снующие мимо из зала в зал разодетые, увешенные драгоценностями бабушек дамы с восхищением возбужденно твердили:

– Жорж Дантес – это совершенство!

– Дантес – верх изящества!

– Ах, какие манеры у Дантеса!

– Вы заметили, как он чудно улыбается?

– Танцует Дантес божественно!

– Пушкина влюблена в Дантеса.

– Дантес влюблен…

Имя блестящего кавалергарда сияло теперь всюду, как его эполеты и пуговицы. Дантес сразу почувствовал свою обольстительную силу над дамскими сердцами и держался принцем среди подданных.

Русское общество высшего круга, по кругозору и интересам равное молодому кавалергарду, явилось для него широкой ареной громкого успеха.

Ловкий красавец быстро освоился, обтерся, обвертелся в русской среде, в своей атмосфере, и справедливо сознавал себя великосветским избранником.

Неожиданно свалившееся счастье успеха теперь казалось ему заслуженным, и самоуверенный Дантес ничуть не удивлялся всеобщему возрастающему поклонению и принимал как должное, когда Идалия Полетика, выждав удобную минуту, шептала ему где-нибудь в углу под звуки вальса и шум гостей:

– Наташа Пушкина безумно в вас влюблена… Пользуйтесь случаем – действуйте решительнее… Говорите ей больше, что вы ужасно страдаете, что вы заняты мечтами только о ней, что вы умрете, застрелитесь, если она не ответит вам взаимностью… Будьте же настойчивее и смелее, – русским светским дамам это очень нравится…

– Это нравится всем дамам, – убежденно смеялся Дантес, – но Наталья Николаевна очень холодна и осторожна, и она много говорит о своей сестре Екатерине, слишком много, а старые девы не в моем вкусе, – от них пахнет капустой и лежалой одеждой, а я люблю апельсины. Екатерина мне противна. Фи! Она тяжело танцует и воняет в танцах под мышками. Но она тоже в меня влюблена. Все дамы влюблены! Это невозможно!

– И я влюблена, – поддерживала Идалия, – но вы должны быть влюблены в одну Наташу. Помните, сам государь император этого желает…

– Но я и в самом деле влюбился, – признавался Дантес, – ужасно влюбился, даю вам честное слово кавалергарда.

– И очень хорошо, прелестно, – торжествовала Идалия, – поздравляю. Однако не смейте об этом говорить барону. Хотя бы пока…

– О, я не такой дурак, – улыбался красавец.

А в это время в гостиной барон с фальшивыми вздохами, разводя руками, поминутно озираясь, умоляюще твердил Наташе:

– Это меня мучает… Я страдаю вместе с Жоржем… Я даже боюсь за его здоровье… Он не спит ночами от страстной любви к вам, божественная Наталья Николаевна… Что делать? Я теряю голову… А Жорж безумствует… Поймите: ведь вы первая его любовь… Пожалейте его молодость, приласкайте, пойдите ему навстречу, не лишайте его возможности постоянно видеть вас. Я искренне убежден, что вы найдете в Жорже очаровательного друга, если не хотите большего… Вы видите, я говорю вам откровенно, как отец…

– Но что я могу дать больше?.. – смущенно розовела Наташа, безвольно перебирая веер. – Верю вполне в его прекрасные чувства ко мне и, признаться, горжусь, что внушила их… Но ведь я не свободна, как мои сестры Екатерина и Александра, у меня есть муж и дети. К тому же муж и так страшно ревнует меня к Жоржу и глубоко страдает… И так он совершенно потерял покой… мучительно страдает…

Барон расхохотался:

– Ревнивый муж! Это так обыкновенно в нашем обществе и приятно не более, как кокетство. Уверяю вас. Советую вам не обращать внимания и не доверять комедии страдания ревнивого супруга. Да и какие у него причины ревновать вас к Жоржу, когда вы к нему так равнодушны?.. Вот для Жоржа – это мучение…

– Нет, барон, муж прав, – опустила глаза Наташа, залив свою смуглость румянцем признания, – я не скрываю от него, что Жорж мне очень нравится, даже слишком нравится… Я сильно увлечена им, сердечно увлечена…

В дверях появился Пушкин.

Обеспокоенными, ищущими глазами он смотрел на Наташу.

– Простите, барон, я на несколько минут оставлю вас, – смутилась Наташа и подошла к мужу, отведя его в другую комнату. – Ну, что с тобой, Александр? У тебя ужасный вид. Ты проигрался? С кем ты там был? С кем?

– Я? – рассеянно припоминал Пушкин. – Ах да… я встретил в карточной старого приятеля Александра Тургенева… Разговорился с другом Дантеса – виконтом д’Аршиаком из французского посольства, – очень милый человек… Да… с Тургеневым вспоминали наш кружок арзамасцев… Впрочем, это тебе неинтересно… Он сказал мне комплимент, что я похож на самоубийцу… Он угадал… Пришлось пригласить его вытаскивать мой труп из петли…

– Перестань говорить глупости, – дулась Наташа, – довольно…

– К нашему несчастью, тут много правды, – с острой болью смеялся Пушкин, скрывая бурлящее волнение ревности, – жизнь наша складывается так безвыходно, что мне следует удавиться… Ты овдовеешь и выйдешь замуж за Дантеса. Тебе же будет легче.

