Страдающая лань с открытой раной,

испачканной землею и травой,

ты ищешь воду чистого истока

и дышишь сдавленно, клонясь главой

на грудь, залитую струей багряной;

красу твою унизить — много ль прока!

Стократ рука жестока,

спешащая проткнуть

белеющую грудь, —

рука, которой боль твоя — услада,

когда твой нежный друг, твоя отрада,

вовеки не поднимется с земли —

застывшая громада,

чью грудь ножи охотничьи нашли.

Вернись, вернись в долину, к той поляне,

где друг твой гиб, чтоб ты спаслась в лесу,

не знал он, что и ты — над бездной черной.

Ты принесешь ему свою красу,

чтобы забыться в роковом тумане,

что наслан грубою рукой проворной.

Уже на круче горной

вовек не зазвучит

привольный гул копыт,

вам отказали небеса в защите,

и звезды были глухи к вам в зените,

дозволив, чтобы злой простолюдин

творил кровопролитье,

гоня безвинных средь немых равнин.

Но — право! — не кропи кровавым соком

траву из раненой твоей груди,

страданьем и любовью истомленной.

Ты, бегом изнуренная, приди

к ручью, чтоб сломленный твой дух потоком

омыть, что рассекает дол зеленый.

Олень окровавленный,

чью жизнь затмила мгла,

чтоб ты спастись могла, —

признайся, не был он любим тобою,

и раз он пал, чтоб ты была живою —

живи и тем ему любезной будь,

чтобы тоской слепою

и острой болью не терзало грудь.

Где дни, когда на солнечных полянах,

как нежные в разлуке голубки,

вы порозну в лесной глуши бродили,

пушистым лбом касаясь у реки

фиалок, мирта, сочных трав и лилий!

Увы, навек уплыли

те дни, когда ваш зов

был тяготой лугов,

печаля дол, богатый и счастливый,

где Тахо, ясный и неторопливый,

бежал, призывы трубные ловив,

доколе мглой тоскливой

смерть не затмила благодатных нив.

Уже недвижимо оленя тело,

в нем ужас воплощен, хотя оно

еще вчера чащобу украшало.

И ты, чье сердце ужаса полно,

в агонии смыкаешь взор устало,

затмение настало,

уже вас смерть свела,

и дивные тела —

желанная добыча алчной страсти —

любовью вечной венчаны в несчастье,

ее венец — награда беглецам,

в ее верховной власти

и в смерти дать победу двум сердцам.

Напев, чей замысел словами стал,

о лани, павшей от жестоких жал

ловца, чье сердце не смягчила жалость,

среди лесов и скал, —

лети, напев, а мне рыдать осталось:

был славы свет, но мрак его застлал!