На маленькой станции собрались пионеры — весёлые, оживлённые, с чемоданами и рюкзаками. Они ждут поезд и поют песни. Вокруг них взволнованные родители. Многие пришли целыми семьями: тут и мать, и отец, и бабушка, и младшие братья и сестры. Ещё бы! Такое случается не каждый день: ребята едут в Пхеньян! Родители провожают их торжественно, словно героев на великий подвиг. Раньше-то и слыхом не слыхали ни о каких экскурсиях, а тут — нате пожалуйста, едут…

И только матери Мёнгиля нет: очень уж много у неё дел. Мёнгиль, впрочем, не слишком огорчен: они попрощались дома. Зато по перрону бегает тётушка Хван — нарядная, нарумяненная. Вот она снова в самой гуще провожающих.

— На-ка тебе деньжат на дорогу,— громко говорит она и суёт Чхонёну в карман деньги: пусть все видят, какая она заботливая!

Чхонён густо краснеет.

Тут же старый Токпо. Он притащил внуку здоровенный кусок ттока. Муниль не очень любит тток, но берёт: не может же он обидеть деда.

Наконец к перрону, пуская белые клубы дыма, подходит поезд. Ребята шумно влезают в вагон, раздаётся длинный гудок, и поезд идёт на север…

Поезд шёл вперёд и вперёд. Покачивались вагоны, чуть постукивали на стыках колеса. За окном мелькали деревни. На полях работали тракторы, трепетали на ветру разноцветные флажки — над многими участками шефствовала молодёжь.

Учитель Чансу оживлённо рассказывал:

— Смотрите, ребята, вон там, вдали, будто муравьиные ходы на полях… Это оросительные каналы. Урожай в нынешнем году богатейший — сто лет ничего подобного не было! Видите, кончается одна оросительная система — начинается другая. И так всюду… А вон комбайн. Машины теперь и сеют и убирают. Людей освобождают от тяжкого труда…

Ребята слушали учителя и ехали под весёлый перестук колес в новый, неизвестный им мир.

— Учитель, а правда, что в деревнях делают теперь лекарства из морских водорослей?

Чудной вопрос Муниля вызвал общий хохот: очень уж он был неожиданным. Но Муниль знал, о чём говорит.

— Нечего смеяться,— сказал учитель, не сумев, однако, сдержать улыбку.— Уже сейчас химия помогает деревне. Скоро не одни только водоросли, все отходы будут использовать…

Бывает так: бросишь камешек в пруд, и пойдут от него круги по воде — всё шире и шире. Так и рассказ учителя. Ребята не могли уже остановиться. Перебивая друг друга, говорили они о том, что будет в Сингване, о том, кем они станут. Кёнпхаль, размахивая руками, кричал, что непременно выучится на тракториста, хотя прежде собирался работать механиком; Муниль сказал, что будет агрономом, а раньше спал и видел себя писателем. Мёнгиль не принимал участия в спорах, но про себя решил, что во всех случаях останется в деревне, а кем станет, там будет видно.

Молчал и Чхонён. Он смотрел в окно и думал, что все эти мечты не для него. «Эх, если бы я мог стать техником!..» Он повернулся и поглядел на ребят. Какие они счастливые! Он отдал бы всё на свете, если бы смог оказаться на их месте!.. Чхонён вздохнул и снова повернулся к окну. Даже путешествие не могло развеять его мрачные думы. Как тогда, в больнице, после ухода матери, глухая тоска словно льдом сковала ему грудь…

К вечеру стало тихо. Ребята угомонились. Одни сидели, негромко беседуя, другие читали. По радио передали последние известия. Потом заиграла тихая музыка. Пхеньян был уже совсем близко.

К Чхонёну подошёл Мёнгиль с пакетом в руках:

— О чём ты всё думаешь?

Чхонён вздрогнул: он словно пробудился от глубокого сна.

— Ешь! — Мёнгиль протянул другу пакет с конфетами.

Подошли Кёнпхаль и Муниль. Им, как всегда, не сиделось на месте. Они без конца слонялись по коридору, выходили в тамбур, болтали и спорили.

— Подъезжаем! — набив рот конфетами, возбуждённо сказал Кёнпхаль.

— Интересно, какой он, Пхеньян? — прищурился Муниль: вечно он важничал!

Чхонён улыбнулся: с друзьями ему сразу становилось легче.

— Пхеньян! — объявил проводник.

Мальчишки засуетились, надевая рюкзаки.