Энгильберта потрясло известие о гибели «Мануэлы» и смерти юноши с хутора Кванхус. Его грызло чувство, что и он каким-то образом виноват в этом несчастье, он мысленно протестовал и спорил с фру Свавой.

В соседней комнате шумели пьянчужки — Тюгесен и Мюклебуст. Они по очереди пели веселые песни. Мюклебуст, дурачась, пел фальцетом:

Энгильберт постучал в стену и крикнул:

— Прекратите же вы там… разве вы не слышали, что произошло несчастье?

Мюклебуст тут же замолчал. Немного погодя Тюгесен приоткрыл дверь и заглянул в комнату Энгильберта. Глаза у него были пьяные, но серьезные. Недельной давности щетина топорщилась на подбородке.

— Вы, кажется, сказали, что произошло несчастье? — тихо спросил он. — В чем дело, господин Томсен?

В полумраке коридора угадывался прислушивающийся к разговору Мюклебуст. Энгильберт коротко рассказал датчанину, что произошло, и добавил:

— Поэтому я считаю, что сегодня мы должны избегать ненужного шума.

— Господи боже, — проговорил Тюгесен, повернувшись к Мюклебусту. — Он говорит, что еще одно судно погибло и шкипера убили.

Оба вышли на цыпочках. Энгильберт слышал, как они шептались и вздыхали за стеной.

Конечно, вскоре они перестали говорить шепотом и Тюгесен своим низким голосом запел. Но негромко и словно сквозь слезы. Судя по мелодии и словам, это был похоронный псалом:

Энгильберт тяжело опустился на кровать и предался размышлениям.

Если причина этого несчастья — Свава, то произошло ужасное недоразумение, против его воли и желания. Может быть, он совершил непростительную глупость, доверившись своей соотечественнице. Душа исландца не похожа на души жителей других стран, она страшна, опасна, ведь Исландия — страна глетчеров и вулканов, горячих источников, землетрясений, поджогов и убийств, страна колдовства и пророчеств. Он вспомнил волшебное заклинание Свавы, в котором фигурировали игры ведьм в вышине. Он вспомнил также, как Стефан Свейнссон однажды сказал, что его жена происходит от Эрика Мурта, побочного сына короля Харальда Серошкурого[5], который поселился, по преданию, в Исландии. Но Энгильберт тогда не подумал, что в жилах Свавы течет кровь самого Эрика Кровавый Топор! Еще того хуже, она — потомок Гунхильд, матери королей! И может быть, от этой отвратительной и коварной женщины она и унаследовала колдовские чары.

А ее талисман, что он принес ему, кроме горя и обид? Его могущество направлено не на счастье, а на беду. Он совлек его с избранного им пути ввысь. Он заставил Томеа из Кванхуса полностью ему подчиниться… уже на другой день после того, как он получил талисман, она, словно повинуясь волшебной палочке, отдалась ему дико и бесстыдно, и с тех пор они не раз встречались и она всегда была ему покорной. Свава своим искусством превзошла колдунью из Кванхуса и сделала ее послушным орудием в его руках.

Мало того, Энгильберт убедился, что его власть над женщинами возросла стократ. Повсюду, где бы он ни появлялся, ему навстречу сверкали страстью женские глаза. Вдова Люндегор, которая держала себя так высокомерно, пришла к нему как-то ночью и с той поры стала мягким воском в его руках. И так вели себя не только земные женщины, женщины-тролли от них не отставали. Не раз он видел их в сумерках между камнями на болоте Кванмюрен, слышал, как они хихикают, хохочут, не раз они навещали его во сне. И однажды даже сама фру Свава явилась ему во сне… Она сидела на троне, покрытом черным мхом, он опустился на колени у ее ног, и она погладила его по голове и обнажилась для него…

Все это, конечно, прекрасно, от этого дух захватывает. Но для его души это яд, колдовство вероломно толкало его вниз, в пропасть, откуда он с таким трудом поднялся. Он даже был вынужден признать, что никогда в жизни не падал так низко, не погружался так глубоко в грязное болото животных чувств, в недостойную зависимость от чувственных желаний и мыслей. С грустью и трепетом вспоминал он то благословенное утро на болоте Кванмюрен, когда он в облаках увидел крест!

