Фру Опперман похоронили очень скромно. Такова была воля покойной. Лил проливной дождь, и черные зонты и резиновые плащи сделали маленькую группку провожающих одноцветными, удивительно безличными и похожими на насекомых.

— В этом есть нечто символическое, — прошептал редактор Скэллинг жене. — Никто близко не знал покойную, никто не знал отношений между супругами. Странно и таинственно, правда?

Редактор и его жена тесно прижались друг к другу под одним зонтом.

«Да, — продолжал он думать уже про себя, — это загадочно. И никогда эта загадка не будет разгадана. Но будут делаться предположения, рождаться невероятные сплетни, они будут циркулировать, и народная молва будет ткать свою причудливую паутину, в которую уже вплетена история о болезни фру Опперман».

Была ли фру Опперман безумной, одержимой злым духом, как утверждают некоторые?

Молодая девушка, помогавшая Аманде по дому, однажды вечером слышала, как она призывала дьявола и долго с ним беседовала в присутствии Оппермана. Сам Опперман не произнес ни звука. Многое свидетельствует о том, что у фру Опперман были периоды умопомешательства, сопровождавшиеся припадками бешенства и голодовками. Но об Оппермане говорили, что он терпеливо сносил ее неуравновешенность. Никто никогда не слышал, чтобы он упрекал ее или был груб с ней. И он всегда говорил о ней тепло и сочувственно.

Но все та же девушка — из самой Аманды ведь и слова не выжать! — утверждала, что Опперман сознательно расшатывал нервы жены и довел ее до болезни. В свое время, когда она не была еще прикована к постели, он приводил ее в состояние шока своими дикими выходками.

Судя по нелепости этих выходок, это, наверное, выдумка и небылицы. Вот одна из наиболее нелепых историй. Однажды вечером, когда фру Опперман считала, что она одна дома, Опперман, спрятавшись на чердаке, перерезал электрические провода, подкрался и накинул на шею жены кладбищенский венок. А вот еще одна — он опубликовал сообщение о своей смерти в английской газете, на которую супруги были подписаны. Говорят, что Гьоустейн, управляющий Саломона Ольсена, был подписан на ту же газету и видел этот номер. Аманду Опперман тоже неоднократно пытался напугать до смерти; например, однажды он послал ей посылку с куском мокрой земли, книгой псалмов и саваном.

Типичные выдумки. Однако совершенно точно, что Опперман дарил своей жене цветы, фрукты, дорогие конфеты, ценные книги и журналы, это мог подтвердить книготорговец Хеймдаль.

Группка остановилась у наполненной водой могилы. Дождь барабанил по раскрытым зонтам и брызгал на белую крышку гроба. Отпевал покойную пастор Кьёдт, но речей не было, прочитали молитву и спели псалом «Прекрасна земля». Приглушенный зонтами псалом звучал удрученно. И все. Только дождь бушевал. Фру Скэллинг тихо плакала в носовой платок.

— Нужно же подойти и пожать ему руку, — шепнул редактор. Он думал об объявлениях Оппермана в газете и о его щедром даре сиротам.

Но Опперман был недосягаем. Он упал на колени у могилы и закрыл лицо руками. Рядом на увядшей траве лежали его шляпа и зонт.

Немногочисленные провожающие ждали под своими зонтами, что он встанет и они смогут пожать ему руку. Но он не собирался изменить положение, лежал у могилы, глухой ко всему миру, словно черепаха под своим панцирем…

По другую сторону могилы стояла старая горничная фру Опперман — Аманда, застывшая как мумия под старомодным зонтом. Она тоже была неподвижна. Редактор не мог отделаться от мысли, что она стережет Оппермана, что она каким-то образом не позволяет ему встать с колен.

— Он же промокнет насквозь! — шептал он своей жене. — Боже мой, кто бы мог этого ожидать от Оппермана.

Группа рассеялась, удивляясь виденному, люди направились по домам. У выхода редактор и его жена остановились и бросили последний взгляд на кладбище. Опперман так и не поднялся, и старая дева по-прежнему стояла на своем посту.

