Час царице воссиять!
Феб на отдых отошел,
Так войди в чертог и сядь
На серебряный престол.
Как ты Гесперу[370] мила,
Превосходна и светла!
Гея, зависть отгони,
Тенью твердь не заслоняй:
Чистой Цинтии[371] огни
Озарят небесный край —
Ждем, чтоб свет она лила,
Превосходна и светла.
Лук жемчужный и колчан
Ненадолго позабудь
И оленю средь полян
Дай хоть малость отдохнуть;
День в ночи ты создала,
Превосходна и светла!
Посмотрите! Любимой моей
Несется колесница
С цугом горлинок и лебедей,
А Купидон — возница.
Ей — всех смертных умиленье
И поклоненье,
И, узрев ее облик, любой,
Очарован красой,
Возглашает священный обет:
В вихре бурь, в лязге сеч ей стремиться вослед.
При огне золотистых кудрей
Тусклей Любви светило,
И сиянье прекрасных очей
Мир страсти озарило!
Не найти конца отраде
В едином взгляде,
Слов, достойных воспеть ее, нет!
И чела ее свет
Торжествует, вселенной лия
Всеблагое начало стихий бытия.
Вы видали лилей белизну,
Не тронутых рукою?
Вы видали снегов пелену,
Не смешанных с землею?
Осязали мех соболиный,
Пух лебединый?
Обоняли шиповника цвет по весне
Или нард на огне?
Услаждала вас улья казна?
Столь бела, столь нежна, столь прелестна она!
Взгляни: в стекле запаян, тонкий прах
Давно остыл.
Влюбленным, что от горестей зачах,
Он раньше был.
Он к милой льнул, что к свечке мотылек,
Но взор ее страдальца сжег.
И в смерти решено судьбой,
Как в жизни злой,
У пылких отнимать покой.
Ты о трудах, лентяй,
Припоминал давно ль?
Коль спит ученость, знай:
Ей смерти ожидай.
Безделье — злая моль,
Что ум и мастерство пожрет, лишь ей позволь.
Иссяк ли Аонид
Ручей?[375] Иль Кларий сам
Струнами не звенит?[376]
Иль оттого молчит
Хор нимф по всем лесам,
Что оскорбляет их сорок несносный гам?
Коль потому ты нем,
То не без правоты;
Умам великим всем
Почета ждать зачем?
В том силу черпай ты,
Что добродетели цветут без суеты.
Пусть жадная плотва
Кидается к крючкам,
Где громкие слова
Насажены едва —
Они, присягу дам,
Достойны жалости с презреньем пополам.
Вдохни же в лирный строй
Сынов Япета пыл,
Моли, гремя струной,
Чтоб Аполлон благой
Вновь на квадриге взмыл
И пламя новое, как встарь, нам подарил.
И в век жеманный наш,
Что чужд правдивых слов,
Ты ль сцене-шлюхе паж?
Будь, не впадая в раж,
О важном петь готов
Вдали от волчьих морд и от копыт ослов.
Ни к этой книге, ни к тебе, Шекспир,
Не мыслю завистью исполнить мир,
Хотя твои писанья, признаюсь,
Достойны всех похвал людей и муз.
То правда. Но по этому пути,
Хваля тебя, я б не хотел идти,
А то пойдет невежество за мной,
Ничтожный отзвук истины живой,
Иль неразумная любовь, чей ход
Лишь наудачу к правде приведет,
Или коварство, чьи стремленья злы,
Начнет язвить под видом похвалы.
В том вред, как если сводня или б…
Решилась бы матрону восхвалять,
Но ты для них навек неуязвим,
Не жертва их и не обязан им.
Начну же: века нашего Душа,
С кем наша сцена стала хороша,
Встань, мой Шекспир! К чему в тиши могил,
Где Чосер, Спенсер, Бомонт опочил,[378]
Теснить их, чтобы кто-то место дал?
Ты памятником без могилы стал.
Ты жив еще, покуда жив твой том
И мы для чтенья снабжены умом.
Тебе искать я место не примусь
Меж славных, но несоразмерных Муз.
Будь нужен ты для наших лишь годов,
Тебе б найти я равных был готов,
Сказав, как Лили с Кидом ты затмил
И Марло,[379] что исполнен буйных сил.
Нет, хоть запас твоей латыни мал,
А греческий еще ты меньше знал,[380]
Тебя равнять с другими мне претит.
Пускай Эсхил, Софокл и Еврипид,
Пакувий, Акций, Сенека[381] придут
И слушают, как сцену сотрясут[382]
Твои котурны; а надень ты сокк[383] —
И кто б тогда с тобой сравниться мог?
Эллада дерзкая и гордый Рим
Померкли пред умением твоим.
Ликуй, моя Британия! Твой сын
Над сценами Европы властелин.
Не сын он века, но для всех времен!
Порой расцвета муз, как Аполлон,
Он к нам пришел наш слух отогревать
Иль, как второй Меркурий, чаровать.[384]
Была горда сама Природа им,
Наряд из строк его был ей любим:
Он так хитро и соткан был и сшит,
Что ей талант иной не угодит.
Шутник Аристофан, задира-грек,
И Плавт с Теренцием[385] ушли навек:
Они в забвение погружены,
Как будто не Природой рождены.
Но здесь одна ль Природа? Нет, права,
Шекспир, есть также и у мастерства.
Пусть сотворен Природою поэт,
Но все ж Искусством выведен он в свет.
Кто стих живой создать желает, тот
Пусть, не жалея, проливает пот
(Как ты), вздувая в горне жар огня,
По наковальне Муз вовсю звеня,
Иль вместо лавров стыд познает он!
Прямой поэт и создан и рожден —
Таков ты был! Живут черты отца
В потомстве — так, не ведая конца,
Шекспира ум и нрав живет в веках
В законченных, отточенных строках,
И каждая в могуществе своем
Грозит невежеству, тряся копьем.
О нежный лебедь Эйвона![386] Как мил
Твой вид среди потоков наших был,
А твой полет над Темзой, дивно смел,
Элизу с Яковом пленить сумел!
Но вижу я: взойдя на небосвод,
Твое светило нам сиянье льет.[387]
Звезда поэтов, ярче нам сияй
И наш театр зачахший оживляй:
Ушел ты — и ему надежды нет
На луч в ночи, когда бы не твой свет.
Мне ль в лета юные мои
Судить о Смерти и Любви?
Но я слыхал, что стрелы их
Опасны для сердец людских;
Нас одинаково разят
И жар Любви, и Смерти хлад —
Они, хоть облик их не схож,
Готовят нам одно и то ж.
Губительна любая часть —
Быть взорванным иль в бездну пасть;
Ударит гром, плеснет волна —
А пагуба от них одна;
И так равны Любви огонь
И Смерти хладная ладонь,
Но все ж Любви способен пыл
Мороз прогнать из тьмы могил.