Увы! Не раз пытался он вернуться на путь духовного восхождения. Но это так и не удалось. Сомнений нет: он находится во власти могущественных злых сил и Свава заодно с этими силами. Она не хочет ему добра. Она восседает на троне из черного мха и сеет вокруг свои злые желания.

Он взял кошелечек с ее волосом и открыл его.

«Освободись от наваждения! — шептал ему внутренний голос. — Пусть огонь пожрет его!»

Но вид темного живого волоса сразу зажег в нем страстное вожделение. Он обвил волос вокруг пальца, прижал к губам и почувствовал, как снова преисполняется его чудесной силой.

Дождь перестал, но воздух был тяжелый, насыщенный туманом. Вместе с четырьмя другими потерпевшими катастрофу на «Мануэле» Фредерик побывал в морском арбитраже и шел теперь на хутор. Он очень устал, шел как лунатик, без мыслей. Около школы его кто-то окликнул. Это был старик Верландсен. Он стоял в воротах школьного двора, вид у него был смущенный, растерянный, Глаза за сильными стеклами очков опухшие.

— Боже мой, боже мой, Фредерик, — сказал он. — Вот что произошло!.. И я тоже в этом повинен!

— Вы-то при чем? — спросил Фредерик и чуть не улыбнулся. Старик нередко говорил такие глупости, хотя вообще-то он был человек умный. Он всегда готов взять на себя ответственность и вину за что угодно.

— Ведь это я постарался, чтобы он ушел вместе с тобой в море, — сказал Верландсен, глядя прямо в глаза Фредерику. — Я просил за Ивара судью и Бергтора Эрнберга. А то делу был бы дан ход…

— Значит, такова господня воля, — сказал Фредерик, лишь бы что-то сказать.

Верландсен благодарно пожал ему руку:

— Да, Фредерик, пусть это будет нам утешением и надеждой. Иначе со всем этим невозможно смириться. Но я все же не могу не думать о том, что вел себя как старый дурак. И это не в первый раз. Частенько бывает, что против своей воли становишься причиной чьего-то горя. Хочешь человеку добра, а получается наоборот. Я не могу этого понять, Фредерик. Я уже так стар, что не надеюсь понять это когда-нибудь. Смещение ценностей… но у меня никогда не хватало ума понять это. Однако мне нужно на работу, Фредерик. Загляни ко мне как-нибудь!

Туман сгустился. Тучи комаров танцевали в воздухе. Маргаритки на тропинке, ведущей к хутору, еще не отцвели, а жнивье было светло-зеленого цвета, словно весной. В кухне уютно пахло кофе и дымом от горящего торфа. Магдалена встретила Фредерика. Они посмотрели друг на друга, она вздохнула и, взяв его руку в свои, слегка похлопала по ней.

Магдалена была одна дома с младшей дочкой, спавшей в колыбельке. Две другие девочки играли с Альфхильд на дворе. Элиас с Томеа и Ливой ушел в больницу.

Фредерик подошел к колыбельке и чуть-чуть отдернул одеяло, показалась маленькая, покрытая черным пушком головка. При виде этой головки он задумался. Вот лежит маленький человечек. Он вырастет и будет жить в страшном и горестном мире, который даже Верландсен понять не может.

— Иди поешь, Фредерик, — сказала Магдалена, — ты, наверное, очень голоден и пить хочешь, никто и не подумал накормить тебя. Да и спать тебе тоже, наверное, страшно хочется! А как рука? Не надо ли тебе помочь?

— Рука в порядке, — ответил Фредерик.

Он сел. Магдалена накрыла на стол.

— Ты прямо-таки засыпаешь, Фредерик, — сказала она. — Ты похож на пьяного. Поешь и ложись, сон тебя подкрепит!

Она тронула его руку. Он почувствовал ее дыхание.

— Я совсем не голоден, Магдалена, — сказал он. — Только хочу спать. Я лучше сразу же лягу, если можно.

Он сбросил промокшую куртку и лег на кровать в алькове, голова у него кружилась. Он ощутил руку Магдалены, она накрыла его одеялом и, лаская, погладила по голове. Он прижал ее руку к щеке. Она опустилась на колени перед кроватью, смотрела на него полными слез глазами, он поцеловал ее, и сразу же сонливость исчезла, только голова все еще кружилась.

