Как сладко спать и сознавать одно:

все то, что видишь, — сказка, небылица,

как сладко упиваться тем, что снится,

и ждать, что счастье будет продлено!

Как сладостно беспамятство — оно

моим желаньям позволяет сбыться,

но, как ни сладок сон, душа томится,

что вскоре ей очнуться суждено.

Ах, если б не кончались сновиденья

и сон мой был бы долог и глубок!

Но неизбежна горечь пробужденья.

Лишь в снах я счастлив был на краткий срок:

что ж, пусть в обманах ищет утешенья,

кто наяву счастливым стать не смог.

Зачем любовь за все нам мстит сполна:

блаженство даст — но слезы лить научит,

удачу принесет — вконец измучит,

покой сулит — лишит надолго сна,

лишь в плен захватит — схлынет, как волна,

лишь сердцем завладеет — вмиг наскучит,

подарит счастье — все назад получит?

Неужто впрямь двулична так она?

О нет! Амур безвинен; вместе с нами

горюет он, когда придет беда,

и плачет, если нас терзают муки.

В своих несчастьях мы повинны сами;

любовь, напротив, служит нам всегда

подмогой — и в печали и в разлуке.

Я жив еще, хоть жить уже невмочь,

хоть вслед мне — хохот и насмешки злые;

влачу, как цепи, годы прожитые,

сиянью дня предпочитаю ночь,

но даже мрак не в силах мне помочь:

усталый ум рождает сны дурные;

порой зову друзей, как в дни былые,

но чаще, заскучав, гоню их прочь.

Невзгоды, на пути моем маяча,

свой страшный круг сжимают все тесней;

душа о бегстве помышляет, плача, —

я был бы рад последовать за ней,

когда б любовь, привычка и удача

не помогали мне в беде моей.

Душа моя со мной играет в прятки

и лжет, рисуя все не так, как есть;

я с радостью приемлю фальшь и лесть,

хоть изучил давно ее повадки,

и сторонюсь, храня обман мой сладкий,

того, кто мне несет дурную весть;

я знаю сам — невзгод моих не счесть,

но лучше думать, будто все в порядке.

Таким смятеньем разум мой объят,

что, вмиг забыв о гибельном уроне,

чуть стихнет боль, спокоен я и рад.

Жизнь ускользает между рук; в погоне

за ней, хватаю жадно все подряд —

но только пустота в моей ладони.

Встревожен шкипер небом грозовым,

но стоит солнцу вспыхнуть на просторе,

он все тревоги забывает вскоре,

как будто почва твердая под ним.

И я плыву по волнам штормовым:

любовь моя бездонна, словно море;

но, лишь на краткий миг утихнет горе,

мне чудится, что я неуязвим.

Когда ж на судно вновь свой гнев обрушит

свирепый вихрь, вздымая гладь валами,

моряк дает обет не плавать впредь

и замолить грехи в господнем храме —

ведь лучше землепашцем быть на суше,

чем властелином в бездне умереть.

Отраден миг, когда светлеет снова

ненастьем затемненный небосвод,

приятен солнца пламенный восход,

зардевший после сумрака ночного,

и скорбная душа моя готова

в часы отдохновенья от забот,

отторгнув груз страданий и невзгод,

воспрянуть, словно после сна дурного.

Но вновь тревожусь — ведь известно мне:

за временное исцеленье это

платить придется — и платить немало.

Любой, кто путешествовал по свету,

смог убедиться: тяжела вдвойне

дорога после краткого привала.

Легавая, петляя и кружа,

несется с лаем по следам кровавым,

пока олень, бегущий от облавы,

на землю не повалится, дрожа.

Так вы меня травили, госпожа,

такой желали смерти мне всегда вы;

гонимый гневом яростным, неправым,

до крайнего дошел я рубежа.

И снова вы терзаете и рвете

сплошную рану сердца моего,

где всюду боль кровоточащей плоти.

Верны своей безжалостной охоте,

вы истязать намерены его

и уязвлять, покуда не убьете.