— Как мне его жаль! — воскликнула фру Скэллинг. — И в то же время это как-то удивительно неприятно, правда, Никодемус?

— Опперман — это тайна. — Редактор покачал головой. — Он и смешон, и возвышен. Удивительно интересное соединение зла и добра, Майя.

Скэллинги шли домой вместе с доктором Тённесеном и его сыном Ларсом, студентом-медиком. Конечно, речь шла об Оппермане, редактор сказал:

— Его понять невозможно, Тённесен. Я бы многое дал, чтобы иметь ключ к его сердцу!

— Я вам дам этот ключ, — сказал доктор. — Э-э… Опперман страдает нравственным уродством. В нравственном отношении не представляет собой чего-то целого, он расщеплен. Потому-то он так живуч. Он словно дождевой червь, его можно разрезать на несколько кусков, и все же он будет жить в наилучшем самочувствии… простая, веселая, деятельная жизнь на земле, ха-ха-ха. Нам это кажется в высшей степени таинственным, но, в сущности, ничего удивительного в этом нет. Поэтому он и тряпка, и опасный человек. Понимаете?

Редактор слегка покраснел. Этот Тённесен иногда вел себя слишком высокомерно, немножко слишком поучал. Ну да, он прекрасный хирург, великолепный мясник. Но вообще-то грубый материалист и циник. И неотесанный.

— И именно потому, что он лишенное совести амебообразное существо, — продолжал доктор развивать свою мысль, — он так удачлив как деловой человек. А вообще это можно сказать обо всех них, редактор Скэллинг. Об этих так называемых здоровых и сильных деловых людях, столпах общества, как их обычно именуют и каковыми они себя мнят… почти всегда это люди с дефективной и уродливой внутренней жизнью. Их мысли тупо вертятся вокруг одной-единственной проблемы: можно ли здесь нажить денег? Их эмоциональная жизнь ограничена рамками того или иного религиозного стандарта, они раз навсегда застраховали свою душу, и конец, и у них развязаны руки для любого грязного и беспардонного дела.

Редактор хотел что-то сказать, но доктор еще не закончил свою мысль и безжалостно его оборвал:

— Э-э… если глубже посмотреть на вопрос, то эта уродливая духовная жизнь, атрофия органа человечности, и является причиной той войны торгашей, которая ведется в мире в наше время. Извините, вы хотели что-то сказать?

Редактор улыбнулся горькой улыбкой.

— Насколько мне известно, Опперман не очень-то религиозен, — заметил он.

— Нет? — обрадовался доктор. — Значит, его игра на мандолине не произвела на вас особого впечатления?

— Ах, это!.. — Редактор сильно покраснел.

— Если быть последовательным, — продолжал Тённесен, — . то, несмотря на все, в двух наших несчастных сумасшедших, Ливе Бергхаммер и ее пекаре, логики гораздо больше. Они честно и искренне исповедовали свое христианство и дошли до абсурда.

— Вы не очень жалуете христианство, доктор Тённесен? — вмешалась фру Скэллинг, явно стараясь владеть собой.

— Тс-с, — редактор подтолкнул ее в бок, — каждое слово калифа мудро. Но, до свидания, господин доктор, здесь наши дороги расходятся.

— Прощайте, прощайте, дорогие друзья! — сказал доктор. Этот толстокожий человек явно даже не понял, что задел их.

— Он совершенно не воспринимает мистическую сторону жизни, — раздраженно сказал редактор. — Парадоксальную сторону. Поэтому он так поверхностно и банально судит о темных силах души. Вот в чем дело, Майя.

— Да, конечно, Опперман прибегает к чарующим звукам мандолины Оксфордского движения, когда это его устраивает, Ларе, — продолжал доктор. — И неверно утверждать, что для него это ничего не значит; наоборот, кусок дождевого червя, бренчащий на мандолине, достаточно религиозен. А то, что он валяется удрученный у могилы жены, не аффектация, могу поклясться, что этот кусок червя поистине разбит, во всяком случае жалостью к самому себе. Он ведь, По всей вероятности, и не подозревает, что он-то и убил ее!