— Что мы делаем, Магдалена? — сказал он, привлекая ее к себе в альков. Внезапно наступила темнота, она задернула занавес.

— Не надо было это делать, — задыхаясь, шептала она. — Это нехорошо. Не сердись, Фредерик! Я пойду… Они могут вернуться в любую минуту… Нет, Фредерик, пусти меня, милый.

Фредерик словно во сне слышал шум кипящего чайника, далекий смех детей, играющих во дворе.

Туман рассеялся, и снова редкий дождь сыпал с низкого неба. Томеа и Лива с отцом возвращались на хутор из морга. Женщины были в черном, и лица их наполовину скрывались под черными платками. Праздничная синяя шляпа Элиаса совсем не шла к усталому обрюзгшему лицу.

Ливе казалось, что прохожие оборачиваются и смотрят на них, что из всех окон выглядывают любопытные лица. Когда они проходили мимо дома Оппермана, ее окликнули из кухонного окна, горничная вышла на лестницу и поманила ее.

— Фру хочет поговорить с тобой, — сказала она.

Лива удивилась. Чего хочет от нее фру Опперман?

— Идите, — сказала она отцу и Томеа, — я приду позже.

Фру Опперман лежала на кровати в большом светлом мезонине. Она была очень худа. Лива, ожидавшая увидеть ее болезненно-бледной, удивилась: лицо и руки фру были покрыты темным загаром. Фру взяла руку Ливы и тепло пожала ее.

— Бедные вы, — сказала она. — Да, это очень тяжело, Лива. Надеюсь, тебе не очень некстати мое приглашение, мне так хотелось пожать тебе руку. Сядь на минутку в кресло, если у тебя есть время!

Фру Опперман бегло говорила по-датски. Ее выпуклые глаза смотрели холодно и равнодушно. Ливе стало неприятно от их взгляда. Она оглядела просторную комнату. Здесь все было как в больнице: фарфоровый умывальник, белые табуретки, в углу какой-то странный аппарат с электрическим контактом. Над изголовьем висело вращающееся зеркало. Из окна была видна контора Оппермана по другую сторону сада. Он сидел за письменным столом.

— Милочка, сними же на минутку платок! — приветливо сказала фру Опперман. — Я совсем не вижу твоего лица! Или тебе неприятно, что я тебя разглядываю? Тогда не надо…

Холодный взгляд птичьих глаз фру Опперман лишал Ливу уверенности, она опустила глаза.

— Жизнь такая странная, — продолжала фру Опперман. — Смерть настигла твоего брата, молодого, здорового, перед которым было, будущее. А меня смерть не берет, хоть я и прикована к постели до конца дней и никому не нужна, как рухлядь.

— А вы не выглядите больной, — сказала Лива, лишь бы что-то сказать. — Вы так загорели!..

— Это горное солнце, — ответила фру Опперман, указав на стоявший в углу аппарат. — Но оно ничуть мне не помогает. Нет, Лива, со мной, все кончено. Я медленно умираю. Но поговорим о другом!..

Она закрыла глаза. Черно-коричневый цвет тяжелых век отливал синевой. Лива воззрилась на странное зеркало над изголовьем. Вдруг фру открыла глаза и посмотрела на Ливу долгим взглядом, внимательным и изучающим. А затем медленно и спокойно произнесла:

— Лива, я ничуть не сержусь на тебя. Я хотела только разглядеть тебя. Прости меня.

— А почему бы вам сердиться на меня? — удивилась Лива.

Фру Опперман отвела глаза, ее брови поползли вверх, рот искривился в жалкую грустную усмешку.

— Ах, Лива, — сказала она. — Не будем ломать комедию. Я знаю все. Не стесняйся меня. Я проглотила эту обиду, как и многие другие. Я свыклась…

— С чем вы свыклись? — шепотом спросила Лива, вздрогнув.

— Милочка, как хорошо ты играешь свою роль! — улыбнулась фру Опперман.

— Не понимаю, о чем вы говорите. — Лива встала.

Фру Опперман снова закрыла глаза. Улыбка не сходила с ее губ.

— Лива, — сказала она. — Ты, конечно, простишь меня, тебе ведь нечего меня бояться, я лежу совершенно беспомощная. Ты простишь мне, что я выслеживала. Ты знаешь Аманду, она живет здесь уже восемь лет, это мой единственный друг. Она на моей стороне, она мой шпион. Она мне рассказала. Не сердись, Лива. Давай поговорим об этом спокойно!

