О души мудрые и непростые,

Стремящиеся в гору, к вышней дали, —

Как если бы до вас не пролагали

Туда следов паломники иные, —

Для вас родятся лавры золотые;

Вы по морским пространствам разбросали

Передо мною паруса большие;

Вы имя сладостное в них вписали

Божественного моего Сеньора, —

Ведь сей сюжет минует ухищренья

И сам собой достигнет неба вскоре…

Лишь мой напев, исполненный смиренья,

О Господин, дойдет к тебе не скоро;

Он слишком тих, он глохнет в общем хоре.

Звезда моя сурова. Но, признаться,

Мой граф — суровей. От меня всечасно

Бежит он прочь. Когда ж другие тщатся

Меня пленить, мне это не опасно.

Проклятие — в меня влюбленным страстно!

Я пред надменным жажду преклоняться,

Смиренна — с не желающим смиряться.

Люблю того, кто смотрит безучастно.

В негодованье он меня приводит!

Другие — мир, довольство мне готовят,

Но лишь за ним душа моя стремится.

И все в любви навыворот выходит:

Бесчестье — чести гордо прекословит,

Смиренный — плачет, злобный — веселится.

Не диво ль? — Счастье было мне подвластно,

Когда меня то боль, то нега ждали,

То мрак, то свет передо мной вставали,

И было небо то черно, то ясно.

(Ведь луг любви, цветущий сладострастно, —

Что́ мог бы он узнать об идеале,

Когда бы в счастье не было печали

Любовным несуразицам согласно!)

А нынче здесь — раздолье травам сорным,

Шипам да сучьям мертвенно-проворным,

Где вьются гады, злы и ядовиты…

Пришло безверье, радость изменила,

Мечту о счастье — скорбь искоренила.

И все причины в этом сердце скрыты.

Тоскующая, плача о злосчастных

Грехах моих, о праздности сердечной,

О жизни суетной и быстротечной,

Прошедшей в ослепленьях сладострастных,

К Тебе, кто терпит небу непричастных,

Кто снег дыханьем растопляет вечный,

В пух обращает груз бесчеловечный

И в каждом теплит искру сфер прекрасных, —

Взываю: низойди, подай мне руку!

Из бездны выведи, откуда тщетно

Хочу подняться! — Ибо за кого же,

Как не за нас, ты принял крест и муку!

О сладостный, любимый беззаветно, —

Не дай погибнуть мне, великий боже!