— Это… воспаление спинного мозга? — задал профессиональный вопрос сын. Голос у него немного дрожал.

— Нет, истерия, — сказал доктор, так сильно ударив палкой по увядшим стебелькам щавеля у обочины дороги, что с них посыпались дождевые капли. — Истерия и слабое сердце. А как могло быть иначе? Возьми обычную хорошенькую и приличную девушку и запри ее в клетке вместе с пауком!.. Омаром!.. Сколопендрой!.. С ленточным глистом!.. На восемь лет! Она умрет, будь она даже вообще здоровой, как страус!

Опперман по-прежнему стоял на коленях у могилы. На нем не осталось и нитки сухой. Старая горничная Аманда наконец сжалилась над ним, подошла и дотронулась до него. Опперман вздрогнул, повернув к ней искаженное, обезображенное лицо. Глаза у него опухли от слез, он с трудом глотал воздух.

— Это наказание, — сказала Аманда. — Но это только начало.

— Я не знал, что оно будет таким жестоким, — всхлипнул Опперман. — Аманда верить… Аманда верить…

— Во что? — Она смотрела на него с отвращением.

— В прощение грехов…

— Нет! Не верю.

— Значит, я несчастный человек навсегда, Аманда?

— Нет, не навсегда, — сказала старая служанка, и ее сухой голос превратился в крик: — Но до конца света, Опперман!

Он задрожал и сказал, не глядя на нее:

— Аманда считать… Аманда считать?..

— Тебе уготован ад! Да! — Аманда закричала так громко, что потеряла голос и закашлялась. — Я ухожу. Мы никогда больше не увидимся.

Опперман бросился на землю, извиваясь в мокрой грязи могильной насыпи. Аманда отвернулась и плюнула:

— Тьфу!

Старый могильщик и его сын видели всю эту сцену, стоя в укрытом от зрителей месте.

— Нельзя ему так лежать, — сказал старик.

Они подошли к могиле, подняли плачущего и отвели домой.

Около пяти часов судья постучал к Опперману. Он слышал о происшедшем на кладбище и был несколько удивлен, застав Оппермана уютно сидящим в шлафроке и домашних туфлях и читающим «Illustrated London News»[26]. В комнате было очень тепло, а на курительном столике перед креслом Оппермана стоял дымящийся ароматный грог с плавающим в нем кружочком лимона.

— Пожалуйста, садиться, — пригласил Опперман. — Может быть, грогу?.. Сигара?..

— Нет, спасибо. — Судья не хотел ни пить, ни курить.

Он сел, сбоку посмотрел на Оппермана своими раскосыми, как у японца, глазами, глубоко вздохнул и медленным, официальным голосом изложил причину визита. Если брать быка за рога, то дело идет о Ливе Бергхаммер. В больнице, где она находится, установили, что во время своих скитаний она стала жертвой насилия. Доктор обратился к судье и сказал, что дело властей — найти виновника…

— Доктор опасный человек, — прибавил судья, — он очень дотошный в таких делах.

— Где она быть? — спросил Опперман, откладывая журнал.

— Вот об этом я и хочу вас спросить. Ведь она, между прочим, была и у вас.

— О, моя голова кругом, — сказал Опперман, как бы силясь вспомнить и ерзая на стуле. — Это быть в ту ночь, когда моя жена умирать. Я быть очень волноваться, судья. Но я хорошо помнить, Лива быть здесь, и Шиббю тоже. Мы сидеть в конторе. Выпить по рюмочке, быть очень холодно. Зазвонить телефон… О, несчастье, несчастье! Моя жена…

— Лива тоже пила спиртное? — прервал его судья.

Опперман поднял указательный палец, словно поправляющий ученика учитель.

— Я сказать Шиббю не надо наливать! Но он наливать ей крепкий виски. Но я сказать: хотя бы ликер! Хотя бы!

— Вы сами были пьяны?

— Я? О нет. Может быть, мало. Но Шиббю… О! — Опперман закрыл глаза и потряс головой.