— Если бы я знала, о чем вы! — сказала Лива, прямо глядя в глаза больной, и вдруг презрительно добавила: — Не можете же вы думать, что у меня что-то есть с вашим мужем?

Фру Опперман лежала по-прежнему с закрытыми глазами. Она кивнула и тихо произнесла:

— Да, Лива, я это знаю. Видишь зеркало над моим изголовьем, его можно повернуть так, что с помощью другого зеркала, которое у меня тут в постели, я буду видеть все, что видно из окна. В свое время я видела, как бомбили «Фульду». Я видела самолет. Мне было все равно, я свыклась с мыслью о смерти. А потом я увидела тебя с моим мужем в конторе. Вы что-то пили, помнишь?

К своему ужасу и отвращению, Лива почувствовала, что краснеет.

— Я ничего не пила, — сказала она.

— Это безразлично. Вы были одни и стояли, прижавшись друг к другу.

— Нет. — Лива покачала головой и села на табуретку. Она была близка к обмороку.

— И это безразлично, — сказала фру Опперман, не открывая глаз. — Потому что вечером в сумерки ты снова пришла. Ты переоделась, на тебе была красная шляпа, и ты шла, немного согнувшись. У меня хорошее зрение. А Аманда сказала, что вы были вместе с семи примерно до одиннадцати, то есть четыре часа.

— Это неправда, фру Опперман! — сказала Лива. — Провалиться мне сквозь землю, если это правда! Пусть меня постигнет кара господня!

— Смотри не накличь беды! — сказала фру Опперман. — Ну вот. Так я впервые узнала о ваших отношениях. А позже Аманда… Прости, Лива, но ведь речь идет о моем так называемом муже, правда ведь? Позже Аманда подслушивала под дверью и под окном и слышала, что ты была в конторе с Максом. Много раз!

Лива продолжала качать головой. Она начала понимать, что перед ней безумная. Ей хотелось поговорить с Амандой, чтобы это недоразумение наконец разъяснилось.

— Лива! — сказала фру Опперман. — Дай мне снова пожать твою руку. И иди домой. Ты молода, ты бедная девушка, ты, может быть, станешь богатой женщиной… если сможешь удержать его. И если сможешь его терпеть!

Фру Опперман Подняла свои густые брови и, тихо покачав головой, прибавила:

— Ведь он ужасен! Ужасен! Он, может быть, неплохой человек, Лива. Иногда он бывает и добрым, и милым. Он, скорее, избалованный, испорченный ребенок. Он обижает, рвет и ломает, а потом раскаивается. Как он меня обижал, Лива! Как много он разбил, сломал! Не всякий мог бы это вынести. Да и я была близка к тому, чтобы лишиться разума. Очень близка. Я неверующая, но я часто думала, если сатана существует, то это Макс Опперман! Но постепенно я научилась обращаться с ним. Ведь с ним надо обращаться как с ребенком. Он не столько злой человек, сколько ребенок.

Фру Опперман наблюдала за Ливой. Легкая улыбка заиграла в уголках ее глаз, и она сказала доверчиво и просто:

— Он не настоящий мужчина, Лива. Ты это и сама знаешь, хоть ты и молода. Во всяком случае, рано или поздно узнаешь. Как женщине такой жалкий любовник тебе совершенно не нужен. Это ты еще узнаешь. Но он богат, и, если ты станешь его женой, ты будешь богата. Нет, Лива, не сердись. Мы ведь беседуем, как подруги, не правда ли?

— Да, — сказала Лива, чтобы положить этому конец. — Но мне пора, фру Опперман. Прощайте.

— Приходи опять, милочка! — сказала фру Опперман. — Обещаешь?

Лива не ответила. Все это было непонятно и противно. Ее бросило в жар. В кухне она встретила Аманду, которая направлялась наверх с кофе и хлебом на подносе.

— Подожди немного, — сказала Аманда и открыла дверь в гостиную. — Посиди здесь, я сейчас приду.

