Как дело измены, как совесть тирана,

        Осенняя ночка черна…

Черней этой ночи встает из тумана

        Видением мрачным тюрьма.

Кругом часовые шагают лениво,

        В ночной тишине то и знай,

Как стон, раздается протяжно, тоскливо:

        «Слу-шай!..»

Хоть плотны высокие стены ограды,

        Железные крепки замки,

Хоть зорки и ночью тюремщиков взгляды

        И всюду сверкают штыки,

Хоть тихо внутри, но тюрьма не кладбище,

        И ты, часовой, не плошай:

Не верь тишине, берегися, дружище:

        «Слу-шай!..»

Вот узник вверху за решеткой железной

        Стоит, прислонившись к окну,

И взор устремил он в глубь ночи беззвездной,

        Весь словно впился в тишину.

Ни звука!.. Порой лишь собака зальется,

        Да крикнет сова невзначай,

Да мерно внизу под окном раздается:

        «Слу-шай!..»

«Не дни и не месяцы — долгие годы

        В тюрьме осужден я страдать,

А бедное сердце так жаждет свободы, —

        Нет, дольше не в силах я ждать!..

Здесь штык или пуля — там воля святая…

        Эх, черная ночь, выручай!

Будь узнику ты хоть защитой, родная!..»

        «Слу-шай!..»

Чу!.. Шелест… Вот кто-то упал… приподнялся…

        И два раза щелкнул курок…

«Кто идет?..» Тень мелькнула — и выстрел раздался,

        И ожил мгновенно острог.

Огни замелькали, забегали люди…

        «Прощай, жизнь, свобода, прощай!» —

Прорвалося стоном из раненой груди…

        «Слу-шай!..»

И снова все тихо… На небе несмело

        Луна показалась на миг.

И, словно сквозь слезы, из туч поглядела

        И скрыла заплаканный лик.

Внизу ж часовые шагают лениво;

        В ночной тишине то и знай,

Как стон, раздается протяжно, тоскливо:

        «Слу-шай!..»