— Оставался ли Шиббю наедине с Ливой? — продолжал свой допрос судья. Он вынул маленькую записную книжку.

— Да! Когда я телефонировать! Я повернуться спиной.

— Другими словами, вы были здесь все время, пока здесь находился Шиббю?

— Все время, да, — признал Опперман как бы с сожалением, продолжая обдумывать положение.

— Значит, Шиббю ушел, когда вам позвонили?

Опперман сплел пальцы и глубоко задумался:

— Да-да.

— И Лива ушла вместе с ним?

— Вместе с ним, да. — На этот раз Опперман не задумался. — Вместе с ним.

Судья записал.

— Значит, он говорит неправду, — бросил он пробный камень. — Я хочу сказать, Шиббю. Он говорит, что она осталась у вас.

— Когда я идти к моей жене? — в большом изумлении сказал Опперман. — Ее смертный ложе?..

— Но вы быстро вернулись к Ливе?

В глазах судьи мелькнул жестокий огонек, но он тут же погасил его и сказал доверительно:

— Ну что же, будем сидеть и играть в прятки, а, Опперман?

— Нет, вы правы! — сказал Опперман, ища взгляда судьи. — Я не могу ложь. О, я быть пьян, Йоаб Хансен. Я быть потрясен горе и страх. Я почти не знать, что я делал в тот вечер. Вы понимать?

— Нет, — сказал судья. — Но то, что вы сделали, Опперман, подлежит строгому наказанию. Вы можете получить за это восемь лет. Понимаете?

— За взрослый девушка? — прошептал Опперман и от изумления приподнялся на стуле.

— Она была невменяема, — объяснил судья. — Вы это тоже прекрасно знали.

— Значит, я тоже был невменяемый! — строго заявил Опперман. — И Шиббю тоже невменяемый! Мы все три были пьяные!

Судья высморкался и сказал, пытаясь убедить Оппермана:

— Вы же прекрасно знали, что она не в своем уме, Опперман! Не вывертывайтесь!

— А как я могу это знать? — Опперман торжествующе поднял брови, как первый ученик, поймавший преподавателя на непоследовательности. — Она приходить сюда, где мы сидеть пьяные… она нет сообщать, что она сумасшедший, да? Она не приносит никакой свидетельство! Надо бывать благоразумный, мой милый!

— Это все равно, — раздраженно пробормотал судья. — Была ли девушка пьяна или не в своем уме, вы воспользовались ее состоянием!

— Нет, потому что я не знать ее состояния! Что справедливо, то справедливо! Она приходить ко мне, оставаться у меня… что я думать? Лива и я знать друг друга давние времена, мы так часто бывать вместе раньше… вы об этом не слышать, судья? Никакой сплетни, а? Вы же все знать!

Судья уронил карандаш на пол. Наклонился, чтобы его поднять, подумал: «Эта бестия хочет все превратить в пустяк… В поступок, совершенный, когда все были пьяны, то есть при сильно смягчающих вину обстоятельствах!»

Помолчав мгновение, он медленно перевел взгляд на Оппермана и сказал:

— В сущности, это все равно; если дело будет возбуждено, вы конченый человек. Вы вынуждены будете признать, что имели сношение с сумасшедшей и пьяной девушкой, да к тому же в то самое время, когда ваша жена лежала на смертном одре!

Судья поднялся.

— Опперман, Опперман! — сказал он возмущенно. — Ничего более ужасного в своей жизни я не видел. Это так ужасно, что я как частное лицо прямо-таки дрожу от ужаса при мысли о возбуждении дела. Но как чиновник!..

Опперман закурил сигарету и сказал, слегка покачивая головой:

— Я понимать. Но, Йоаб Хансен… для меня это не есть большой скандал… Это только распущенность. Распущенность в наше время очень большой. Люди знать, что я имел Лива раньше тоже. Я знать, что так говорят. Даже говорят, что поэтому она стать сумасшедшая! А какой может быть наказание? Может быть, меня оправдать, судья, а? Может быть, я платить только штраф или алименты.

Судья снова сел и сделал большую запись, подчеркивая множество слов.