Лива остановилась в дверях. Большая светлая комната была роскошно обставлена: мебель полированного красного дерева, глубокие кресла, обитые блестящим золотистым штофом. В одном углу фисгармония с двумя рядами клавиш. На стенах — множество картин в толстых золотых рамах. Корешки в большом книжном шкафу сверкали золотом, а над шкафом красовались тонкой работы золотые часы под стеклянным колпаком. Над дверью в боковую комнату висело вышитое изречение: «Бог да благословит наш дом». Комната была поистине роскошна, но ею редко пользовались; воздух в ней был затхлый, как на складе. На фисгармонии стояли фотографии, на одной были сняты Опперман с женой, как жених и невеста. Невеста была очаровательна в белом шелковом платье, с миртовым венком на пышных волосах. Жених во фраке держал в руках белые перчатки. Он улыбался знакомой улыбкой, и вообще Опперман мало изменился за восемь лет брака. Невеста была немного выше жениха.

Аманда вернулась.

— Почему ты стоишь здесь? — спросила она. — Пожалуйста, войди в комнату.

Лива с мольбой посмотрела на старую женщину и тронула ее за руку.

— Аманда, — сказала она, — я не знала, что фру Опперман не совсем в своем уме. Я хочу сказать, что она немного заговаривается. Правда, Аманда? Она не в своем уме? Да?

Аманда вытаращила глаза, а рот у нее сделался совсем крошечным и круглым:

— Не в своем уме? Нет, она больна, но разум у нее в порядке. Фру Опперман, наоборот, очень, очень умна.

В глазах у Ливы потемнело. Она взяла себя в руки и сказала строгим голосом:

— А что за чепуху она говорит обо мне и Оппермане? А ты сама? Ты сказала, что видела нас вместе, но бог на небе знает, что это неправда! Понимаешь, Аманда? Это ложь, говорю я!

Аманда отвернулась, немного пригнувшись, словно боялась, что ее ударят. Она пробормотала про себя, но так отчетливо, что Лива слышала:

— Нет, это не ложь, совсем не ложь. У меня есть глаза. Да и Опперман не отрицал. А у фру голова яснее, чем у нас обеих вместе…

— Это ложь! — прошептала Лива и повторила так громко, что слышно было и в передней, и на лестнице: — Это ложь! Я заставлю Оппермана поклясться в том, что вы лжете. Вас привлекут к суду за клевету!

Аманда подошла к кухонной двери и взялась за ручку, жалкая улыбка блуждала в ее глазах, глаза бегали, и она все время бормотала как бы про себя:

— Опперман… Он, конечно, будет на твоей стороне, боже ты мой, еще бы… Но фру не глупа и не безумна, не думай этого, она даже не сердится на тебя, вот она какая.

Лива подошла к старухе, схватила ее за руки и заставила посмотреть себе в глаза.

— Неужели ты не понимаешь, как это ужасно и позорно для меня? — спросила она. — Я обручена и никогда ни с кем, кроме моего жениха, у меня ничего не было! У меня ничего не было с Опперманом, Аманда, ничего, ничего! Не разрушай мне всю жизнь сплетней! Может дойти до моего жениха, и что тогда? Он может умереть, Аманда, ведь он очень болен! Неужели ты не понимаешь, какой это грех?

Голос Ливы становился все более молящим:

— Верь моим словам, Аманда! Помоги мне! Убеди фру Опперман в том, что все это недоразумение! Слышишь! Ты видела у Оппермана кого-то другого! Я должна все выяснить, Аманда! Ты поверишь мне, если я все выясню?

Аманда в ужасе пыталась вырваться из рук Ливы. Лива внезапно отпустила ее, старуха быстро вбежала в кухню и заперла за собой дверь. Лива слышала, как она бормотала и бранилась. С мезонина фру Опперман послышался повелительный голос:

— Аманда, сейчас же иди сюда!

Лива схватила свой платок, упавший на пол, и вышла на дождь. Она вспомнила слова фру Опперман: «На тебе была красная шляпа в тот вечер». Фрейя Тёрнкруна из ресторана ходила обычно в красной шляпе. Может быть, Фрейя тайно встречалась с Опперманом. Конечно же, Фрейя! Она же путалась с каждым встречным.

Лива решила вернуться и убедить Аманду в том, что не она, а Фрейя встречалась с Опперманом. Но Аманда исчезла. Наверное, была наверху у фру Опперман. Да, Лива услышала их разговор, доносившийся сверху, возбужденный шепот Аманды. Ливе не хотелось идти к ним. Долго простояла она в передней, слушая, как шушукаются наверху женщины. И вдруг ее охватила ярость. Изо всех сил она крикнула:

— Это ложь! Это ложь! Я всех вас привлеку к суду!

