Весь день тучи, как огромные подвижные валы, нависали над горами. Но к вечеру ветер утих и густой, липкий туман окутал город и море.

«Мануэла» была почти готова к отплытию, пробитая рубка отремонтирована и обложена двумя рядами мешков с песком, провиант взят на борт, пулемет осмотрен и проверен специалистами. Ивар провел на судне весь день, ему не хотелось сходить на берег, и он попросил Фредерика пойти на хутор и попрощаться за него.

— Мне неприятно показываться людям на глаза после вчерашнего скандала, — сказал он.

— Лучше бы тебе пойти, — возразил Фредерик. — Твой отец и сестры будут очень огорчены, если ты не придешь. А в таком тумане тебя ни одна живая душа не увидит.

В конце концов пошли оба. У Ивара была с собой бутылка джина. Прежде чем свернуть с проезжей дороги и начать подъем по узкой тропинке к хутору, они выпили. Воздух был насыщен мельчайшими капельками, оседавшими на куртки. Вдоль тропинки светились цветы лапчатника и одуванчики. В одном месте цвела целая семья маргариток. Ивар сорвал одну.

— Они цветут здесь всегда, насколько я помню, — сказал он, чуть скривив губы в подобие улыбки. — И пижма — вон там. Мы рвали здесь цветы в детстве.

Да, — сказал Фредерик, — так устроены растения, зимой они погибают, а весной, черт возьми, появляются вновь. И через сто лет они, наверное, будут здесь цвести…

Фредерик, воодушевившись глотком водки, начал рассказывать о девушке, с которой он провел последнюю ночь. Необыкновенно умная девушка, она много читала и рассказывала ему — а он-то и не знал, — что вороны и попугаи могут дожить до ста лет и что где-то в теплых странах живет птица, которая, состарившись, летит в огонь, сгорает и выходит из огня молодой в новом облике.

— Это птица Феникс, — сказал Ивар.

— Да, так она ее и называла, — подтвердил Фредерик. — Феникс, значит, ты тоже знаешь.

— Да, Фредерик, только это не совсем достоверно, — сказал Ивар и улыбнулся.

— Конечно, может быть, это все чепуха и она надо мной подшутила, — согласился Фредерик. — Я так и не смог ее разгадать. Меня вообще девушки не любят, они не принимают меня всерьез. Может быть, во мне есть что-то смешное? А, Ивар?

— Да! — Ответил Ивар и отбросил маргаритку. — Мы, мужчины, всегда смешны и глупы в глазах девушек. Большинство из них — дряни. Им подавай хвалу, лесть, деньги. Они только себя и любят.

Из тумана выступила горбатая зеленая крыша хутора. Сырой воздух был наполнен запахом дыма.

— Не все они дряни, — рассеянно заметил Фредерик. — Можно встретить и настоящего человека. Ты еще найдешь себе хорошую девушку. А о той, в Абердине, забудь, такие не для тебя.

На хуторе только что уселись за ужин, девушки сразу же поднялись, уступая место морякам.

— Мы скоро пойдем, мы не хотим есть, — сказал Ивар. — Пришли попрощаться, уходим в море, и времени у нас мало.

Он протянул руку отцу, но в ту же минуту его чуть не повалила Альфхильд, обнявшая его сзади обеими руками за шею. Он попытался ласково вырваться, но тщетно: она висела у него на шее и что-то шептала.

— Нет, тебе нельзя с нами, пока война не кончится, — сказал Ивар. — А тогда мы все усядемся в самолет и полетим на Северный полюс.

— Ну-ну, Альфхильд, — Магдалена потянула сестру к себе, — попрощайся с Иваром и Фредериком. Не надоедай им. Вот твой ксилофон! Поиграй нам!

Альфхильд, улыбаясь, хлопнула сестру по спине, взяла ксилофон и уселась с ним на полу.

Ивара и Фредерика не отпустили, пока они не выпьют по чашке кофе. Ивар налил водки отцу. Старик пил маленькими глотками. Он крепко держал стакан, стараясь не пролить ни капельки, и каждый глоток сопровождал пожеланиями удачи, и счастья, и божьей милости, и благословения.

Ивар наблюдал за ним. Отец всегда был такой — слабый, беспомощный, женоподобный, богобоязненный, преувеличенно благодарил за всякую малость. Ивар подумал о матери, он хорошо ее помнил, хотя ему было всего пять лет, когда она умерла. Она была полной противоположностью мужу — крупная и сильная, добрая и терпеливая со своими детьми, но угрюмая и неприветливая с посторонними. Да, разные они были люди и по характеру и по происхождению. Он — сын бедняка, она — дочь богатого крестьянина. Но была счастлива их совместная жизнь. А плод этой жизни, плод их труда — хутор Кванхус, с его картофельным полем, лугом, скотиной. Мирный укромный уголок, счастливый уголок. Когда ты в море, он кажется раем.

Ивар схватил стакан и выпил. Почувствовал легкое прикосновение чьей-то руки к плечу, обернулся. Это была Лива. Наклонив голову, она прошептала:

— Пойдем со мной, Ивар, мне надо тебе что-то сказать!

Он поднялся и вышел за сестрой из дому. Лива, отвернувшись, тихо проговорила:

— Прости меня, Ивар. Мне давно хотелось поговорить с тобой, но я не решалась, не знала, как ты к этому отнесешься. Я так боюсь за тебя, Ивар, я часто молюсь, чтобы тебе было хорошо и чтобы ты обратился к Иисусу, пока не поздно! Близок час, мы должны быть готовы и держать светильники зажженными! Ты должен обратиться к нему! Слышишь! Я не хочу, чтобы мы были навеки разлучены, я не могу вынести этой мысли!..

