В страну итальянцев когда б терпеливо

Искал ты посланцев разумных на диво,

Способных лукавить, в суждениях — зрелых,

Чтоб каждый прославить, увидев, хотел их, —

Тогда бы ты славы заслуживал вящей,

Мой град величавый, над морем стоящий,

Который красою и честью сравниться

Сумел бы с любою латинской столицей.

Но ежели кто-то, приверженный к злату,

Поедет с охотой — но только за плату,

Про общее дело совсем забывая,

Открыто и смело напомню тогда я:

Достоин несчастий, обижен судьбою

Тот город, где власти — с пустой головою.

Бери, человек, что захочешь, бери же!

Что делать! Свое нам дороже и ближе.

Ведь если бы взял свои горести каждый

И в общую кучу свалил их однажды,

Нам стало бы ясно, что мы оплошали,

Все горести наши с чужими смешали,

И каждый бы думал, забыв о покое:

Вернуть бы назад лишь свое — не чужое!

Мой ненавистник злой, ты, завистью взбешенный,

Написанное мной хулишь, неугомонный.

Пускай в стихах моих слова не сохранились,

Которыми других времен певцы гордились:

«О розочка моя, бесценное колечко,[140]

О девочка моя, влюбленное сердечко,

Веночек золотой, о ясное светило,

Покинут я тобой, меня ты разлюбила».

Упрям ты и не нов, а наше поколенье

Находит для стихов иные украшенья.

Как сад теряет вдруг цветочное убранство,

Ничто, ничто вокруг не знает постоянства.

И слов удел таков: ведь старыми умами

Ценилось много слов, почти забытых нами,

Которые ж теперь поэт искусный ценит,

Потомство, мне поверь, отвергнет иль изменит.

Весь этот мир, судьбе неведомой подвластный,

Все до конца в себе меняет ежечасно.

Так вот, чтоб избежать хулы певцов нещадной, —

Собравшись их ругать, подумай-ка изрядно.