И вышла снова на дождь. В глазах у нее было темно. Как покончить с этим кошмаром? Ей очень хотелось поделиться с кем-нибудь, кто бы ее понял. Например, с Магдаленой. Или с Симоном. Или с самим Опперманом… Почему бы не пойти к нему теперь же и не потребовать у него объяснения, заставить его признаться жене и Аманде, что в тот вечер у него была Фрейя Тёрнкруна.

Она быстро направилась к конторе Оппермана и застала его одного. Он встал из-за письменного стола и пошел ей навстречу.

— О Лива! — сказал он глубоко прочувствованным голосом. — Ты прийти здесь? Ты помнить, ты не нужно работать до после похороны? Но ты ужасно грустный, Лива! Ты хотеть говорить со мной?

Она ударила его по протянутым рукам и хрипло сказала:

— Я была у вашей жены! Они обвиняют меня в том, что я ваша любовница! Я этого не потерплю. Ваша любовница Фрейя или еще кто-нибудь! Признайте это, Опперман! Я заставлю вас признаться!

Опперман искоса взглянул на Ливу. Она была страшно бледна, от этого черные брови и ресницы казались накрашенными. Он наклонился над столом, приводя в порядок какие-то бумаги. Руки его дрожали.

— Милая, милая, — сказал он нежно. Наконец он сел, схватил нож для бумаги и все вертел его между пальцами.

— Лива, — наконец выговорил он, — ты — чистый совесть. Кто чистый совесть, бояться нечего. Правда будет известна. Фрейя управлять ресторан «Bells of Victory», Фрейя часто ходить сюда вечером, если есть время, она всегда очень много работы. Я часто говорить с Фрейя важные вещи, она любить говорить. Она нет моя любовница. У меня нет любовницы. Я знаю, Аманда подслушивать, о, очень подозрение, сплетничать моей жене, сплетничать все неверно. А моя жена сверхнервный, всегда лежать больная безнадежно, думать всегда я ее обманывать. То с одна, то с другая, о, много, много раньше тебя. Я привык к ее разговор, на меня это почти нет действовать. Она быстро снова забывать, Лива. Ей нужно занимать мысли, и потом она снова забывать. А Аманда очень, очень глупый, о! Я говорю ей: «Аманда, я сказать военным, ты лгать, и тебя расстрелять из пушки», и она так боится и говорит: «О, я не хотел!..»

Он отложил нож и слегка вздохнул:

— О, это паучья сети, Лива! Не беспокойся! Верь мне, я все уладить!

Лива почувствовала себя спокойнее. Опперман смотрел на нее без улыбки.

— Жаль, ты мучиться глупый разговор, — сказал он. — Тебе есть другие очень плохие вещи думать. Но я все уладить, Лива. Идти домой, не думать. Чистый совесть — лучшая подушка. Не сердиться, милый дитя, не огорчаться. Я все брать на себя.

О, мне очень, очень обидно за тебя!

— Я отказываюсь от места! — сказала Лива. — Я не могу больше здесь работать.

Опперман встал и заломил руки.

— О, нет, Лива! Не торопиться! Нет, нет, подумать до послезавтра… Ты видеть все будет о’кей! Добрая Лива не уходить. Приходить послезавтра, когда все обдумать!

Выйдя от Оппермана и направляясь домой под дождем, Лива почувствовала облегчение. Она вспомнила слова фру Опперман: «Он ужасен, но, может быть, он не злой человек, а, скорее, избалованный ребенок». В сущности, она права, Опперман может быть таким добрым и ласковым, может искренне стараться помочь.

Черт его разберет. Да и ее тоже. Хотя ее понять легче. Разве можно быть иной, если лежишь вот так, беспомощная, ни на что не способная и у тебя такой странный, такой непонятный муж! Лива решила навестить бедную женщину после похорон и добиться, чтобы она перестала ее подозревать. Это облегчит жизнь и фру Опперман, и самой Ливе. И она останется на работе у Оппермана. Нужно держаться за хорошее место, особенно теперь, когда Ивара больше нет.