– Тебя невозможно слушать дальше, – возмущалась Наташа, теребя веер, – ты несешь вздорные глупости…

– А какие умности, – показывал на соседнюю комнату Пушкин, – тебе может наговаривать этот голландский сводник и шулер?

– Александр, ты с ума сошел, – сердилась Наташа. – Как ты смеешь оскорблять этого благородного человека? Нас могут подслушать… Тише…

– Пускай. А хочешь, – предлагал с нервным смехом Пушкин, – я сейчас при всех скажу, честно и открыто скажу, что он сводник и сплетник. Со всех концов, как мальчика, предупреждают меня, что этот барон способен на любую грязную подлость, что это он распустил по городу оскорбительные для чести нашей сплетни… А ты сидишь с ним в гостиной и мило беседуешь. Этого не должно быть больше. Слышишь, Наташа? Я не могу позволить дать кому-нибудь подумать, что я слаб и уступчив перед наглостью подобных аристократов.

Наташа блеснула глазами, полными слез:

– Едем домой…

Пушкин смутился: он не переносил скорбного лица жены и в эту минуту готов был пойти на какие угодно отступления, как это случалось много раз, лишь бы не видеть ее слез, лишь бы не чувствовать, не сознавать себя виновником ее печали… Тем более он беспредельно верил ей, как и беспредельно любил.

– Прости, Наташа, прости, не сердись, – утешал всепрощающий муж, – ты права: я схожу с ума от ревности и говорю черт знает что… Я устал, я измучен, раздражен, озлоблен, болен подозрениями и потому говорю всякий вздор… Иди танцуй с Дантесом… Он, наверно, ждет… Не правда ли? Иди и знай, что против Дантеса я ничего не имею, – он хороший, веселый малый и лучше меня умеет развлекать дам… Иди скорей. Уже четвертый час ночи, а ровно в четыре мы поедем домой. Иди.

Наташа успокоилась, попудрилась и пошла, улыбаясь мужу:

– Вот за что я тебя люблю… И вообще за все люблю…

Пушкин отправился снова в карточную к приятелям.

Необидчивый барон Геккерен, не дождавшись возвращенья Наташи, разыскал Идалию Полетику и припал к ее уху:

– А право же, мы недурно играем в шашки… Граф Бенкендорф говорил мне, что государь император с удовольствием следит за игрой.

За утренним завтраком барону Дантесу камердинер подал письмо в голубом конверте.

Дантес, развалившись в кресле, читал письмо с улыбкой неотразимого самодовольства:

«Обожаемый барон! Вчера на балу, во время мазурки, когда Вы танцевали с Натали, от Вашего мундира отлетела маленькая пуговица. Я это заметила, подняла пуговицу и решила послать Вам как знак моего нежного внимания к Вашей персоне. Я нисколько не боюсь оказаться в этом случае смешной, потому что делаю это по настоянию Натали. Пуговица, конечно, скажу откровенно, только новый предлог, чтобы еще раз признаться и выразить Вам все святые чувства сердца моего. Ах, барон, если бы Вы только, хоть капельку, почувствовали, сколько страданий любви Вы доставляете мне своим божественным существованием. Зачем, зачем я полюбила Вас, когда все Ваши благородные порывы сердца отданы Натали, – об этом знают все и жалеют Вас, ибо, кроме светского кокетства, моя очаровательная сестра ничем иным ответить не может. И Вы сами это понимаете, а между тем любезничаете, танцуете, говорите только с ней, осыпая ее комплиментами. Право же, все это напрасно и только сердит ревнивого Александра Сергеевича. Я боюсь, что из этого выйдет какая-нибудь скандальная история: Пушкин невоздержанный, самолюбивый, гордый и страшный человек. Имейте это в виду. Безумно полюбив Вас, барон, с первой нашей встречи, я считаю долгом это сказать. И, может быть, говорю в последний раз… Князь Д. просит моей руки, и кто знает, чем это кончится: все советуют принять предложение князя, но моя тайная любовь к Вам делает меня нерешительной. Это ужасно: любить одного, а принадлежать другому. Не правда ли? Впрочем, на все воля Господня. В воскресенье мы встретимся с Вами у тетушки, Екатерины Ивановны, и снова будем, наверно, как чужие… Но Вы, однако, должны знать, что Ваше свидание с Натали у тетушки устроила я, чтобы видеть Вас и молча страдать.

Дантес хохотал, показывая письмо и пуговицу вошедшему в столовую Геккерену:

– Эта старая дева положительно преследует меня своей целомудренной страстью!