— Вы, значит, признаетесь… да. Это самое главное. Вы делаете вид, что не знали о ее безумии, но признаетесь, что она была пьяна.

— Вышеназванный женщина была моя любовница долгое время, — продиктовал Опперман.

Судья буркнул что-то себе под нос. Опперман прав, на бумаге все это будет выглядеть иначе. Скорее всего, как немножко слишком веселый вечер.

— Писать также, — прибавил Опперман, — что она быть странное состояние, когда приходил сюда, волосы беспорядок, лиф расстегнутый… писать, что я не гарантировать, что она не быть пьяна, когда приходить… и может быть, уже изнасилован! Писать это, судья!

— Я напишу, что сочту нужным, — злобно отозвался судья. — Я не являюсь вашим защитником.

— Может быть, вы совсем ничего не писать? — внезапно спросил Опперман быстро, с надеждой, тоненьким голосом.

Судья выжидающе взглянул на него:

— Что вы хотите сказать?

— Я знать так много, — улыбнулся Опперман, отворачиваясь. — Знать так много, судья. Будем говорить, будем молчать? Вы знать Фригга Тёрнкруна, младшая сестра Фрейя, да?

Судья поднялся угрожающе, но тоже отвернулся.

— Эта история — чернейшая ложь, — глухо засмеялся он. — Я могу в этом поклясться. — Он вдруг повернулся к Опперману, в глазах горела жажда убийства. — Ах вы, проклятая грязная свинья! Отвратительная грязная свинья!

Опперман, успокаивая, положил руку ему на плечо.

— Быть благоразумный, судья, слушать меня! Я не думать, что эта история ложь! Если этом узнать, вы быть опозорен тоже. Мы оба быть опозорен, оба грязный свинья! Кому это польза? Есть тоже другой вещи, судья, странный вещи. Я знать много. Но… если мы сделать вид ничего не знать, Йоаб Хансен. Нет, я только предлагать.

Судья слегка вздохнул. Он почесал грудь и явно был не прочь вести переговоры.

— Но девушка была изнасилована, — сказал он. — Это доказано. Потребуют объяснения.

— Пекарь? — быстро произнес Опперман. — Никто не говорить о нем?

Он подошел к судье и взял его за отворот пиджака.

— Может быть, мы два договориться? Может быть? Вы сделать мне услугу, я сделать вам услугу… как раньше? Может быть, я говорить: я делать вам рождественский подарок как хорошему покупатель, я дать вам пять тысяч крон… десять тысяч крон или двадцать тысяч? Наличные, конечно, не чек! — Он не смог подавить легкого смешка.

Судья скривил свой и без того кривой рот и медленно проговорил:

— Я не знаю, Опперман. Мой долг чиновника… вам известен. Но с другой стороны, как вы знаете, я не люблю… И что выиграет от этого дёвушка? С этой точки зрения лучше избежать судебного разбирательства. Жаль ее репутацию, жаль ее семью. Короче говоря… Короче говоря, Опперман, мне надо подумать, прежде чем я что-то предприму.

Он понизил голос:

— Но между нами говоря, Опперман, доктор… доктор напал на ваш след! Он с удовольствием уничтожил бы вас!.. Значит, встретимся завтра. Созвонимся.

Мужчины протянули друг другу руки, не обменявшись взглядом.

На следующий день, к вечеру, редактора Скэллинга посетил Опперман.

— Извинить, я беспокоить вас, господин редактор, — сказал он с легким вежливым поклоном, — тысячу спасибо за великолепный венок и участие!

Он протянул редактору конверт:

— Это объявление, если разрешите, на весь последний полоса. Я получать так много новые товары. Но я приходить и за другим. Спасибо, я хорошо сидеть здесь у двери, спасибо.

Некоторое время Опперман, улыбаясь, смотрел на редактора. Затем поднял глаза, и лицо его сразу же приняло горестное, страдальческое выражение.