«Этот парень сам свихнулся и доброй Ливе заморочил голову», — сердито подумал Ивар о пекаре Симоне. Он ответил пожатием на пожатие сестры и спокойно сказал:

— Не бойся за меня, Лива. Вернемся в дом.

— Не сердись, — сказала Лива. — Я должна была тебе это сказать. Я не могла не исполнить того, чего бог требовал от меня. Я буду по-прежнему молиться за тебя, за Фредерика, за вас всех…

Ивар ласково толкнул ее локтем.

— С нами все будет в порядке, старушка, — улыбаясь, сказал он. Лива сама не удержалась от улыбки. Она взяла брата под руку, и они вернулись в дом.

Фредерик наполнил стаканы, теперь уже на прощание. Лива и Магдалена немного проводили мужчин, они шли обнявшись, все вчетвером. Взошла луна. В мутном, туманном воздухе она казалась старой, бледной медузой. Магдалена развеселилась от вина, она поцеловала и брата, и Фредерика. Взяв их снова за руки, сделала несколько танцевальных па и запела:

Мужчины затянули припев к старому танцу моряков:

Ивар и Фредерик шли молча, Фредерик опирался на руку Ивара. Он против обыкновения выпил лишнего и нетвердо держался на ногах. Приближаясь к кладбищу, Ивар прибавил шагу, надеясь, что Фредерик хоть на этот раз не зайдет туда. У Фредерика была привычка прощаться с могилой своих родителей каждый раз, когда он уходил в море, и почему-то повелось, что Ивар всегда составлял ему компанию. Так произошло и сейчас, помешать этому было невозможно. Дорога шла мимо кладбища, Фредерик остановился у калитки и обнажил голову. Затем, как-то странно и жалко сгорбившись, открыл калитку.

Они прошли друг за другом по длинной аллее, вдыхая печальный кладбищенский запах увядших цветов. Ивар терпеть не мог этот запах.

Могила родителей Фредерика с маленьким, обросшим мохом памятником заросла травой. Фредерик наклонился и прошептал несколько фраз, из которых Ивар уловил только слова «вечный покой». С этим было покончено, и они поспешили к выходу. Деревья вдоль дороги выступали из тумана одно за другим, словно часовые, обязанные засвидетельствовать, что Фредерик выполнил свой долг. Только закрыв калитку, Фредерик выпрямил спину и снова стал самим собой.

На верхней палубе «Мануэлы» столпились моряки, несколько человек как будто бы стояли на коленях, Ивар и Фредерик ясно различили голос Оппермана:

— О нет, это безнадежно, он совсем умер!

— Что за черт? — прошептал Ивар.

— Обезьянка! — выкрикнул Фредерик и помчался вперед.

Он угадал. Мертвая обезьянка лежала, скрючившись, на палубе.

И тут произошло нечто необычное. Фредерик разразился грязной, забористой руганью, никто и не подозревал, что он способен произносить такие слова. Он схватил застывший трупик, размахивал им, как дубинкой, и обвинял кока в том, что тот отравил обезьянку.

— Ты ее терпеть не мог, Элисер, вот в чем дело, потому что ты сукин сын, хоть и прикидываешься добрым христианином! Ты накормил ее крысиным ядом или еще какой-нибудь дрянью. Ты мне завидовал, а ведь она приносила счастье всему экипажу.

Никто ему не возражал. Все были потрясены припадком бешенства у обычно миролюбивого старшины, надо подождать, пока он пройдет. Всем было жаль обезьянку, все ее любили. Кок наклонил голову и глубоко вздохнул. Он не давал зверьку ничего вредного, и Фредерик это поймет, когда они спокойно побеседуют вдвоем.

Поток ругательств Фредерика прекратился из-за отсутствия возражений. Тогда Опперман проговорил громко и отчетливо как бы от имени всех собравшихся:

— Ты купить новую обезьянку, Фредерик, я платить.

Раздалось фырканье, подавленные смешки, и это снова вызвало гнев Фредерика. Повернувшись к Опперману, он прошипел:

— Не все в жизни можно купить за деньги, мистер Опперман!

Опперман улыбнулся, хотел что-то возразить, но Фредерик его опередил. Слова вылетали у него изо рта, словно камни из пращи:

— Заткни глотку, грязный пес, паршивый иностранец, мерзавец, бабник! Слышишь, что я говорю, хам ты эдакий. Убирайся отсюда, тебе не место на судне среди честных людей!

Поднялся ужасный, оскорбительный хохот. Ивар покосился на Оппермана и с изумлением увидел, что и он смеется. Он ничуть не был обижен. А если кто и обижен, причем до глубины души, так это Фредерик. Он издал звук, похожий на рыдание, и стал пробиваться через толпу, держа обезьянку под мышкой. Те, к кому он приближался, переставали смеяться, и приступ хохота постепенно утих.

— Какой ужасный гнев! — сказал Опперман. — Жаль Фредерик, бедный Фредерик, потерял любимец!

Впервые в жизни Ивар почувствовал нечто вроде восхищения Опперманом. Любой другой на его месте неизбежно стал бы объектом насмешек. Он бы вспылил, поступил опрометчиво. А Опперман — нет. Маленький, расфранченный, как клоун, он стоял среди моряков и выражал сердечное соболезнование человеку, который только что так безжалостно его обругал.

Вскоре «Мануэла» отчалила от берега.