— О, — жалобно произнес он, — так много страданий… так много, много сумасшедшие, так много горя, так много несчастные люди, господин Скэллинг! Во весь свет. И у нас тоже, хотя мы не участвовать войне. Теперь моя дорогая Лива Бергхаммер стала сумасшедшая, о, мне это делать так больно, она так хорошо работать у меня, такой честный и красивый девушка. Но я хотеть сказать: в больницах почти нет места для всем сумасшедшим, редактор, и их посылать домой, а они еще нет выздороветь. Поэтому я думать: построить дом отдыха восстановления здоровья! Во всем мире есть дома отдыха. Подумать, как быть хорошо, если мы тоже построить такой дом выздоравливающих здесь!

— В этом нет никакого сомнения! — подтвердил растроганный редактор.

Опперман сам был растроган. Его верхняя губа дрожала, и в глазах появилось молящее выражение. Он смущенно вертел шляпу в руках и был похож на среднего служащего, который получил возможность предстать перед начальником и изложить ему свою просьбу о скромном повышении жалованья. Редактору было просто-таки больно смотреть на этого слишком застенчивого консула, он попытался помочь ему:

— Господин Опперман, может быть, вы хотите организовать сбор средств…

— Да. Нет, сначала я хотеть сказать, что мой дом, мой вилла, пустой после смерти моя бедная Алис, мне он больше нет нужный, он ведь большой, его можно использовать для начала, если редактор думать это. И тогда можно быть проводить сбор средств, я думать давать пятьдесят тысяч крон.

Редактор всплеснул руками так, что раздался звучный хлопок. Он был потрясен.

— Этот дом для выздоравливающих можно назвать «Память Алис» в память моя жена. Или «Дом для выздоравливающих Алис».

— «Дом для выздоравливающих памяти Алис», — предложил редактор. Голос у него от волнения срывался. — Нет, теперь вы должны… извините меня, консул Опперман, я должен немедленно же рассказать об этом жене… и горю от нетерпения! Майя! Послушай! Что ты на это скажешь?

Услышав о плане Оппермана, Майя разразилась слезами.

— А с вами еще так дурно поступают, — сказала она, сжав его руку.

— Нет, почему дурно? — улыбаясь, спросил Опперман.

— Никто не относится дурно к Опперману, — поправил жену редактор.

— Нет, — подтвердил Опперман, — почти все такой хорошие. Но, редактор, может быть, написать немного об этом, чтобы быть порядок и сразу же начинать сбор средств, да? Вы не называть мое имя!

— Вот этого-то вам и не избежать! — засмеялся редактор. — Еще чего не хватало!

— Вот, Майя, — сказал редактор, когда они остались одни, — вот это жест! Самое трогательное, что он это делает в память своей жены. Как он, должно быть, любил ее!

Майя кивнула головой, вытирая слезы.

— Нельзя не признать, что это исходит из сердца! — продолжал редактор. — Откуда же иначе, черт возьми! Извини, что я ругаюсь, я совершенно не в себе. Его, а не Саломона Ольсена следовало бы сделать кавалером ордена Даннеброг. Ведь что сделал Саломон Ольсен для общества, для общего блага? Он обделывает только собственные дела, на это он мастер! При случае я намекну об этом амтману.

Глаза редактора приняли насмешливое, почти жестокое выражение, и он сказал с глубоким презрением:

— А как выглядит наш циничный друг доктор с его мелочными, злобными шутками о религиозных шаблонах, о черве, которого он разрубает на куски? Он выглядит жалким ничтожеством, Майя, не правда ли?

Редактор, пошарив вокруг себя, нашел ящик с сигарами и дрожащей рукой зажег сигару.

— Послезавтра Опперману будет предоставлена не только последняя полоса, но и вся первая. Как жаль, что у нас нет его фотографии! Или его жены. Или виллы, чудесного старого дома, который теперь… Черт побери, я сейчас же начну писать передовицу. Наконец можно написать о чем-то радостном. Не о войне, убийствах, кораблекрушениях и несчастьях, но, черт возьми, о чем-то великом и светлом. Почти как в старые времена…

Редактор вынул блокнот. Отложил сигару в сторону и стал невольно насвистывать вальс из оперетты «Граф Люксембург».